Романовы. Преданность и предательство

При близких взрывах Михаил даже не склонял голову, и штабс-ротмистр чуть подпрыгивал, дабы показать, что его голова тоже на уровне головы великого князя под градом осколков и комьев земли.

– Ваше Императорское Высочество, побереглись бы, – пытался увещевать он.

Михаил на это отвечал, вполоборота указывая на поднимавшихся во весь рост при его приближении горцев:

– Ротмистр, и как вы себе это представляете? Давайте вперёд, готовьте коня, сам в атаку поведу. Пора остановить эту венскую оперу… Татарский полк со мной и чечены.

– Уфф… – представил себе эту атаку штабс-ротмистр.

* * *

Конная лава «дикой дивизии» с гиканьем устремилась сквозь метель на позиции врага. Взрывы шрапнели косили всадников. Но общая масса лавы неуклонно приближалась к окопам противника и главное – к его батареям. Опоздавшему к атаке полковнику Юзефовичу в бинокль было видно, как некоторые артиллерийские расчёты неприятеля уже бросили свои орудия и убегают. Одно его успокаивало – не деревню берут, значит, не растекутся по улицам за военными трофеями, оставив без опеки великого князя.

Юзефович не сразу заметил, как конь Михаила Александровича упал вместе с наездником. Ротмистр, следовавший рядом, спрыгнул с коня, с ужасом наклонился над великим князем. Тот, похоже, был без сознания.

– Ваше Императорское Высочество! Михаил Александрович!.. – начал почти заклинать офицер.

Горцы же, увидев упавшего с конём командира, бросились не на помощь ему, а сразу же мстить, что означало – пленных в этом бою не будет.

– Ваше Императорское Высочество!

Михаил сначала удивлённо открыл глаза, как всякий человек, который не верит, что в него могут попасть, но быстро пришёл в себя.

– Коня! – крикнул он так, что штабс-ротмистр отпрянул.

– Что – коня? – изумился ординарец.

– Коня убило, давай твоего, атаку надо продолжить.

Встал и тут же схватил коня ротмистра под уздцы. Прыгнул в седло и устремился сквозь пургу вслед за другими всадниками, что уже вовсю мстили несчастной австрийской батарее, офицеры и солдаты которой тысячу раз пожалели, что переполнили своей стрельбой чашу терпения отважных горцев. Они только сейчас поняли, почему эту дивизию называют «дикой».

Юзефович увидел, как ротмистр-ординарец озадаченно смотрит вслед ускакавшему великому князю, а сам подумал о том, какой же рапорт ему придётся составлять, если придётся…

* * *

Но хоть Михаил Александрович был неробкого десятка – хороший наездник, спортсмен и стрелок, все штабные изо всех сил старались не давать ему возможности участвовать в открытом бою и под всяческими предлогами удерживали подальше от передовой. Потому и в петроградских салонах мало верили в подвиги великого князя, которого после нескольких представлений всё же наградили орденом Святого Георгия 4-й степени. Ходатайствовал о награждении генерал Брусилов и, как человек дальновидный, привлёк к этому совет георгиевских кавалеров, которому император отказать не мог. До этого государь отказывал по той простой причине, что награждать родственников считал весьма сомнительным для Дома Романовых делом. А родственники, и без того недовольные Николаем Александровичем, перемывали ему кости в элитных салонах и даже не гнушались одарить какой-нибудь пусть и ложной, но компрометирующей информацией прессу. Природную доброту и христианское терпение императора они принимали за его слабость.

Первоначально во главе этой фронды стоял внук императора Николая Первого и дядя нынешнего – великий князь Николай Михайлович. Недаром его прозвали Филипп Эгалите, в честь герцога Орлеанского, который поддержал Французскую революцию, но свой путь закончил на плахе. Его взгляды и открытая убеждённость в необходимости перехода к парламентской монархии пугали даже его сторонников из «великокняжеской фронды». Он, помимо прочего, предсказывал печальные последствия войны для всех европейских монархий. А так как слыл человеком умным и незаурядным историком, то к нему прислушивались. Его сторонники собирались в петербургском яхт-клубе. Другой такой салон открыла и содержала супруга брата царя Наталья Сергеевна Брасова, которая умело пользовалась своей красотой и любовью общества. Быть в центре внимания, царить в кругу элиты всегда было её мечтой и важнейшей целью в жизни. Зимой 1915 года салон Натальи Сергеевны Брасовой процветал. Публика в нём собиралась весьма разношёрстная: от творческой интеллигенции до князей императорской крови. Чем дальше, тем больше этот салон превращался то ли в стан, то ли в притон оппозиции императору и его семье. На столах там всегда находилось место для либеральных газет, подвыпившие лицедеи карикатурно изображали монарха и его супругу, не называя, конечно, имён, графоманы читали обличительные стихи, а размалёванные певички и куплетисты надрывали горло со сцены. Бывали там и настоящие актёры, и большие голоса России, и тогда весь зал, позабыв о своих идейных расхождениях, погружался в уважительную тишину. Даже шампанское в бокалах, казалось, не смело пениться.

Но в этот вечер таких звёзд в салоне супруги великого князя не случилось. В сторону престарелой певицы, что вяло тянула из-под веера нудный романс о безответной любви, никто и не смотрел. Потому компания трёх сыновей Марии Павловны – Кирилла Владимировича, Андрея Владимировича и Бориса Владимировича, а также великого князя Дмитрия Павловича, князя Феликса Юсупова и Освальда Райнера предавалась неспешной беседе о своём… о судьбах России. Это на людях и для газетчиков они говорили об устройстве госпиталей и снабжении армии, о помощи Красному Кресту или приютах для детей погибших воинов. Между собой они говорили только о своём понимании правильного управления огромной страной под названием Россия. Кстати, присутствие в таких компаниях иностранца, инициативного или штатного шпиона во все времена было просто необходимым атрибутом и практически гарантией качества оппозиционных настроений. А беседа нынче началась с плохого пения…

– Довелось мне когда-то побывать на концерте покойной Вяльцевой. Это, надо вам сказать, и голос, и красота в одном теле. За такую можно стреляться, – поморщился, глядя на певичку, ловелас Борис Владимирович.

Кирилл Владимирович с ухмылкой поинтересовался:

– А тебя не за такую хотели расстрелять?

Великие князья хохотнули. Борис Владимирович вяло отмахнулся, мол, всё давно прошло:

– Не за такую, но тоже ничего. А Вяльцеву жалко, рано ушла. Говорят, муж отдал ей свою кровь – не помогло. И нет ведь покуда такого голоса в России.

Райнер понял, что пора приступать к нужному разговору.

– Россия большая, господа, и красоты, и голосов ещё хватит, если только… – умышленно осёкся он, желая увидеть реакцию своих друзей.

– Что – если, Освальд? – прищурился на друга Феликс.

– Если вы не проиграете войну. Но не только внешнюю. Смею вас заверить, что немцы увеличили финансирование ваших так называемых революционеров. Речь идёт об очень больших суммах. Помимо этого они, да это вы и сами знаете, подарками и просто деньгами давно уже подкупают высоких жандармских чинов.

Дмитрий Павлович невольно напрягся:

– Да они и так на контрабанде жируют! Неплохо бы знать имена этих чинов, Освальд.

Райнер вскинул брови под прямым пробором прилизанных волос:

– Что вам это даст? Но не переживайте – скоро узнаете!.. Думаю, будут громкие дела…

– Ну да… – не дослушав ответа, согласился Дмитрий Павлович. – Наша Аликс обеспечит им алиби по протекции Распутина.

Кирилл Владимирович посмотрел на него с ироничным подозрением, а Феликс Юсупов с ревностью:

– Не можешь простить ей расторгнутую помолвку с Ольгой?

– Да я благодарен ей за это. Ольга предпочла мичмана! Подумать только!.. – ухмыльнулся Дмитрий Павлович.

– И всё же, Ваши Высочества, вам следовало бы подумать о возможных вариантах развития событий. Простите, если, как у вас говорят, я суюсь не в своё дело, со свиным рылом в калашный ряд… – продолжал ползучее наступление Райнер.

Юсупов, расчувствовавшись, накрыл своей ладонью руку английского друга:

– Ну что ты, Освальд, ты наш друг… И… союзник!

– Жаль, что Михаил не смог приехать, – посетовал Кирилл Владимирович.

– Он подвиги совершает, – заметил Борис Владимирович.

– Так мы вроде все воюем… – включился младший и, пожалуй, самый добродушный из трёх братьев – Андрей Владимирович.

Кирилл Владимирович посмотрел на младшего брата с ехидцей:

– Ну, находясь при Генеральном штабе, Андрей, тебе ли говорить. А Миша, говорят, конные атаки лично возглавляет. Во всяком случае один раз точно подтверждён.

Все понимающе улыбнулись. Андрей обиженно замолк, сделал несколько глотков из бокала.

– А я поговорю с Мишей, – загорелся вдруг Дмитрий Павлович, статный и красивый, он вдруг даже возвысился над всеми. – Я поговорю… И помогут нам в этом Ксения и Сандро. Ольге «наша серость» разрешила развод, она теперь его обожает.

«Нашей серостью» великие князья меж собой называли императора.

Андрей Владимирович хмыкнул над своим бокалом:

– Хм… только сейчас пришло на ум, что в слове «обожать» звучит слово «бог»…

Борис Владимирович поправил его:

– Божок…

К столикам князей между тем приближалась элегантной, чуть покачивающейся походкой Наталья Сергеевна Брасова. Кирилл Владимирович, оценивающе глядя на неё, заметил:

– Да вот и Наталья нам поможет…

Дмитрий Павлович бросился к ней навстречу и надолго приложился к её руке, а потом что-то негромко зашептал ей на ухо. Наталье Сергеевне, которая томилась от одиночества и скучала по мужу, судя по всему, внимание Ландыша (как звали красавца-князя в узко-княжеских кругах) нравилось. Нравилось так, что она даже прошептала ему на ухо что-то в ответ.

В это время на подиум вышел вдохновлённый то ли кокаином, то ли алкоголем интеллигент во фраке, которого представили как создателя эпиграмм поэта Вертикольского. Он жеманно поклонился великосветской публике, а кому-то в зале даже помахал рукой:

– Дамы и господа, герои моих эпиграмм безымянны и чисты, яко агнцы, но все их знают, потому что их величины застят высший свет.

По залу прокатился хохоток понимания и одобрения. Воодушевившись, Вертикольский начал задиристым тенором декламировать:

Намедни старец приходилИ лаптем всех благословил,Он вышел прямиком из бани,С божественными словесами,Ведь и графини, и княгини,Ему пророчество помыли.

В зале хихикали… Какой-то купчик первой гильдии, случайно попавший в этот зал, даже пьяно хохотнул. Великие князья холодно смотрели на исполнителя. Они были с ним согласны, но, скорее, предпочли бы видеть этого паяца на эшафоте, чем на сцене. А некоторые всё же понимали, что завтра такое могут начать читать и о них. Но в стихе говорилось о ненавистном им тобольском старце и напрямую никто из Дома Романовых не упоминался, впрочем, как и сам старец.

Свобода слова, что тут скажешь? И какой ещё свободы слова надо народу, если со сцены можно нести такую похабщину?

– А как на пророчества этого старца смотрит Елизавета Фёдоровна? – спросил как бы невзначай Райнер у Дмитрия Павловича о его названной матери.

На холодном мраморном лице великого князя, которому он постарался придать подчёркнуто благородное выражение, проступил румянец негодования:

– Она на него не смотрит! Не на кого там смотреть!

– Простите, Ваше Высочество, – поторопился унять юношеский огонь князя англичанин, – простите великодушно, я спросил лишь потому, что он рядится под некое духовное лицо, а Елизавета Фёдоровна всю себя отдаёт Марфо-Мариинской обители и делам благотворительности.

– Да, это правда, – обмяк Дмитрий Павлович. – Но он такое же духовное лицо, как этот Вертикольский – Шаляпин, – он с презрением посмотрел на сцену.

Взгляд этот заметила Наталья Сергеевна и моргнула распорядителю зала: убери стихотворца со сцены. Не прошло и минуты, как унылая певичка снова затянула что-то о неразделённой любви.

* * *

После убийства губернатора Москвы великого князя Сергея Александровича террористом Каляевым его жена и сестра императрицы Елизавета Фёдоровна фактически приняла монашеские обеты и решила отдать свою жизнь служению благотворительности. В память о муже на месте его убиения в Кремле она установила крест, на котором была сделана надпись из Евангелия от Луки: «Отче, отпусти им, не ведают бо, что творят». И люди, ежедневно проходившие мимо, снимали перед ним головные уборы, читали евангельский текст, творили молитву… Крест этот будет порушен 1 мая 1918 года при личном участии Владимира Ильича Ленина…

Красавица-княгиня, в которую в юности был безответно влюблён германский император Вильгельм, решила умереть для этого мира вместе с мужем. Распродав ценности, коллекции искусства, Елизавета, как могла, сузила своё общение со внешним миром и стала вести аскетический образ жизни. Вместо покойного мужа она возглавила Русское Православное Палестинское общество, а также Русское отделение Красного Креста, что позволило ей в короткие сроки в самом начале войны превратить Москву в столицу госпиталей и лазаретов. Имя великой княгини произносили с благодарностью тысячи раненых и увечных, а размаху её трудов поражался сменивший своего шефа на посту губернатора Москвы Джунковский, от которого не всякий мог дождаться похвалы. И, конечно, главным смыслом жизни Елизаветы Фёдоровны стало обустройство Марфо-Мариинской обители, здания для которой она тоже выкупила на собственные средства. Уж к кому-кому, а к ней не прилипали грязные сплетни, и даже самые левые газеты не решались чернить её имя. За это, как водится, могли и в морду дать.

Светская жизнь её вообще не интересовала. И от церковной, после спора об институте диаконис, который она хотела ввести в Русской Православной Церкви и проиграла, несколько отошла. Потому, когда черногорские княжны Милица и Стана привели ко двору тобольского крестьянина Григория Распутина, которому удавалось унимать боль и купировать приступы смертельной болезни наследника, Елизавета отнеслась к нему более чем прохладно. Зато ей не понадобилось менять своё мнение, как черногоркам, Владыке Гермогену и иеромонаху Илиодору, которые испугались то ли честного признания Распутина в том, что он никакой не пророк, а грешный человек, которому Бог дал некий, непонятный самому сибирскому крестьянину дар, либо, что скорее всего, растущего влияния этого мужика на императрицу Александру Фёдоровну. У неё хватало своих забот, и, конечно, ближе и роднее, чем сомнительные целители, ей были монахи Оптиной пустыни. В конце концов, она сама давно уже поняла, что делать добро «сверху», а потом ещё и собирать никчёмную мирскую славу легко и удобно, но не этого требует её душа, потому и решила быть первой среди равных – сестрой милосердия в обители. Просто делала то, чего требовала и от других: показывать стяжание благодати и служение нуждающимся собственным примером.

Духовником Марфо-Мариинской обители стал отец Митрофан, с которым Елизавета познакомилась заочно, через его книгу «Дневник полкового священника». Единственное, чего добилась Елизавета, пользуясь своим положением, – это принятия особого Устава для обители и создания особого облачения для сестёр, эскизы которого создал большой русский художник Михаил Нестеров. Одежды были не чёрные, монашеские, а серые, более подходящие, по мнению Елизаветы Фёдоровны, к медицинскому служению сестёр и помощи страждущим. Когда Синод отказал ей в учреждении специального института диаконис, она восприняла это спокойно. Хотя тому же епископу Гермогену противостояние неканоническому новшеству вышло боком – его отстранили от Святейшего Синода и выслали. Правда, скорее, так отозвались ему публичные выступления против Распутина.

А ещё у Елизаветы Фёдоровны, так или иначе, оставалась забота о племянниках – Марии Павловне и Дмитрии Павловиче, детях Павла Александровича, шестого сына Александра Второго. Когда она удалилась в Марфо-Мариинскую обитель, Дмитрия забрали к себе в Петербург Николай и Александра. Но потом поползли небезосновательные слухи о порочной связи Дмитрия с эпатажным богатейшим князем Феликсом Юсуповым. Елизавета купила Дмитрию особняк в Петербурге, желая защитить своё имя и имя Ландыша, в слухи о котором ей верить не хотелось. Но и в этом особняке рядом с ним тут же объявился Юсупов. И только в феврале 1914 года у неё немного отлегло от сердца: Феликс женился на дочери Сандро и Ксении – прекрасной Ирине Александровне, хотя против этого брака выступили единым фронтом и вдовствующая императрица Мария Фёдоровна, и сам император. Николай Александрович боялся отдавать скандально известному Феликсу прекрасную дочь своей сестры, руки и сердца которой готовы были добиваться все свободные венценосные женихи Европы.

Но свадьба всё же состоялась… потому что так хотела Елизавета Фёдоровна.

* * *

Елизавета Фёдоровна открыла при обители мастерскую по производству протезов, которых так не хватало и в мирное время. Сама вникала во все детали работы, следила за точностью поставок и выполнением подрядов. Рабочие собирали из деталей костыли, протезы для ног, инвалидные коляски и даже пытались делать особые протезы, имитировавшие кисти рук, о чём особенно просили пострадавшие офицеры.

Почти ежедневно она навещала управляющего, которого сама нашла среди инвалидов. У него не было правой руки, но он отличался добродушным характером и талантом организатора. А у многих его подчинённых не было ног, но остались золотые руки. Всё это общество великолепно ладило друг с другом, работало, как и обитель, с раннего утра до позднего вечера.

Собираясь к сестре и племянницам в госпиталь, она уточнила у управляющего:

– Я выезжаю в Петербург. Всё ли отгрузили, что запрашивали из Царскосельского госпиталя?

– Уже сделано, матушка! Всё уже отправили на станцию и погрузили. И я тут посамовольничал… – управляющий опустил глаза. – Да, Елизавета Фёдоровна, питание работников решил обеспечить прямо здесь. Сёстры с этим помогают, – доложил он.

– Это очень правильно, – обрадовалась великая княгиня, – храни вас Бог. Если в чём-то будут затруднения, сразу телеграфируйте мне.

– Слушаюсь…

2

Премьер-министр Великобритании Герберт Генри Асквит сидел за столом в своём кабинете. Через дубовую столешницу от него расположился пожилой человек в тёмном костюме, с аккуратно подстриженной бородой и застывшим, каким-то мёртвым, но всё примечающим взглядом из-под массивного лба, переходящего в литую залысину. Асквит на всём протяжении разговора ни разу не назвал его по имени, но иногда употреблял слово «лорд» и заметно волновался, беседуя с ним. Казалось бы, гость говорил дружелюбным, мягким голосом, но звучала в нём такая нотка, что премьер-министр не решался даже косвенно возражать ему.

И всё же Асквит порой до предела возвышал голос, пытаясь убедить собеседника:

– Поймите, после вступления Турции в войну Россия потребует свою мечту – Константинополь и контроль над проливами…

Гость снисходительно улыбнулся наивности премьера:

– Так пообещайте. Вместе с французами пообещайте. Обещание ни к чему не обязывает. Пока за интересы Британии воюет русское пушечное мясо, вы даже и не думаете увеличить производство снарядов и закупать их в большем количестве, нежели сейчас.

– Мы подумаем! Но парламент не всегда поддерживает выделение нужных средств на военные нужды.

– Это дорого может стоить лейбористам. И в первую очередь вам, мистер Асквит. Вы, как премьер, будете отвечать за все неудачи на фронте, а ваши коллеги быстро найдут вам замену. А мы профинансируем выборную кампанию более достойного кандидата.

Асквит на какое-то время замешкался. Стал покусывать губы. Теперь он выжидал, что ещё скажет его гость. И тот сказал:

– Нам очень дорого обошлось втянуть Россию в войну, потому свяжитесь с Вивиани и не торгуйтесь с Сазоновым. И… помните про снаряды… За каждым снарядом, за каждой винтовкой идут деньги, на которые мы содержим всю вашу политическую машину… А в России поползли слухи о сепаратном мире. И всё из-за этого мужика из Сибири… Как его?..

– Распутина… – подсказал фамилию главного героя лондонских новостей премьер-министр Великобритании.

– Да… Постарайтесь снизить его влияние на царскую семью и лиц, принимающих решения. А лучше совсем устранить это влияние.

– Мы занимаемся этим, но это непросто.

– Если бы это было просто, я бы обратился не к премьер-министру Великобритании, а в страховую компанию «Ллойд». Не провожайте…

После этого гость встал и, более не говоря ни слова, направился к выходу. Асквит, в свою очередь, несколько приподнялся, растерянно провожая его с озадаченным видом.

В этот момент Асквит понял, что рано или поздно в эту войну вступят и Соединённые Штаты, страна, на которую у гостя и его друзей были какие-то особенные планы. И сейчас он даже не мог определить, что его больше волнует – собственная отставка или назревающие события мирового масштаба, которые перекроят карту Европы и заложат основы для следующей войны.

* * *

Арсений Орлов, как и многие в России, вслед за Александром Третьим давно понял, что у России нет и не может быть настоящих союзников. Они появляются только тогда, когда нужна евразийская сила России, чтобы потом, при первом же удобном случае, свести на нет все победы русского оружия, а то и объединиться против неё в новый военный союз. Потому отец нынешнего императора внешне подчеркнуто индифферентно относился ко всему происходящему в Европе до тех пор, пока не появлялась какая-то угроза России, и всегда вовремя давал понять, что лучше к нам с европейскими мелочами не соваться. То есть держал руку на пульсе европейской политики, но так умело, что больше времени уделял внутреннему устроению своей страны. Его прозвали Миротворцем, а можно было и Строителем…

Но Арсений Орлов знал ещё одну, в этом случае уже печальную истину: военная элита России, почти весь этот лощёный генералитет, использовала службу в своих личных целях. В основном ради карьеры. Что называется – каждый был сам за себя. Потому ротмистр Орлов уважал своё начальство в звании до полковника включительно и внутренне гордился, что император носит именно такие погоны. Полковники ещё относились к тем воинским начальникам, которые поднимались в атаку сами, воодушевляя подчинённых, а стратегами порой были не худшими, чем генералы, которым надо было тратить время на интриги друг против друга, проявлять порой излишнюю, даже неуместную в военном деле осторожность из боязни навредить своей карьере. Суворовых среди нынешнего генералитета не случилось. Разве что Брусилов, но и тот был амбициозен выше своих возможностей и так же, как и все, больше переживал о собственном имени, чем об общем деле. Хотя таким, как Брусилов, весьма трудно было смотреть на откровенную глупость и брюзжащую осторожность вышестоящих чинов. Объём их таланта явно не помещался в установленные им системой рамки. Но так, наверное, было и будет всегда.

Хотя в последнее время ротмистр Орлов меньше думал о делах служебных, а больше об Анне Сергеевне. В любой свободный от службы день он приходил к Царскосельскому госпиталю, где трудились Анна Вырубова и её помощница. Набросив на плечи какую-нибудь видавшую виды шинельку, что висели в комнатке сестёр милосердия, Анна Сергеевна выбегала к нему в парк, где они могли хотя бы несколько минут побыть вместе, украдкой поцеловаться да просто посмотреть друг на друга.

Аня боялась верить своему счастью, а ротмистр Орлов постоянно боялся каких-нибудь своих неправильных слов или неуклюжих движений, чтобы не доставить своей возлюбленной даже маломальского неудобства, не позволить ей и на секунду усомниться в серьёзности его намерений.

И оба они даже не замечали, что над Петроградом стоит какой-то мартовский декабрь, когда с низкого неба не летит, а хаотично падает снег с дождём, но не застывает, а превращается на земле в мокрую серую кашу и одинаково липнет как к равнодушным ко всему памятникам, так и к бегущим свозь эту непогодь прохожим. Они не замечали, как иногда с тихой материнской улыбкой за ними наблюдала в госпитальное окно Анна Александровна Вырубова. А иногда – великая княгиня Ольга Николаевна. Белая зависть, наверное, всё же бывает. Именно так она смотрела на ротмистра и Аннушку.

А вот на фотографию в спальне брата она могла смотреть куда дольше. На комоде рядом с кроватью Алёши стояли три фотографии: любимого спаниеля Джоя, фотография семьи и к большому неудовольствию «дядьки» Деревенько – фотография мичмана Воронова. Однажды Деревенько поставил туда фотографию, на которой он был вместе с наследником во Фридберге, но уже через пару часов Алёша убрал её в стол. А Воронов со своего фото с доброй улыбкой наблюдал молчаливое негодование матроса.

Однажды Алексей, неслышно войдя в комнату, застал старшую сестру у этой карточки. Какое-то время он стоял молча, не решаясь её потревожить, а Ольга, погружённая в свои переживания, даже не почувствовала присутствия брата.

– Ты всё-таки приходишь на него посмотреть? – наконец решился спросить Алёша.