Романовы. Преданность и предательство

– Тёзка мой… святая простота, – сказал казак.

Николай, обращаясь к Брусилову, спросил, чтобы избежать помпезных тостов:

– Так что вы говорили, Алексей Алексеевич, о сложностях ближнего противостояния с противником?

Брусилов, которому ход царя был близок и понятен, с готовностью включился в разговор:

– Да, Ваше Величество… Сложность в том, что с обеих сторон зачастую оказываются родственники. Австрийцы, когда узнали, что передовые части у нас составляют малороссы, тут же сделали то же самое. Ну… и если случается штыковая…

Николай быстро понял и задумчиво резюмировал:

– Родственники друг против друга. Да… истерзанная земля… И сколько ей ещё достанется, если мы её не вернём.

– Они всегда будут использовать Малороссию как плацдарм против России.

– Ну ничего, я не предполагал, что эта война будет лёгкой и мы набегом возьмём Берлин, но нынешние победы подтвердили доблесть нашей армии. Предлагаю тост за восьмую армию и её блестящего командующего… – так умело император обошёл тост в свою честь, отчего отец Александр, сидевший с ним рядом, светло улыбнулся.

Первым встал император с бокалом вина, затем поднялся Брусилов, штабные тоже подскочили, и только отец Александр и наследник в стороне от всех чокнулись бокалами с морсом. Пилипенко и Орлов подмигнули друг другу и выпили по рюмке из фляги камер-казака, потому как водки на столе не было и быть не могло. Сухой закон хотя бы при императоре действовал.

* * *

На обратном пути в кабинет императора в поезде пришёл малорослый и юркий дворцовый комендант Воейков. Будучи крёстным цесаревича и зятем барона Фредерикса – министра двора, он пользовался почти неограниченным доверием монарха, славился скупостью, но был человеком очень полезным для организации любой хозяйственной деятельности. Слыл рачительным хозяином, но некоторые за глаза называли его скупердяем, а кто-то и «котищей» из-за пышных усов, на заботу о которых Владимир Николаевич тратил немало времени. Тем не менее дворцовый комендант не был навязчив, особенного для себя ничего не выговаривал, потому как имел достаточное состояние, но никогда, даже по болезни, не отказывался составить компанию Николаю Александровичу – будь то поездка из Петрограда в Царское Село, в Москву или на край света, потому как к своей службе при дворе относился более чем серьёзно. Но в последнее время он, что называется, злоупотреблял служебным положением, самолично принимая решения, какие бумаги и когда подавать государю, кого к нему допустить, а кому отказать.

В этот раз Воейков зашёл с пакетом от Ерандакова, для которого у государя не нашлось времени перед отъездом. Владимир Николаевич согласился ознакомить императора с бумагами главного контрразведчика в пути.

Николай Александрович, пробежав глазами по докладу Василия Андреевича и его аналитическим запискам, спросил:

– Я не понимаю, почему контрразведка делает то, что должна делать разведка? Или хотя бы Джунковский? Как будто Ерандакову больше всех надо.

– Я тоже не понимаю, – на всякий случай согласился Воейков, он действительно ничего в этом не понимал, а в папки Ерандакова и Джунковского предусмотрительно не заглядывал.

– Ах да, – спохватился Николай Александрович и поторопился просветить своего друга. – Тут, Владимир Николаевич, Ерандаков собрал и подытожил доклады агентов из Европы. Татищев его, видать, накрутил. Но касаются они не действий военных разведок, а наших доморощенных социал-демократов. Вот, к примеру, суть противоречий между Плехановым и неким Лениным по вопросам войны. И что вы думаете? Последний совершенно справедливо называет эту войну империалистической, династической, захватнической и колониальной. Обидно другое – то же самое место он отводит и России. Как будто для нас присоединение пресловутой Галиции – вопрос территориального захвата, или, скажем, вопрос черноморских проливов – они же не понимают или умело скрывают за своей риторикой, что для наших черноморских берегов это в первую голову безопасность! Или, может, их не интересует угнетение православных и армян в Османской империи? Лучше всего о них судил Пётр Аркадьевич, – вспомнил император Столыпина. Он постоянно напоминал, что социалистов кормит Европа, содержат разведки. – Главное для нас не какой-то там интернационализм, а славянское единство!

– Да, Пётр Аркадьевич… – снова согласился Воейков. – Он всё понимал.

– Страшно другое, – задумчиво продолжал Николай Александрович, – они считают, что войну надо немедленно закончить, хотя я предлагал всем вообще не начинать никаких войн, но они полагают, что уместно сейчас сделать из этой войны революцию. Вот, взгляните, в Цюрихе социал-демократы начали издавать газету «Известия», это первый, февральский номер. Вот… – император развернул первую полосу, – письмо каких-то Аксельрода и Семенковского: «…все ответственные руководящие центры нашей партии в согласии с преобладающими в партийных организациях и в среде передовых рабочих мнениями и настроениями остались чужды уклону в сторону национального единства, остались верны старой тактике интернационализма и самостоятельных задач международного пролетариата в мировой войне»… – прочитал государь. – И как это называть?

– Предательством, – коротко ответил Воейков. – И судить их надо по законам военного времени.

– Где? – вскинул брови Николай Александрович. – В Цюрихе? Ерандаков пишет, что наших социал-демократов содержат в гостиницах Европы, кормят и дают им денег на агитацию не только немцы, но и наши союзники-англичане. Сазонов едва добился закрытия газеты «Голос» во Франции. Они называют защиту родины социал-шовинизмом! Слово-то какое…

– Иностранное слово, – сказал вдруг молчавший всё это время отец Александр, и государь с Воейковым посмотрели на него с интересом. Обычно батюшка по политическим вопросам не высказывался.

– Французское, – уточнил император.

– Эти революционеры – мастера на сочинение подобных новых слов, что придаёт их речам вид правильности и научности, чтобы запутать простого человека. Главное, чтобы среди других слов звучали слова «справедливость», «равенство», «братство»…

– Эх, отче, – покачал головой комендант дворца, – и так уже Союз русского народа называют мало того, что черносотенным, и с опричниной сравнивают, так и любой его член априори считается в прессе антисемитом.

– Страшно, что этим революционерам абсолютно неважно, какими путями добиваться своих целей, страшно, что болезнь эта похожа на поветрие, которое медленно и, казалось бы, незаметно разъедает тело и мозг государства, а ещё страшнее, что не только тело, но и душу… – печально продолжил отец Александр. – Самое страшное, что они действуют по указке врага рода человеческого, что они сами идут и других зовут против Бога! Страшно, что они… – батюшка опустил глаза, боясь посмотреть на Николая Александровича, – охотятся на царей, убивают их и вас хотят убить…

– И что же делать? – с интересом, без испуга спросил император священника, хотя понимал, что рецепта от этого «недуга» у того нет.

– И что же делать? – повторил вопрос государя Владимир Николаевич с таким выдохом, что и усы распушились.

– А не участвовать в делах тьмы. Помазанник Божий должен им противостоять, – просто и всё с той же добродушной улыбкой ответил отец Александр. – Любые партии, движения, общества там разные – все они делят, а не единят народ по древнему, как и само древнее зло, принципу «разделяй и властвуй». И я лучше с муллой или раввином обнимусь, чем с представителем хоть какой партии, даже если он лоб в православном храме будет разбивать на службе. По делам их судите… – сослался на Писание священник. – В делах тьмы не участвовать, а огромную работу делать надо, ведь народ, он как ребёнок, обмануть его легко, обещаниями сладкими приманить; народ просвещать надо, сберегать, чтобы он с царём в голове был… – то ли пословицей, то ли намёком закруглил свою мысль отец Александр.

Такой оценки состояния политической жизни от пусть и непростого, но всё же далёкого от политики священника никто не ожидал. В кабинете повисло многозначное молчание, пока туда не заглянул Алексей в сопровождении Тимофея Ящика.

– Я выиграл у ротмистра и вахмистра два гривенника! – радостно объявил он.

– Во что? – с трудом переключился государь.

– В шашки! В поддавки!

– И кто поддавался? – улыбнулся Николай Александрович.

– Ну, там все должны поддаваться, – уклончиво ответил цесаревич.

– Но ты играл на деньги? – попытался быть серьёзным император.

– Папа, но на интерес они и в поддавки бы поддались! – почти возмутился Алексей, и первым от души раскатисто засмеялся отец Александр.

Тимофей Ящик между тем уже давно «пхыкал», едва сдерживаясь, в коридоре. Усы Воейкова обратились от смеха в одёжную щётку, а у государя подпрыгивали плечи.

Просмеялись. Замолчали.

Воейков вдруг засмотрелся в окно и сказал:

– А вот предлагали же мы с супругой заменить все войны на олимпийские соревнования! Вы посмотрите, какой простор, какая красота.

Мало кто в этот момент вспомнил, что Воейков ко всему ещё и председатель Олимпийского комитета России…

– Именно эта красота и простор не дают нашим врагам покоя, – заметил Николай Александрович. – Нужна им эта земля, только вот без русского народа…

Все снова замолчали, но теперь уже молчание было тягостным. Воейков, продолжая заворожённо смотреть в вагонное окно, повернул разговор в философское русло:

– Посмотрите – проезжаем мы станцию, а там вот жмётся к вокзальчику маленькая лавка, где калачи, да пирожки, да молоко свежее. Минеральная вода опять же… И живёт там человек, которому кажется, что вся главная жизнь мимо него с этими поездами проходит, и невдомёк ему, что это мы со всей нашей значимостью мимо нормальной жизни проезжаем. Тут она, тут. Вот за этим окном. На каждом разъезде и станции.

– Надо остановиться на такой станции! – восторженно подхватил Алёша.

– Остановимся как-нибудь, – пообещал сыну Николай Александрович.

– Надо остановиться, пока эта жизнь нас сама не остановила, – согласился протоиерей.

Николай Александрович внимательно посмотрел на священника, а тот ловил взглядом убегающий за окном пейзаж.

5

В тёмном зале царил полумрак, и в полумраке царил один человек. Тот самый, что на равных разговаривал с премьер-министром Великобритании Асквитом. Нет, он был в этом зале, украшенном странной геометрической лепниной под высокими потолками, не один. Но он был здесь главный.

За длинным овальным столом сидели люди, одетые в до мелочей одинаковые фраки. Руки в белых перчатках они держали на столе. И головы у всех были повёрнуты, как у солдат на плацу по команде «равняйсь», в сторону мистера X. Тот же вовсе не командным, а вполне будничным голосом вещал:

– Господа, как вы заметили, Россия, как обычно, проявила себя на фронте «силой духа», как они это называют. Нас это устраивает, и нам необходимо её участие, но пора вернуть равновесие и остановить её. Это решение высшего совета. Думаю, что вам не следует напоминать банальную истину о том, что с такими, как русские, надо воевать не внешними силами, а изнутри, и лучше всего их собственными руками и руками их так называемых братьев. И нам надо готовить почву для вступления в войну нового лидера… Что там у нас?

Ответил ему один человек за столом, который, судя по всему, чувствовал себя несколько вольнее, чем остальные:

– После потопления турбохода «Лузитания», где находились американские граждане, Вильсон заговорил о международном праве. Но германские субмарины продолжат атаки по правилам неограниченной подводной войны.

– Хорошо, – похвалил то ли Вильсона, то ли докладчика мистер X. – Это совершенно правильное развитие событий. Обеспечьте необходимое сопровождение в газетах. И… пусть немцы пригласят в союзники мексиканцев. Повлияйте на это. Мексика, сами понимаете, под брюхом Америки, а нашим братьям там нужны кое-какие территории. И что, в конце концов, с этим мужиком Распутиным? Сколько можно слушать его пропаганду за мир? При этом он вмешивается в деловые отношения между нашими людьми. Я спрашиваю у наших братьев из России, сколько можно терпеть на авансцене лапотника, который заставляет плясать под свою дудку монархов и князей? – но затем мистер Х смягчился. – А теперь приглашаю всех на обед.

Все как один встали, чтобы перейти в другой, более светлый зал.

* * *

Только оставшись один, мистер X повеселел. В своём кабинете он с явным пренебрежением и нетерпением стянул со своих рук, покрытых старческими пигментными пятнами, белые перчатки. Перчатки принял камердинер. Аккуратно стал укладывать их на специальный поднос, но хозяин его одёрнул:

– Да бросьте вы эту бутафорию! Мне нужно пообщаться хоть с одним умным человеком. Позовите Луизу…

Камердинер удалился, а из соседней комнаты зазвенел колокольчик юного голоса:

– Дядя, вы меня звали?

Племянница была самым желанным гостем в его кабинете.

– Да, милая, я просто хочу поболтать с тобой… о науке… – мистер X буквально сиял.

Хрупкая девушка подошла ближе и улыбнулась:

– Я смогу сегодня поехать в Ковент-Гарден?

– Конечно, милая. Только не влюбляйся там в принца, они все ненастоящие, а ты не Золушка. Их предки махали мечами, а надо было делать деньги. Теперь они покупаются и продаются вместе с мечами, именами и даже вместе с честью. Родовая бутафория! – хохотнул старик.

– Вы же знаете, дядя, ближе вас у меня никого нет, – тихо сказала Луиза.

Старик окончательно растаял.

– Я купил тебе новейшие исследования по ботанике. Они ещё даже не изданы… – проворковал он – Ты единственная, кому от меня не надо денег, влияния, тебе даже нет дела до моего завещания!..

* * *

МАЙ 1915 ГОДА В салоне Натальи Сергеевны Брасовой собирались всё те же лица. А чаще других – великие князья Кирилл Владимирович, Андрей Владимирович и Борис Владимирович. Приходил и великий князь Дмитрий Павлович, князь Феликс Юсупов и вездесущий Освальд Райнер. Приходили ещё князья крови – то Иоанн Константинович, то великий князь Александр Михайлович, а иногда заходил почитать свои стихи восторженный юный герой войны Владимир Палей. Его Наталья Сергеевна привечала больше других, не потому что он был романтик и красавец, а потому что, как и её сын Георгий, он родился от морганатического брака и не мог считаться членом императорской семьи. Но никто, в принципе, не отказывал ему в чести зваться внуком Александра Второго, как и многим другим наследникам подобных браков в Доме Романовых. Наталья же Сергеевна старалась держать в зоне своего женского обаяния прежде всего молодых, статных и красивых, потому что ей это нравилось. В этот раз послушать Палея пришёл и великий князь Михаил Александрович.

Палей, глядя именно на него, читал со сцены непривычные в этом салоне стихи:

Огради меня, Боже, от вражеской пулиИ дай мне быть сильным душой…В моём сердце порывы добра не заснули,Я так молод ещё, что хочу, не хочу ли —Но всюду, во всём я с Тобой…И спаси меня, Боже, от раны смертельной,Как спас от житейского зла,Чтобы шёл я дорогой смиренной и дельной,Чтоб пленялась душа красотой беспредельнойИ творческой силой жила.Но коль Родины верным и преданным сыномПаду я в жестоком бою —Дай рабу Твоему умереть христианином,И пускай, уже чуждый страстям и кручинам,Прославит он волю Твою…

Когда он закончил чтение, Михаил Александрович начал громко аплодировать и тут уж, нравится – не нравится, все были вынуждены подхватить. Смущённый Палей спустился со сцены, уступив место какому-то иллюзионисту с мраморно-бледным от грима, как у Пьеро, лицом.

– Ох, вам ещё жить и жить, Владимир Павлович, – покровительственно оценила последнее стихотворение Наталья Сергеевна.

– Как Бог даст, – потупился Палей.

А Михаил Александрович бросил на супругу взгляд, в котором блеснула ревность.

– Стихи вам нужны, чтобы смущать юных дам, граф? – спросил Дмитрий Павлович.

Палей вспыхнул негодованием, но сдержался. Ответил холодно:

– Я бы хотел писать, как великий князь Константин Константинович.

Тут все примолкли, потому как человека, пишущего под псевдонимом К.Р., никто не решился бы задеть даже словом. В самом начале войны Константин Константинович потерял своего сына, князя Олега, который был очень похож на юного Палея. Пули не спрашивали, какого рода и сословия человек. И теперь известный всему литературному миру К.Р. тяжело болел в своём родовом имении в Павловском…

В тяжёлую паузу вбросил перца Кирилл:

– Мда… Какие ещё ждут нас потери? Это только в штабе Николаши вслед за ним не понимают, что сейчас немцы совершают не отвлекающий манёвр под Горлицами, а настоящий прорыв! Это может кончиться очередной катастрофой… Полагаю, не одному мне приходит в голову мысль, что нужно что-то менять и на престоле необходим решительный, а главное, уважаемый человек.

Михаил, догадавшись, куда клонит Кирилл, резко оборвал его:

– Я бы не хотел участвовать в подобных разговорах!

Далее Михаил говорил тихо, только для Кирилла:

– Я нарушил своё обещание императору, впрочем, как и ты, Кирилл, да, это любовь, это наш выбор, но это не повод плести против него интриги, хуже того – заговоры…

В этот раз Кирилл уже не смутился, а с лёгкой прохладцей в голосе резюмировал:

– Надеюсь, Миша, наш разговор – это наш разговор. Я просто высказал своё мнение…

Михаил ответил тем же тоном:

– Не следует мне напоминать об этом. Или я похож на жалобщика и доносчика? Я же понимаю, почему в вашей семье не любят Ники… Марии Павловне не даёт покоя само имя Александры Фёдоровны. Или напомнить тебе, кто дал команду стрелять 9 января? Генерал-губернатор Петербурга великий князь Владимир Александрович. Он подвёл императора, а сам развлекался в салонах…

Он не стал договаривать, поднялся и направился к Наталье, которая отошла дать какие-то распоряжения по залу.

Кирилл Владимирович, Борис Владимирович и Андрей Владимирович проводили его тревожными взглядами. Они знали, чего не договорил Михаил. За всем этим скрывалось противостояние их матери Марии Павловны и Александры Фёдоровны. Как раз Мария Павловна благословила в 1905 году своего старшего сына Кирилла на брак с Викторией Фёдоровной, которая ещё недавно была замужем за братом императрицы. На брак этот Николай Александрович высочайшего разрешения не давал, а ведь Кирилл был следующим после Михаила наследником престола России. По сути, и Кирилл, и Михаил в буквальном смысле пренебрегли интересами династии и страны. Разница была в том, что последний хотя бы понимал это и вместе с любовью к Наталье Сергеевне его не оставляло чувство вины перед братом.

За всем этим из своего угла в зале внимательно следил Райнер. К нему и подошёл князь Феликс Юсупов после того, как удалился Михаил.

– Этот хотя бы не слушает взбалмошного старца и умеет радоваться жизни, – резюмировал он увиденную сцену.

Оба они подошли к Владимировичам, и Райнер почувствовал, что пришло его время.

– Всё меняется, господа, меняются и люди. Если я правильно помню, первым царём династии был Михаил, – со значением сказал он.

Все с интересом посмотрели на англичанина. Ход его мыслей им явно нравился. Всем, кроме Палея. И Райнер их не разочаровал:

– Обстоятельства могут сложиться так, что, скажем, новый этап истории России начнётся с нового Михаила. В этом даже можно усмотреть, как вы говорите, Промысл Божий. И в любом случае надо говорить с главнокомандующим – великим князем Николаем Николаевичем.

– Да, надо говорить с Николашей… – первым согласился Андрей Владимирович.

– Николаша, хоть и тщеславен, но… вряд ли… А вот с генералом Алексеевым говорить надо, – задумчиво, но весьма точно подметил Дмитрий Павлович.

Райнер умело ушёл в сторону. В принципе, происходившее за этим столом уже можно было назвать плетущимся заговором. И англичанину лучше было в таком случае хотя бы формально оставаться в стороне. А так, он ничего особенно не сказал, не сделал, просто напомнил великим князьям и князьям крови, что в любой такой задумке неплохо бы опираться на армию. Во всяком случае, на генералитет.

* * *

Пока в салонах, редакциях газет и потайных кабинетах одни решали судьбы мира и России, другие любили и умирали. Причём одно не мешало другому. Разве что любовь бывала порой более безнадёжной, чем даже смерть. Во всяком случае так думал ротмистр Дмитрий Малама, который пришёл попрощаться в парк Царскосельского госпиталя Её Величества с той, кого любил, но даже себе в этом боялся признаться. На руках у него был очаровательный щенок французского бульдога по имени Ортино. А рядом стояла великая княжна Татьяна Николаевна, для которой он и принёс этот живой подарок. Подарок в его руках время от времени пищал, поскуливал и неуклюже ворочался.

– Ой, какой миленький! – растаяла Татьяна, рассматривая щенка, но вспомнила о главном: – Когда вы обратно на фронт?

Малама ответил по-уставному:

– Завтра, Ваше Высочество…

Татьяна поморщилась, услышав титулование, Малама тут же исправился:

– Простите, Татьяна Николаевна, забыл правила госпиталя…

Татьяна смотрела на него с нежной улыбкой. Она понимала, что с её стороны это безнадёжное увлечение, но ей так не хотелось даже ненадолго отпускать этого статного, высокого молодого человека с удивительными светло-серыми глазами, которые излучали не какое-то страстное обожание, а готовность умереть за своего ангела, потому как даже с формулировкой «предмет любви» этот офицер не согласился бы. Тем более ей не хотелось отпускать его на фронт, где, в сущности, у него будет в основном три вида деятельности: защищать, выживать, умирать… Нет, и ещё один – убивать. А теперь он стоит со смешным щенком на руках, сам смешной и вовсе не похожий на отважного воина.

Растерянный Малама вспомнил, что носом в его ладонь тыкается Ортино.

– Вот, принёс вам подарок. Хотел передать через Анну Александровну, а потом решил, что сам. Но вы скажите родителям, что я его передал. Не хочу, чтобы…

Татьяна перебила:

– Не волнуйтесь…

Она нежно взяла щенка на руки.

– Какой он забавный, – ткнулась своим носом в маленькую мокрую пуговку носа Ортино.

Тот с благодарностью за доверие с французской галантностью лизнул очаровательный носик наследницы русского престола. Татьяна засмеялась. Малама тоже. Щенок заволновался, всё ли он правильно сделал, а может, просто захотел в туалет, и великая княжна опустила его на землю. А он, словно выполняя обещание, напрудил лужицу.

Татьяна и Дмитрий засмеялись. Но потом офицер сосредоточился и выпалил:

– Я должен вам сказать, потому что может случиться, я уже никогда не смогу этого сказать… – Малама снова растерялся, опустил глаза. – Вы прекрасны, Татьяна Николаевна. Наверное, я даже не имею права об этом говорить, но… вот так уйти… тоже не могу… Анна Александровна посоветовала… Сказала, что я за эти слова не получу пощёчину и не буду разжалован… Хотя последнее меня не пугает.

Татьяна взяла его руки в свои, на большее не решилась. Окна всего госпиталя смотрели на них. И более всего она боялась взгляда матери из одного из этих окон. Наклонилась, взяла Ортино на руки.

– Я вам благодарна… – тихо, ласково и честно ответила она. Качнулась в сторону Маламы… и сразу отступила. Будто всё же чувствовала, что на них кто-то смотрит. А смотрела на них с умилением и печалью Александра Фёдоровна с неуместной амбарной книгой в руках. От увиденного она нервно покусывала губы. Госпитальный любимчик и самая открытая для неё дочь… Они ещё продолжали о чём-то говорить, затем Татьяна протянула Дмитрию руку, тот вдруг по-рыцарски опустился на колено, нежно поцеловал её, потом встал, кивнул, повернулся и почти строевым шагом направился к воротам. Александра Фёдоровна осенила его вслед крестным знамением. То же самое, будто эхо матери, сделала Татьяна Николаевна. И совсем из другого окна движение их повторила её старшая сестра Ольга.

* * *

– Оля, там в операционной требуется помощь… Кого ты там высматриваешь? – Мария в любую ситуацию врывалась, как быстрый эсминец в бухту. – А! Малама хорошенький поехал воевать? Скоро и Настиного солдатика выпишут. Представляешь, она ему и всей их палате уже пять книг прочитала!

Ольга повернулась к сестре, подмигнула:

– Я всегда верила в силу русского слова…

– А я всегда хотела почитать твои стихи, – хитро прищурилась вдруг Мария.

– Как-нибудь… – смутилась Ольга. – Пойдём, ты же сама говорила, нас ждут в операционной.

Мария театрально вздохнула:

– Пойдём, а то сейчас наша егоза сама прибежит туда помогать.

Но егоза Анастасия никуда бежать не торопилась. Она как раз убедила рядового Николая Ильина, что и он может быть д’Артаньяном, читая ему о приключениях мушкетёров. Она понятия не имела, что популярного во всём мире Дюма, по большому счёту, «пустил» к русскому читателю её прадед-реформатор Александр Второй, Освободитель. Роман вышел в 1866 году. И хотя при Николае Первом перевод тоже выходил (причём первый) и ставились даже пьесы Дюма, но сам император по каким-то причинам плодовитого автора недолюбливал. Возможно, из-за его раннего романа «Учитель фехтования», который он запретил, но, видимо, не очень строго, потому что роман читали, пусть и на французском, но даже в семье самого императора. В романе, как известно, помимо француза, героями были и декабристы. Впрочем, он мог его не любить и по той простой причине, что Дюма не особенно утруждал себя изучением русской ономастики и русского быта и порой попросту врал. Но в романтизме и увлекательности сюжета равных Дюма по сию пору не было. Потому в семье Николая Второго Дюма полюбили.