Романовы. Преданность и предательство

– Я бы этого Рошфора пришпорил! – искренне и громко переживал Ильин, под улыбки соседей по палате.

Но и они порой не выдерживали и вступали в битвы с гвардейцами кардинала Ришелье, едва сдерживая непереводимые на французский язык русские слова в обществе Анастасии Николаевны. Но были и такие, кто специально уходил на перекур, чтобы уже в более перчёных выражениях «мыть кости» французским королям и графьям, а заодно и своим офицерам и генералам, а там и…

– Чего её слушать? Почитает и во дворец, пирожные кушать.

– Я тут валяюсь, а у меня там земля стынет, Антонина моя диктовала почтарю, что не управляются… Голодать будут.

– Я слышал, что французскому королю народ башку отрубил на специальной штуке такой. Гильтина, что ли?..

* * *

Между тем Григорий Ефимович получил в Покровском под Тюменью телеграмму от Мамы (как он называл императрицу, и в этом не было никого панибратства, а лишь народное понимание места русской царицы в общественной иерархии). Как получил телеграмму, так и заперся в спальне, долго молился перед образами, а потом точно окаменел, сидя на кровати с той телеграммой в руках. В таком виде его и застала Матрона.

– Ну так ты скажешь, что там? – поинтересовалась она, не страшась отцовского гнева.

Распутин не любил, когда его отвлекали от пророческих видений. Но он вздохнул и совсем буднично ответил:

– Мама пишет, что взяли важную крепость и большая победа. Чтобы я молился о них.

Матрона, тут же потеряв к телеграмме интерес, посетовала:

– Ааа… А я думала, тебя обратно ко двору зовут.

– Не зовут. Но ехать надо. Не победа это. Не понимают они. Измена уже созрела. И немец вот-вот так вдарит… – он поднялся, в сердцах скомкал телеграмму. – Ехать надо, Мотя, ехать! То ли ещё будет, то ли ещё будет! Они же, шельмецы, что удумали, враги Папины, которые друзьями зовутся, они сделают так, что снарядов у наших не будет, а те, что и будут, через раз разрываться станут. А всё для чего? Всё для того, чтобы во всём их обвинить. Папу и особенно Маму! Ехать надо… И понимаю, что сейчас не ко двору буду.

– Так, может, и подождёшь до зимы, может, когда всё у них покатится, как ты говорил, тогда и тебя услышат?

Распутин задумчиво посмотрел на дочь.

– А, может, ты и права, дочка. Успею ещё в гадости вдоволь наплескаться… – бросил он пронзительный взгляд в окно, словно там можно было увидеть тех, к кому он обращался. – Никому веры нет, никому! И у тех, кто его не предаст, хата с краю будет!

– Да так ли уж всё худо?! – с сомнением всплеснула руками Матрона.

Распутин молча упал на колени перед иконами в красном углу, где тускло мерцала лампадка. Матрона пожала плечами, на всякий случай тоже перекрестилась и ушла. Вместо неё заглянул сын Дмитрий:

– Бать, может, надо чего?

Но ответа не дождался и тоже ушёл. Набожная Прасковья Фёдоровна вообще в такие часы досаждать мужу глупыми вопросами не решалась, а младшая Варя, что редко видела отца, подходила только, когда он звал, чтобы её приласкать или одарить гостинцем.

В газетах могли над Григорием Ефимовичем смеяться и не верить, но в семье, разумеется, не раз сталкивались с проявлениями его дара, как и во всём селе Покровском. Наверное, он был единственным, на кого слова Спасителя «несть пророка в отечестве своём» не распространялись. Земляки Распутина уважали, даже когда он стал Новых, получив довесок к фамилии, потому как не отказывался он ни советом помочь, ни деньгами, ни даром своим – совершенно бескорыстно.

* * *

К весне 1915 года русская армия стала испытывать «снарядный голод». Да и стрелкового оружия не хватало… Странно, но хвалёные товарно-денежные отношения, что называется, не сработали. Более того, союзники нагло перестали выполнять свои обязательства по поставкам вооружений, хотя получали за это огромные деньги от России. Сначала Соединённые Штаты, а потом и Франция… И, как водится при товарно-денежных отношениях, даже на поставках собственной, русской промышленности грели руки столько предпринимателей и чиновников, что, несмотря на огромные государственные заказы, до фронта мало что доходило. И именно те, кто больше всех воровал, обвиняли в этом саботаже царскую семью и даже тобольского крестьянина Григория Ефимовича Распутина. Оборудованные Романовыми госпитали и санитарные поезда, закупки оружия в расчёт не брались.

Дмитрий Малама на себе почувствовал, что деньги и патриотизм это плохо совместимые категории. Во всяком случае многие из тех, кто с высоких трибун восклицал о патриотизме, не забывали наживаться на той самой войне, отчего до фронта доходило далеко не всё, что отправляло в армию государство и даже лично семья Романовых.

Во время атаки на вражеские позиции полк улан попал под шквальный огонь вражеской артиллерии, и шрапнель просто выкашивала всадников и коней. Атака вот-вот должна была захлебнуться. Эскадрон Маламы атаковал по правому флангу через подлесок, где прицельная стрельба была затруднена, и потому нёс меньшие потери. Как раз позади стояла батарея поддержки. Ротмистр развернул коня и бросился именно в ту сторону. Там он застал непонятную картину.

Солдаты и молодой офицер-артиллерист у 76-миллиметровых орудий молча с печалью смотрели на происходящее на поле – как уланы идут с пиками на пушки и пулемёты.

– Почему молчите?! – вздыбил коня Малама. – Где поддержка?! Нас же в упор! Шрапнелью! Почему дивизион молчит?! Ваша батарея почему молчит?!

От орудия ему навстречу поднялся взволнованный молодой поручик конной батареи, козырнул:

– Поручик Ольховский. С кем имею честь?

– Штабс-ротмистр Лейб-Гвардии Уланского Её Императорского Величества Александры Фёдоровны полка Дмитрий Малама.

– Всё, что я могу сделать, господин штабс-ротмистр, это бросить своих людей в атаку пешим строем. Думаю, пользы от этого будет мало. Хотя готов прямо сейчас, нам смотреть на этот разгром уже невозможно, – сухо ответил офицер.

– Поручик, орудия у вас зачем?!

– Вот, посмотрите… – Ольховский стал пинать пустые ящики из-под снарядов. – На каждое орудие осталось по три снаряда.

Строгий приказ расходовать только при наступлении противника. И то… – опустил глаза, – на пятнадцать их залпов мы сможем ответить одним… если успеем.

Малама снова поднял коня на дыбы, разворачиваясь.

– Ээ-эх! Да как же так-то… – и с разворота бросился вскачь обратно.

Контратака улан удалась. Они даже достали одну батарею противника, и шансов сдаться у вражеских канониров не было: их безжалостно поднимали на пики на полном скаку и рубили шашками. Но потерь среди товарищей Маламы могло быть кратно меньше. Кратно…

* * *

Это был тот редкий случай, когда император вышел из себя.

Военный министр Сухомлинов, подавленный и растерянный, стоял перед ним, как провинившийся унтер. Император, заложив руки за спину, мерил кабинет шагами. Николай Николаевич, главнокомандующий, сурово смотрел на Сухомлинова.

– Итак, Владимир Александрович, что с обеспечением фронта?! Я так и не услышал толкового объяснения. Вы понимаете, что под угрозой результаты всех наших побед и жертв на Юго-Западном фронте?

Сухомлинов крутился на месте, дабы оставаться лицом к государю:

– Понимаю. Но это саботаж, Ваше Величество. Других объяснений у меня нет.

Николай Николаевич едко подбросил дров в костёр:

– Лучше скажите, господин военный министр, сколько денег ушло в карманы ваших друзей на закупках для фронта?! Я вас поддерживал в 1912 году, когда вы утверждали, что война неизбежна. Вы сами проверяли готовность частей… Что случилось теперь?!

– Ваше Императорское Величество, я… я готов сам хоть завтра на фронт.

Николай прищурился:

– Вы ещё три года назад докладывали о нашей полной готовности, а что теперь, Владимир Александрович? Теперь, когда боеприпасы нужны как воздух?! Мне французы говорят, что только наши петроградские заводы способны обеспечить фронт. Я понимаю, что у нас не хватает своих сил, понимаю, почему вы разместили заказы за границей, но почему вы не добились их выполнения?

Николай Николаевич снова добавил:

– Земгор и товарищи нашего министра руки на этом грели. Оно ведь как: кому война, а кому мать родна. Так у нас в народе говорят.

Сухомлинов почти взмолился:

– Ваше Величество! Наши американские партнёры были всегда точны. Ведь это известные по всему миру Винчестер, Ремингтон, Вестингауз… Но заказ на винтовки выполнил только Винчестер. Остальные под разными предлогами заказ не выполнили, даже свернули сотрудничество с нами…

– Это после того, как год назад мы отправили к ним две тысячи лучших инженеров для обустройства тяжёлой промышленности… Хороша благодарность, – горько резюмировал император.

Главнокомандующий со своей сухой высоты напомнил:

– Винтовка Мосина – самая лучшая и безотказная. Зачем было доверять американцам?

Сухомлинов потупился.

– Не скажу, что Путилов на своём заводе расстарался… И многие другие наши заводчики срывают поставки… – Сухомлинов подбирал слова для обвинения крупного промышленника. – Они будто тоже участвуют в саботаже. А наш представитель в Америке, профессор Артиллерийской академии Сапожников докладывает из-за океана, что причина срыва поставок туманна и неясна… и… там очень сильно немецкое влияние.

– А вы бы ещё немцам винтовки и снаряды заказали! – воскликнул Николай Николаевич. – А что?! У них замечательное оружие. Вот они бы нам поставили! И знаете, от кого мы в первую голову ждём предательства?! Нет, не от всяких там левых, а от тех, кто кричит о патриотизме, собирает деньги и пожертвования, но львиную долю оставляет у себя в кармане. А потом обвиняет ваше же правительство, господин военный министр! Своего заместителя Кузьмина-Караваева вы выгнали со службы, когда он вам прямо сказал, что снарядов будет не хватать… – главнокомандующий отошёл к окну. Было видно, как ходят желваки у него на скулах.

Сухомлинов, продолжая крутиться на месте, совсем опустил голову. Над ним, помимо прочего, висело громкое дело недавно повешенного за предательство полковника Мясоедова. Сухомлинову чудом удалось остаться хотя бы формально в стороне, и помог ему в этом их общий с Мясоедовым друг Александр Альтшиллер, как помог он военному министру устроить развод его будущей жены… Но как только «запахло жареным», Альтшиллер умчался в Европу, где и растворился. Начальник военной разведки Монкевиц найти его там не мог или не хотел, а Ерандаков не доверял никому, даже военному министру. Потому Сухомлинов остался сам за себя, утопая во всеобщем остракизме, с лёгкой руки бывшего председателя Государственной Думы Гучкова. А ведь Мясоедов даже стрелялся с обвинившим его в шпионаже Гучковым. Но промахнулся, а Гучков выстрелил в воздух… Тогда в воздух, а вот теперь попал в Сухомлинова.

– Но ведь мы обратились к нашим партнёрам… союзникам… – жалко пытался оправдываться Владимир Александрович.

– У нас нет верных партнёров и быть не может, – почти повторил знаменитые слова своего отца государь, – хотя мы выполняли и будем выполнять наши союзнические обязательства. И… – император, наконец, остановился, впился взглядом в поникшего Сухомлинова, – вам не кажется, Владимир Александрович, что кому-то очень выгодно организовать снарядный голод, о чём мне не раз докладывали Татищев и Ерандаков. Почему на складах снаряды есть, а на фронте нет? Мне докладывают, что нет солдатских сапог, а весь Петроград ходит в солдатских сапогах! Больше шестидесяти миллионов пар! Их десяти армиям не стоптать! Что это, Владимир Александрович?!

Николай Николаевич сквозь зубы бросил:

– Это не просто саботаж, это предательство!

Он с удовольствием и праведным гневом добивал своего старого врага Сухомлинова.

Император пронзил военного министра своим известным в придворных кругах долгим серым взглядом. Тихо сказал:

– Я вынужден буду думать о вашей отставке, Владимир Александрович. Вы свободны.

Вспотевший и окончательно расстроенный Сухомлинов спешно покинул кабинет.

Николай Николаевич сказал ему вслед:

– Давно надо было. Легко хвастаться победой у Босфора и совсем другое дело… Ах, о чём я… Надо больше твёрдости, – он почти с вызовом посмотрел на императора, лицо которого не изменило своего выражения, потому что он помнил, как в 1912 году его дядя – нынешний главнокомандующий и Сухомлинов пели дуэтом одну партию. В этом же кабинете… Только в тот день рядом был ещё и Распутин.

* * *

Император уже не помнил, как и зачем Распутин оказался в его кабинете, когда туда явились Николай Николаевич и Сухомлинов. Тем более не помнил, почему он «друга семьи» не отослал, а просто попросил выйти в смежную комнату, потому как речь сразу зашла о ситуации на Балканах и возможной войне…

– Вступить в балканскую войну сейчас – это значит сработать на упреждение, – с железной уверенностью говорил в 1912 году Сухомлинов.

– Поддерживаю, – вторил ему Николай Николаевич и, скорее всего, это была его мысль, а не мысль военного министра. – Если немцы попытаются вмешаться, мы напомним, как ровно сто лет назад наши войска вошли в Берлин.

– Поймите, Ваше Величество, эта война рано или поздно будет, – убеждал министр.

Николай Александрович такого мнения о быстрой победе не разделял.

– Я вообще против войн, – напомнил он. – И… мы не готовы. Армию необходимо достойно вооружить. Более того, Белград и София не очень-то нас услышали, как будто и не было моего обращения к ним. Одно дело, когда речь идёт о защите веры и единокровных братьев, и совсем другое, когда они преследуют корыстные интересы.

– Но нас всё равно втянут в балканский котёл… – попытался снова заговорить Сухомлинов, но император посмотрел на него задумчиво, затем на дядю и глухо сказал:

– Идите… Я должен подумать…

Сухомлинов кивнул и двинулся к дверям. А великий князь какое-то время раскачивался на подошвах подчёркнуто недовольно, будто искал ещё какие-то слова убеждения для венценосного племянника, но под спокойным и взвешенным взглядом серых глаз императора неожиданно растерялся и вышел следом за военным министром.

И вдруг Распутин, который до этого недобро сверкал глазами в соседней комнате, вышел оттуда быстрым шагом и упал перед Николаем на колени:

– Не слушай их, государь, Христом Богом молю! От войны беда будет! По всей России бунт пойдёт. Крови будет много! С немцем мир держать надо. Там, – он ткнул пальцем в окно, – в Европе той привыкли нашими руками воевать и жар загребать. Но нынче они нам могилу готовят…

До сих пор Распутин о военных делах ничего не говорил. Император посмотрел на него нерешительно:

– Встань, Григорий, встань, я прошу…

– Буду тут на коленях стоять и молить, пока не скажешь, что в войну не ввяжешься, – упёрся Григорий.

Николай взвешенно, тихо, но твёрдо сказал:

– К войне мы ещё не готовы. Ещё многое надо сделать для армии…

Распутин вздохнул с облегчением и размашисто осенил себя крестным знамением, лишь потом медленно поднялся с колен. Низко поклонился императору:

– Попомни моё слово: они все тебя предадут. И ближние, и кто подальше. И Россия им неважна, а уж народ и того более. И война та будет не ради войны…

Николай как бы равнодушно отмахнулся:

– Иди, Григорий.

А ведь было ещё письмо Дурново!..

* * *

Именно за этой папкой послал старого слугу Николай Александрович. Ему захотелось заново перечитать это показавшееся когда-то странным послание. Почему-то ничего не сведущий в этих делах камердинер Чемодуров помнил папку с запиской бывшего министра внутренних дел Петра Николаевича Дурново. Наверное, в памяти его отложилось, как нервничал (что бывало с ним редко) император во время чтения бумаг из этой папки.

Потому старый слуга быстро нашёл её в библиотеке. Император кивнул ему, желая остаться в одиночестве, чтобы спокойно погрузиться в чтение. Он быстро выхватывал взглядом нужные абзацы в хорошо знакомом документе:

«Центральным фактором переживаемого нами периода мировой истории является соперничество Англии и Германии. Это соперничество неминуемо должно привести к вооружённой борьбе между ними, исход которой, по всей вероятности, будет смертельным для побеждённой стороны. Слишком уж несовместимы интересы этих двух государств, и одновременное великодержавное их существование, рано или поздно, окажется невозможным…

Германия может вызвать восстание в Индии, в Южной Америке и в особенности опасное восстание в Ирландии, парализовать путём каперства, а может быть, и подводной войны, английскую морскую торговлю и тем создать для Великобритании продовольственные затруднения, но, при всей смелости германских военачальников, едва ли они рискнут на высадку в Англии, разве счастливый случай поможет им уничтожить или заметно ослабить английский военный флот. Что же касается Англии, то для неё Германия совершенно неуязвима. Всё, что для неё доступно, – это захватить германские колонии, прекратить германскую морскую торговлю, в самом благоприятном случае – разгромить германский военный флот, но и только, а этим вынудить противника к миру нельзя. Несомненно поэтому, что Англия постарается прибегнуть к средству, не раз с успехом испытанному, и решится на вооружённое выступление не иначе, как обеспечив участие в войне на своей стороне стратегически более сильных держав…

В каких же условиях произойдёт это столкновение и каковы окажутся его вероятные последствия? Основные группировки при будущей войне очевидны: это Россия, Франция и Англия, с одной стороны, Германия, Австрия и Турция – с другой.

Более чем вероятно, что примут участие в войне и другие державы, в зависимости от тех или других условий, при которых разразится война…»

– Он знал это ещё зимой прошлого года… – прокомментировал вслух император.

Снова погрузился в чтение:

«Главная тяжесть войны, несомненно, выпадет на нашу долю, так как Англия к принятию широкого участия в континентальной войне едва ли способна, а Франция, бедная людским материалом, при тех колоссальных потерях, которыми будет сопровождаться война при современных условиях военной техники, вероятно, будет придерживаться строго оборонительной тактики. Роль тарана, пробивающего самую толщу немецкой обороны, достанется нам, а между тем, сколько факторов будет против нас и сколько на них нам придётся потратить и сил, и внимания…

В этом отношении нужно прежде всего отметить недостаточность наших военных запасов, что, конечно, не может быть поставлено в вину военному ведомству, так как намеченные заготовительные планы далеко ещё не выполнены полностью из-за малой производительности наших заводов. Эта недостаточность огневых запасов имеет тем большее значение, что при зачаточном состоянии нашей промышленности мы во время войны не будем иметь возможности домашними средствами восполнить выяснившиеся недохваты, а между тем с закрытием для нас как Балтийского, так и Чёрного морей ввоз недостающих нам предметов обороны из-за границы окажется невозможным.

Далее неблагоприятным для нашей обороны обстоятельством является вообще чрезмерная её зависимость от иностранной промышленности, что, в связи с отмеченным уже прекращением сколько-нибудь удобных заграничных сообщений, создаст ряд трудноодолимых затруднений. Далеко недостаточно количество имеющейся у нас тяжёлой артиллерии, значение которой доказано опытом японской войны, мало пулемётов. К организации нашей крепостной обороны почти не приступлено, и даже защищающая подступ к столице Ревельская крепость ещё не закончена…».

Николай не отрывался от текста. Он даже не заметил, как в кабинет вошла Александра Фёдоровна.

– Я помешала, Ники?

– Нет, дорогая, я снова читаю меморандум Дурново. Если ты помнишь, я тебе рассказывал… Григорий ведь говорил то же самое, только по-своему… А Пётр Николаевич – это искренне преданный человек. Один из очень немногих. Вот послушай, – и, не дав супруге даже подготовиться, продолжил чтение вслух, скорее, для себя самого:

«Жизненные интересы России и Германии нигде не сталкиваются и дают полное основание для мирного сожительства этих двух государств».

Николай остановился, перепрыгнул далее.

– А потом он говорит, что единственным призом в случае победы будет для нас Галиция. Вот… – и продолжил читать с листа:

«Нам явно невыгодно во имя идеи национального сентиментализма присоединять к нашему отечеству область, потерявшую с ним всякую живую связь. Ведь на ничтожную горсть русских по духу галичан сколько мы получим поляков, евреев, украинизированных униатов? Так называемое украинское, или мазепинское, движение сейчас у нас не страшно, но не следует давать ему разрастаться, увеличивая число беспокойных украинских элементов, так как в этом движении несомненный зародыш крайне опасного малороссийского сепаратизма, при благоприятных условиях могущего достигнуть совершенно неожиданных размеров».

Снова поднял глаза на супругу.

– Звучит даже как предупреждение будущим поколениям. Мазепинское движение… Брусилов уже жаловался, что на Юго-Западном фронте часто сталкиваются малороссы с обеих сторон… И, как и Григорий, Дурново предупреждает об опасности для обеих монархий. Насколько я знаю, Вилли читал этот документ… Послушай ещё:

«Крестьянин мечтает о даровом наделении его чужою землёю, рабочий – о передаче ему всего капитала и прибылей фабриканта, и дальше этого их вожделения не идут. И стоит только широко кинуть эти лозунги в население, стоит только правительственной власти безвозбранно допустить агитацию в этом направлении, Россия, несомненно, будет ввергнута в анархию, пережитую ею в приснопамятный период смуты 1905–1906 годов. Война с Германией создаст исключительно благоприятные условия для такой агитации. Как уже было отмечено, война эта чревата для нас огромными трудностями и не может оказаться триумфальным шествием в Берлин. Неизбежны и военные неудачи – будем надеяться, частичные, неизбежными окажутся и те или другие недочёты в нашем снабжении. При исключительной нервности нашего общества этим обстоятельствам будет придано преувеличенное значение, а при оппозиционности этого общества всё будет поставлено в вину правительству».

Николай замолчал. Александра же слушала не очень внимательно, потому как пришла по своему делу. Однако зацепилась за последние слова:

– Уже поставлено, Ники… Вот, посмотри. Я захватила свежие газеты… Просматривала утром. Как они смеют печатать такую омерзительную пошлость?!

Николай бегло глянул на страницу, лицо его чуть заметно дёрнулось:

– Не в первый раз.

Александра же снова наступила на больную мозоль:

– Вот так они и нашего друга травят. Может быть, нам пригласить его обратно?

Николай Александрович внимательно посмотрел на супругу. Как всегда, только она, да и то с трудом, могла понять, что происходит в его душе. После короткой паузы он ответил:

– Ещё не время… И нам особенно сейчас не нужны излишние слухи и пасквили в печати… подобные этой мерзости, – он с негодованием посмотрел на первую полосу либеральной газеты с карикатурой на его семью. – Григорию въезд в столицу запрещён, – тихо, но твёрдо напомнил он супруге.

Александра Фёдоровна спорить не посмела. Просто взяла Николая за руку:

– Я здесь. Я с тобой. Я рядом.

К просьбе «вернуть друга» она вернётся ещё не раз. И Николай Александрович понимал, почему она так неуверенно чувствует себя без него. Причиной тому была болезнь Алёши, с которой Григорий справлялся, заговаривал, замаливал её… Это видели и лейб-медики, и учителя, и слуги. Но этого не видели и не хотели знать за пределами дворца.

* * *

Райнер с трудом смог договориться через великого князя Дмитрия Павловича о свидании с секретарём великого князя Михаила Александровича. Николай Николаевич Джонсон упреждающе не видел в их встрече никакого смысла. Тем не менее теперь они вместе шли по опавшему яблоневому цвету, и со стороны могло показаться, что именно неспешное хождение по нежным лепесткам доставляет им удовольствие. Между тем вряд ли кто-то мог догадаться, что английский англичанин никак не может подобрать ключ к англичанину русскому. Внешне они даже были похожи, но внутри…

– Мистер Джонсон, я понимаю, что вы не просто секретарь великого князя, вы его друг… – подкрадывался Райнер.

– Я бы попросил вас, мистер Райнер, называть меня русским именем Николай, – сухо ответил Джонсон.

– Понимаю, Николай Николаевич, но ваш отец был… – поторопился согласиться англичанин.

– Мой отец – русский офицер! И я православный, – снова упредил Николай Николаевич.

– Но, право же, вы позволяете Михаилу Александровичу называть вас Джонни.

– Он друг. Я же не называю вас Оззи…

Райнер знал, что у русских понятие «друг» иногда выражает даже более тесные узы, чем «брат». Хотя и у англосаксов такое случается.

– Простите, но я тоже могу стать для вас другом, если, конечно, вы позволите, – он испытующе посмотрел на Николая.

Тот выжидательно молчал. Райнер продолжил:

– Вы же понимаете, что моё предложение для великого князя – это не моё личное предложение. А дела на фронте складываются не лучшим образом.