Романовы. Преданность и предательство

Ольга даже не вздрогнула. С братом у неё была та незримая духовная связь, что подразумевает полное доверие.

– Я молюсь за него, ведь война, – ответила она.

Алексей заговорщическим тоном сообщил:

– А Мария с дядей Колей гуляют по дальним аллеям парка. Но я никому не скажу.

– И почему не скажешь? – шутливо наморщила лоб Ольга.

– Потому что мама и дядю Колю женит, а Мария будет потом, как ты, смотреть на его фотографию.

Ольга прижала Алексея к себе. Иногда ей казалось, что младший брат знает нечто большее, чем многие взрослые…

Это замечали и учителя цесаревича Пьер Жильяр и Сидней Гиббс, которые души в нём не чаяли.

* * *

А сам Алексей менее всего любил иностранные языки, однажды даже сказал, что они ему не нужны, потому как, даже если он доживёт до того, чтобы стать царём, разговаривать со всеми, тем более с иностранцами, он будет на русском. Но учить языки приходилось. И он, чуть высунув для пущего старания кончик языка, старательно выводил латиницу под диктовку Жильяра.

Жильяр, диктуя, заглядывал через плечо своего ученика, и заметил порез на указательном пальце Алексея:

– У вас рана, Алексей Николаевич? Когда это случилось? Вам больно писать?

Алексей приложил тот самый палец к губам, даже оглянулся, не слышит ли кто:

– Тсс… Пётр Андреевич, тише, а то мама услышит и будет сильно переживать. Мы с Евгением Сергеевичем договорились ничего никому не говорить.

– Как это договорились?

– Просто. Я порезался о край бумаги, всего-то. Боялся, что кровь опять будет не унять, побежал к Евгению Сергеевичу, и ему удалось обычным способом медицины её остановить.

– Обычным способом медицины? – улыбнулся Жильяр. – Несомненно, доктор Боткин замечательный врач и преданный вам человек. Но… почему ничего не говорить Её Величеству?

– Евгений Сергеевич сказал, что мама тогда будет настаивать, чтобы папа вызвал обратно Григория. Она очень сильно верит ему.

Жильяр вскинул бровь:

– А вы, Алексей Николаевич?

– Я знаю, что он меня по-настоящему любит и бережёт, что молится за меня. Несколько раз он и, правда, снимал мне боль, просто приложив свою руку. Но сегодня и Евгений Сергеевич сказал, что сейчас мы вылечим порез с Божьей помощью…

Пётр Андреевич, не сдержавшись, с улыбкой воскликнул:

– Ай да доктор Боткин!

Алексей, наклонив голову набок, с хитрым прищуром спросил:

– Вы не любите Григория, Пётр Андреевич?

Жильяр присел перед цесаревичем на корточки:

– Ну почему же? Я просто не боюсь его, как некоторые при дворе, я спокойно отношусь и к тому, что говорят о нём плохого, и к тому, что говорят о нём хорошего. Я видел, как он однажды помог вам. Я не знаю, какими силами он это делает. Но… не любить его? Нет, Ваше Императорское Высочество, не любить – это слишком большие слова, что в русском языке, что во французском. Я думаю, вы меня поймёте.

Алексей простодушно улыбнулся своему учителю.

– Вы хороший и добрый, Пётр Андреевич. А вот я не люблю французский язык, хотя это и большие слова, – улыбнулся он. – Давайте на сегодня закончим занятия и пойдём гулять.

Жильяр в ответ подмигнул цесаревичу:

– И снова не скажем Александре Фёдоровне?

– И не скажем, – подмигнул в ответ Алексей.

* * *

Бывший вахтенный офицер императорской яхты «Штандарт» Павел Алексеевич Воронов и его молодая жена Ольга Воронова-Клейнмихель нечасто бывали в Петрограде. Но теперь жена настояла, чтобы он поехал к столичным медицинским светилам проверить барахлившее сердце. Павел Алексеевич, как и все русские люди, не любил обращаться к докторам, потому как одно-единственное обращение влекло за собой целый список диагнозов, процедур, ограничений и вынуждало к признанию себя несостоятельным по части здоровья. Но когда приступы стали случаться во время боевого дежурства, Ольга настояла – надо ехать в Петроград. Документы на обследование в столице уже были готовы в штабе.

Павел же меньше ходил по врачам, а больше по храмам. Да и дома часто молился под лампадкой в красном углу, где помимо образов Спасителя, Богородицы и Николая Чудотворца на угловой полочке стояла небольшая иконка равноапостольной княгини Ольги.

Он мог подолгу шептать молитвы или просто молча стоять, склонив голову. Ольга подходила со спины и порой ревниво смотрела на него, забывая о молитве. А тут он вдруг неожиданно оглянулся на полуслове…

Ольга внимательно посмотрела ему в глаза, он выдержал её взгляд. И она решилась и спросила о том, что мучило её ещё со времени помолвки:

– Ты ведь любишь или во всяком случае любил её?..

– Ты прекрасно знаешь, я не имел на это никакого права. Да, она прекрасна, но с таким же успехом я мог бы любить полотно великого художника. Смотреть, восхищаться, но не более того. Самое большое, что было между нами – мы танцевали. И знаешь, меня ещё тогда посещало странное чувство… – он немного замялся, подбирая слова.

– Какое же?

– Будто я танцую с неким неземным существом. И ты же знаешь, как я тебя люблю… Ты моя жена, данная мне Богом, и мне идти с тобой до конца жизни. Надеюсь, ты не против?

– О чём ты спрашиваешь, любимый, – смутилась Ольга.

Она сама потянулась к нему за поцелуем, затем, вернувшись к своей основной заботе, спросила:

– Как твоё сердце, милый? Были ли ещё приступы сегодня?

– Давило, но я перенёс это на ногах.

– После комиссии тебе необходимо подать в отставку.

Павел Алексеевич тяжело вздохнул. Он чувствовал нарастающее ухудшение своего здоровья, но не желал мириться даже со временной слабостью, а не то, что с хроническим заболеванием.

– Пока ещё я могу стоять в строю. И… можешь мне не верить, я чувствую, что Бог меня хранит. Твоими молитвами…

Ольга, прижавшись к его груди, добавила, но уже без прежней обиды:

– И, видимо, её молитвами…

3

Мало кто знает, что устойчивое армейское выражение «шуршать», означающее любое действие и потому абсолютно непонятное иностранцам, пришло из штабов и в первую очередь из Ставки Верховного главнокомандующего, потому как Ставка живёт интригами и шуршанием карт. Советские старослужащие, обращаясь к молодым солдатам со словами «нашурши то-то и то-то», даже не подозревали о давности происхождения этого жаргонизма, видя в нём нечто мышиное, а вовсе не историческое и штабное.

Вот и сейчас великий князь Николай Николаевич склонился над картой вместе с генералами Алексеевым, Ивановым и Брусиловым. Брусилов был одним из немногих, кто решался перечить начальству, и приводил он свои доводы грамотно и взвешенно.

– Ваше Высочество, позвольте высказать иное мнение. Мне видится, что наступление сейчас может быть недостаточно продуманным и подготовленным. Памятуя печальный опыт армий Ренненкампфа и Самсонова, нам следовало бы укрепить тылы, особенно вот здесь, – указал на пятно на карте под ладонью Николая Николаевича. – Части Николая Иудовича, он сам это скажет, – бросил взгляд на генерала Иванова, – здесь сильно растянуты. Неприятель непременно этим рано или поздно воспользуется. Кроме того, не все части обеспечены противогазами…

Иванов поспешно, но нерешительно кивнул:

– Да, я подтверждаю слова Алексея Алексеевича.

Николай Николаевич бурлил:

– Полно вам, господа! Алексей Алексеевич, ваши части уже показали свою успешность. А восемнадцать тысяч немецких снарядов с ядовитым газом на морозе не подействуют! Вспомните, что было под Болимовом! Остался Макензен не солоно хлебавши! А их штурм Осовца?! Мы должны развивать наступление. Что вы скажете вашим командирам, Алексей Алексеевич? Каледину скажете – сидеть в окопах?

Брусилов тактически отступил, перешёл к обороне:

– Н-но… В стратегическом плане… Нужен хотя бы отвлекающий манёвр на Венгерской равнине. Восьмая армия могла бы…

Николай Николаевич, не слушая, перебил Брусилова:

– А что я доложу императору? Что командующий Юго-Западным фронтом и его лучший генерал Брусилов боятся развивать наступление? Мы так до Берлина никогда не дойдём, господа. Никогда! Жаль, война в позапрошлом году не началась, мы бы его ещё в 1913-м взяли, как раз к столетию!

Иванов, вздохнув, согласился:

– Приказ главнокомандующего выполним.

Брусилов сжал в бессилии губы, опустил голову.

Николай Николаевич, заметив состояние Брусилова, подбодрил:

– Алексей Алексеевич, вы боевой генерал, вам ли унывать?! А этих тыловых крыс, я вам обещаю, я потороплю. Оружие, боеприпасы, провизия они у меня на себе таскать будут! Более не задерживаю…

Генералы кивнули и вышли.

* * *

В кабинете Сазонова снова собрались послы Антанты, того самого Сердечного союза. И в этот раз их союз был куда сердечнее, чем когда-либо.

Морис Палеолог торжественно и радушно сообщил:

– Ну вот, Сергей Дмитриевич, как и договаривались, лорд Бьюкенен привёз решение правительства, которое удовлетворяет всем требованиям России. Совместное владение проливами Босфор и Дарданеллы для черноморских держав и даже… – он сделал многозначительную паузу, – русская мечта – Константинополь.

Сазонов, протягивая руку Палеологу, как близкому другу, ответил:

– Благодарю вас, Морис.

Затем Бьюкенену:

– Благодарю вас, Джордж.

Бьюкенен ответно кивнул и напомнил:

– Теперь можно публиковать общий меморандум о Константинополе и проливах. Мы, как вы видите, придерживаемся своих союзнических обязательств.

Но у русской простоты и доверительности есть границы, особенно у той, что имеет историческую память. Тут важно с широченной улыбкой на добродушном лице подвести общий счёт, что и сделал министр иностранных дел России.

– Ещё раз благодарю, господа, за совместную работу, хотя вы должны понимать, что однажды вы уже остановили победное шествие генерала Скобелева на Константинополь. Именно в связи с этим государь уполномочил меня обеспечить юридическое обоснование наших претензий при поддержке верных, – Сазонов снова сделал многозначительную паузу, – я повторяю, верных союзников.

И снова превратился в рубаху-парня:

– Предлагаю по русской традиции выпить за успех нашего дела и за победу. Что вам предложить?

Бьюкенен патриотически, но безнадёжно, потому что с русскими не выпить – себе дороже, коротко попросил:

– Скотч.

Палеолог радостно сказал:

– Шампанского.

А Сазонов и не из патриотизма даже, а просто по настроению, махнул рукой:

– А я, знаете ли, водочки…

Палеолог, улыбнувшись, вдруг подхватил:

– А что, Сергей Дмитриевич, раз такое дело, давайте и мне…

Бьюкенен не удержался, улыбнулся.

– Водочки!.. – он произнёс это в точности так, как мог сказать какой-нибудь купчик в московском трактире.

* * *

Если в кампании 1914 года на фронте друг другу противостояли в основном профессиональные армии, то начиная с 1915-го значительную роль стали играть запасные части и способность страны к мобилизации, в чём Россия имела неоспоримое преимущество, в отличие от технического оснащения. Чаще всего эту способность механически сводят к воспроизводству живой силы и её маломальскому обучению военному делу, не учитывая, что она включает в себя и собственно организацию мобилизации, и силу добровольческого желания в народных массах. Именно в обоих последних показателях России не было равных, и именно эти способности старались изо всех сил на протяжении истории так или иначе подорвать её враги.

В начале января 1915 года командующий Восточным фронтом Германии фельдмаршал Пауль фон Гинденбург планировал двумя ударами на флангах остановить и обескровить русскую армию, в то время как в русской Ставке приняли неосторожное решение вести наступление силами Северо-Западного и Юго-Западного фронтов как против Германии, так и против Австро-Венгрии.

В Карпатах развернулось упорное сражение, а генерал Иванов постоянно ездил к Верховному, уже предлагая ему свой (или брусиловский?) план вторжения в Венгрию. В то же время генерал Рузский провёл несколько бездарных и практически никчёмных операций, что позволило Гинденбургу поставить под угрозу уничтожения 10-ю русскую армию генерала Сиверса. Последний же не смог оценить опасности, не отвёл войска из Пруссии, чем вынудил несколько полков и дивизий в ужасных погодных условиях сдерживать кратно превосходящего их противника. Примечательно, что с обеих сторон там столкнулись армии под номером 10. И хотя целые немецкие дивизии буквально исчезали в этой мясорубке, именно русским частям было тяжелее, чем противнику.

Император внимательно читал доклады Николая Николаевича. Особенно его поразила попытка подкупить полковника Бржозовского, который командовал обороной крепости Осовец. Парламентёр, прибывший к нему, имел наглость предложить полковнику продать крепость. Да-да! Именно продать! После чего был публично повешен. Это подтверждало версию ротмистра Орлова о том, что до чина полковника военные в большей мере сохраняют понятие чести и служебное рвение. Хотя это была не аксиома.

Между тем австрийский комендант сообщал в Вену, что ещё немного и он вынужден будет сдать Перемышль, который осаждали русские войска. И австрияки бросали на помощь гарнизону всё новые и новые дивизии, которые сдерживали потрёпанные в боях части генерала Драгомирова. А самого Драгомирова, докладывавшего в штаб армии и Ставку, что вот-вот и не сдюжим, отступим, сдерживал решительный Брусилов, который искренне верил в силу русского оружия и суворовскую науку побеждать.

В феврале в Карпатах началось уже второе сражение, а 9 марта Перемышль сдался. Это, несомненно, было крупной победой русского оружия, которая насторожила не только открытых врагов России, но и её союзников, а также тех, кто «заказывал музыку» в европейской политике.

* * *

В кабинете государя в этот пасмурный, но тёплый мартовский день собрались Александра Фёдоровна, Елизавета Фёдоровна, великие княжны – дочери и наследник, премьер-министр Иван Логгинович Горемыкин, Сергей Дмитриевич Сазонов, Александр Иванович Спиридович, протоиерей Александр Васильев. У самой двери притихли Орлов и Пилипенко. Николай Александрович пребывал в самом радостном расположении духа. Говорил громче, чем обычно, и не скрывал своих эмоций. Он даже распахнул окно.

– Весна, дорогие мои! Эта весна несёт добрые вести! И я собрал вас всех, чтобы сообщить о телеграфе Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича. Вчера наши доблестные войска взяли крепость Перемышль!!!

Какое-то время в комнате стояла напряжённая тишина, но потом все начали аплодировать, и только Пилипенко и Орлов ещё более подтянулись по стойке смирно.

– Мы немедленно подготовим приказ о награждении Верховного главнокомандующего, генералов, офицеров и нижних чинов. Все мы помним, как последние два месяца войска Юго-Западного фронта упорно бились в Карпатах. Именно это заставило гарнизон Перемышля сдаться. Генерал Кусманек сдался генералу Селиванову, а с ним сто двадцать пять тысяч человек и более тысячи орудий! Отец Александр, надо отслужить благодарственный молебен! Сергей Дмитриевич, проведите все необходимые консультации с нашими союзниками о дальнейшем наступлении. Александр Иванович, я завтра же выезжаю в штаб Юго-Западного фронта и намерен лично побывать в крепости Перемышль. Алексей Николаевич поедет со мной! И предупредите Брусилова, что обедать будем у него!

– Слушаюсь! – козырнул Спиридович.

– Спасибо всем. Более никого не задерживаю, – кивнул государь.

Орлов и Пилипенко предупредительно открыли двери. Императору хотелось побыть одному. В этот день он снова поверил в скорую победу, в то, что все мрачные пророчества и предсказания об этой войне могут и не сбыться. Он даже поверил в единение всех сословий и наций в России, в единение армии и тыла. И уходившей последней Александре Фёдоровне он ещё раз шепнул, что надо заказать благодарственный молебен и помянуть павших.

* * *

Александра Фёдоровна и Елизавета Фёдоровна остановились у окна в коридоре.

– Надо срочно телеграфировать Григорию об этой славной победе, – сияя от радости, поделилась с сестрой императрица. – Он её предвидел!

– А зачем телеграфировать, если он её предвидел? Он же пророк? – вопросом на вопрос холодно ответила Елизавета Фёдоровна.

Александра Фёдоровна было вспыхнула раздражением, но быстро справилась с ним. Перед ней была сестра. Ближе неё никого у императрицы не было. Разве что Анна Вырубова. Но роднее – точно не было. Даже вторую подругу-фрейлину Лили Ден Елизавете удалось настроить против Григория. Но сестре она сказала не с гневом, а почти с обидой:

– Ты даже ни разу с ним не встречалась, а повторяешь досужие сплетни!

– Мне достаточно того, что говорят о нём настоящие духовидцы. Я говорила с иноками в разных обителях…

На глазах Александры Фёдоровны выступили слёзы.

– Если бы у тебя был больной сын… – и тут же пожалела о несправедливом упрёке.

– У меня нет детей, Бог не дал, – с горечью напомнила Елизавета. – Но я воспитывала чужих как своих. И я хочу, чтобы ты знала, даже если я говорю что-то, то я говорю тебе… только тебе. Я… – она остановилась, подыскивая слова, – я с вами… И прежде всего с Алёшенькой…

Сёстры обнялись и какое-то время стояли так.

– Спасибо, дорогая, я знаю об этом, и Ники тебя очень любит… Поедем в госпиталь? Девочки уже заждались… – пригласила Александра.

– Поедем.

Александра вдруг снова остановилась и, взяв сестру за плечи, заглядывая ей в глаза, спросила на английском:

– Я знаю, что ты постоянно постишься и спишь на голых досках… Но правда ли, что ты носишь власяницу, а то и вериги? Я тебя обняла…

Елизавета устало вздохнула и ответила-перебила по-русски:

– И не нашла под платьем цепей? О том должен ведать один Бог. Важно не что мы носим и что мы едим, а что мы делаем. Пойдём, ты же сама сказала, что девочки ждут.

4

В поезде государь много курил. Чтобы не дымить рядом с Алёшей, он курил в своём кабинете. Понятно, что Николай Александрович нервничал, а нервничает человек не только от печали, но и от радости. Взятие Перемышля его окрылило и, возможно, он уже строил планы дальнейшего наступления, хотя прекрасно понимал, что ничто легко не даётся. Но любой случай, любое обстоятельство, порождающее надежду, волнует сердце… И он курил одну за другой…

В этот раз в Ставку вместе с государем поехал и духовник семьи отец Александр Васильев. Император был этому рад, да и сам батюшка любил служить в походной церкви, которую Николай Александрович брал с собой в такие поездки. Кроме того, именно в такое время император и его духовник становились ближе. Дорога располагала к неспешным разговорам.

Были они одного возраста, Николай Александрович даже чуть постарше, ровно на четыре месяца – день в день. Отец Александр уже четыре года преподавал Закон Божий царским детям и детям прислуги, которые учились вместе с ними, а с начала войны был назначен пресвитером Большой церкви Зимнего дворца. Несмотря на то, что батюшка по отношению к себе и взрослым был весьма строг, к детям и особенно к Алёше он относился мягче – не то чтобы снисходительно в вопросах христианского благочестия, нет, с той же, но отеческой любящей строгостью, и, обладая огромной силой убеждения и любви к людям, пользовался их ответной любовью. Именно он более других поддержал Ольгу во время её влюблённости в мичмана Воронова. Как-то Николай Александрович спросил духовника, почему он легко прощает шалости Анастасии и Алексея, на что тот ответил просто:

– Хочу, чтобы они как можно дольше оставались детьми. Пусть и царскими.

И Николай Александрович глубоко задумался над его словами. Впрочем, самому императору священник и убеждённый трезвенник спуску не давал. Он часто приходил в его кабинет в поезде, чтобы поговорить по душам. Николай не стеснялся курить при отце Александре, хотя и ощущал внутреннюю неловкость.

– Вы много курите, государь, – заметил, как обычно, отец Александр.

– Да, много, – признал император, – какое-то, знаете ли, внутреннее волнение. И… не могу сосредоточиться.

– А молитва? Молитва помогает сосредоточиться, – тихо напомнил священник.

– Да, несомненно, – снова согласился Николай Александрович, – особенно внутренняя молитва.

Он всё равно чувствовал себя неловко, поэтому поспешно затушил папиросу. Хотя в тот момент ему больше всего хотелось побыть одному и курить, он не решился просить священника оставить его.

В кабинет заглянул старик Чемодуров, за спиной его маячил Ящик.

– Простите, Ваше Величество, чаю не желаете? – спросил он.

Император рассеянно кивнул.

– Батюшка, а вы как? – перевёл государь вопрос отцу Александру.

– Отчего же нет, – улыбнулся тот. – Терентий Иванович меня даже чай благословлять просит. Удивительной доброты человек, – заметил он о Чемодурове. – Вы бы, говорит, батюшка, Алёшу перекрестили, а то гулять он идёт. Мне-то, говорит, почему-то всегда везёт, а вот Алексею Николаевичу дополнительная защита нужна.

Все, кроме Чемодурова, понимающе улыбнулись.

Чемодурову было шестьдесят пять, хотя выглядел он старше. Жизнь бобыля быстро состарила его именно внутренне. Однако старение это проявилось в нём несколько слащавой добротой, которую он готов был разливать по поводу и без повода, а одиночество обратилось преданностью и бескорыстной любовью к царской семье.

* * *

На перроне литерный поезд встречали почётный караул 1-й роты 16-го стрелкового полка 8-й армии и сам генерал Брусилов в окружении штабных офицеров.

Государь, наследник, отец Александр, Орлов и Пилипенко, который постоянно страховал Алёшу, спустились из вагона на перрон. Небольшой военный оркестр не очень ровно и не очень точно заиграл приветственный марш, отчего император слегка поморщился, потому как ещё позавчера слушал, как филигранно исполняют Чайковского в четыре руки Аликс и Вырубова. Но лицо его мгновенно обрело серьёзность, когда под этот марш, подтянутый, в отличие от многих располневших генералов, Брусилов, чеканя шаг, подошёл с докладом. Император, цесаревич и Орлов взяли под козырёк. Пилипенко вытянулся по стойке смирно, успевая «бегать» глазами по перрону – нет ли какой скрытой опасности.

– Ваше Императорское Величество, почётный караул и штаб 8-й армии построены в честь вашего прибытия и прибытия наследника, Его Императорского Высочества Алексея Николаевича!

Николай Александрович протянул генералу руку:

– Здравствуйте, Алексей Алексеевич, рад вас видеть в добром здравии.

Тут он вдруг повернулся к Алёше, который, судя по всему, ждал ещё чего-то:

– Алексей Николаевич, что у нас дальше? – спросил отец у сына, сдерживая улыбку.

Алёша, вроде и готовился, но немного растерялся, однако потом вдохнул полной грудью и почти воскликнул:

– Здравствуйте, братцы!

Караульная рота дружно, уж куда точнее, чем оркестр, ответила:

– Здравия желаем, Ваше Императорское Высочество!

Алёша немного наивно улыбнулся, посмотрел на отца, ища поддержки: мол, правильно ли? Тот одобрительно кивнул. Солдаты в оцеплении и офицеры в строю добродушно улыбались.

– Спасибо, братцы! – негромко, но так, чтобы слышно было всем, поблагодарил император.

– Позвольте вас пригласить в штаб, – Брусилов указал на стоявшие у станции «Руссо-Балты» – фронтовые лошадки российского автопрома.

– Пойдёмте, Алексей Алексеевич.

Все двинулись к машинам, а отец Александр, стоявший за спиной государя, торопливо раздал небольшие иконки офицерам штаба и солдатам, а напоследок благословил роту караула.

* * *

После докладов у карты и определения дальнейшей стратегии все собрались в офицерской столовой. За по-фронтовому праздничным, но скромно накрытым столом разместились император, цесаревич, Брусилов и его окружение, чуть поодаль усадили и Орлова. Отец Александр прочитал молитву.

Наступил момент, когда все замерли в ожидании, что император первым возьмёт ложку или вилку, потянется к хлебу.

У входа стоял «каменный» Пилипенко. Алёша, увидев его, вдруг громко спросил:

– А почему дядя Лёша с нами не садится?

Вопрос его вызвал неловкую паузу. Телохранитель никак не отреагировал на это.

Брусилов нерешительно прошептал Николаю:

– Это ваш камер-казак, Ваше Величество…

– И правда, Алексей Петрович, садитесь с нами. Я думаю, бравые брусиловцы обеспечат нам охрану, – пошутил государь, потому как Конвой уже стоял в оцеплении вокруг Штаба.

У Пилипенко, который в этот момент смотрел на цесаревича, подступила слеза, но он сдержался.

Орлов, указал великану-личнику на свободный стул рядом:

– Садитесь, садитесь, вахмистр, рядом со мной.

Пилипенко неловко и смущённо уселся, сняв папаху, явно возвышаясь своей громадностью над остальными. Шепнул Орлову:

– Честь такая… для меня…

– Вы наследника на руках часами носите, – спокойно ответил ротмистр.

Пилипенко с благодарностью посмотрел на Орлова, затем с любовью на Алёшу, который ему помахал.