Романовы. Преданность и предательство

– А вы, в свою очередь, прекрасно знаете, что всей Европе никогда не справиться с Россией, – спокойно парировал Джонсон. – Поэтому неудачи на фронте в большей степени имеют внутреннее происхождение.

– Внутренний характер могут носить и те обстоятельства, благодаря которым русский престол попадёт под угрозу, и тогда, возможно, великому князю Михаилу всё равно придётся принимать решение. И мне бы хотелось, чтобы вы организовали мне встречу с Михаилом Александровичем…

Джонсон выдержал паузу независимого человека.

– Я же понимаю, о чём пойдёт разговор – о регентстве великого князя над Алексеем, и считаю оскорбительным даже обсуждение этой темы!.. Это предательство!.. – Джонсон гневно посмотрел на Райнера. – Я знаю великого князя со времён училища. Честь для него не пустое слово. А Россия – тем более.

– Я друг России, – Райнер очень старался произнести эту фразу как можно искреннее, но у него не получилось. – Как минимум союзник. Я всей душой переживаю за происходящее. Но… вашего друга великого князя любят и уважают в высшем свете. И…

– Мы с вами прекрасно знаем, что нет более ненадёжных людей, чем в том самом высшем свете, – вернул Райнера на землю Джонсон. – И даже если вы искренне переживаете за российские дела, вы так или иначе выполняете задание тех, кто вас послал… – он испытующе посмотрел на собеседника.

Райнер в этот раз принял его взгляд с хладнокровным спокойствием.

– Хорошо. Я скажу вам напоследок, Николай Николаевич, что вы всегда можете рассчитывать на меня. Мало ли что, кажется, так у них… – тут же исправился, – так у вас говорят. Не посчитайте зазорным обратиться ко мне за помощью. И убедите в этом великого князя, если наступит такое время.

– Благодарю вас, мистер Райнер.

Оба откланялись и разошлись в разные стороны уже навсегда.

Райнер только буркнул себе под нос с досадой:

– Ох уж эта загадочная русская душа. Оказывается, она ещё и заразна…

* * *

В конце апреля 1915 года немецкая и австрийская армии начали большое наступление, масштаб которого не сразу смогли оценить в Генеральном штабе, а вот масштаб последовавшего отступления оценили сразу, назвав его «Великое отступление русской армии». Отправной точкой стал германо-австрийский прорыв под Горлицами-Тарновым. И это притом, что Германия и Россия несли на себе основное бремя войны. В Германии ещё в конце 1914 года были введены продуктовые карточки на хлеб и молоко, а российский фронт к началу 1915 года стал остро нуждаться в боеприпасах, амуниции и оружии. И если на Западном фронте воюющие стороны перешли к затяжной позиционной войне, то на востоке Германский штаб опасался нового удара русских армий с попыткой проникнуть вглубь Германии. Потому на Восточном фронте происходили главные события. Кроме того, с весны Россия вынуждена была держать фронт с Турцией, которая вступила в войну на стороне Центральных держав. И только император Николай Александрович понимал важность и значение Кавказского фронта и возможной операции на Чёрном море, где русский флот имел преимущество. На эту операцию очень рассчитывал британский лорд Китченер, но в ней не торопилась принять участие ослабевшая Франция. Странно, но именно эту операцию не поддержал главнокомандующий – великий князь Николай Николаевич. А её успех гарантировал ослабление позиций врага на всех фронтах… В кулуарах поговаривали, что на его решение повлияло мнение французов. Именно с французского фронта были сняты 14 дивизий, пополнивших 11-ю армию Макензена на востоке… 572 его орудия против 130 русских, которые могли расходовать не более 10 снарядов в день, при неограниченных запасах у противника. У Горлиц к тому же немцы сосредоточили силы, трёхкратно превышавшие силы русских армейских корпусов. Несмотря на героизм русских войск, им пришлось отступать, пробиваться через окружение, как это было с дивизией Корнилова, который тяжелораненым попал в плен… А Макензен выходил уже в тыл Юго-Западного фронта, где весь удар приняла на себя 8-я армия генерала Брусилова… Командующий Юго-Западным фронтом генерал Иванов показал свою полную беспомощность. Французы сделали вид, что пытаются помочь союзникам, и 9 мая 1915 года генерал Фош бросил в наступление свои армии на Северном французском фронте, но, понеся большие потери, дал приказ остановиться…

Русское общество было исполнено справедливым гневом по отношению не только к врагу, но и к союзникам. В конце апреля и начале мая в Москве начались погромы: сначала всех магазинов, лавок, контор, где хоть как-то читались немецкие фамилии или названия, а затем толпы стали крушить всё, что казалось им нерусским, даже если название было выведено русскими буквами. Громили и квартиры, на которые любой из толпы мог указать как на жилище немцев. Винили в этом анархическом хаосе всех – социалистов и черносотенцев, правительство и русских предпринимателей, которые таким образом якобы устраняли конкурентов, шептались о тайных обществах, ну и, разумеется, о действиях всех разведок. На деле причастны к этому были и те, и другие, и третьи. Одни – действием, другие – бездействием. Начальник Московского охранного отделения полковник Мартынов в своём докладе по поводу происшедшего отмечал: «Такой взрыв может оказаться только репетицией для другого, настоящего и серьёзного взрыва». Но мало кто обратил на это внимание, в том числе и новый градоначальник Москвы князь Юсупов, граф Сумароков-Эльстон. Этому назначению пытался противостоять товарищ министра внутренних дел, начальник Отдельного корпуса жандармов генерал-майор Свиты Его Императорского Величества В. Ф. Джунковский, но безуспешно. Чего опасался Джунковский? Легкомысленности Юсупова, из-за которой впоследствии и вылилась на улицы Москвы толпа погромщиков… За назначением Юсупова стоял великий князь Николай Николаевич, который, просиживая в Ставке, хотел влиять на внутренние дела и на ключевых постах иметь своих людей. А газета бывшего председателя Государственной Думы Гучкова выдавала передовицы типа «Против фиктивных россиян»… И, конечно, как во все времена, битва шла за контроль над денежными потоками. Однако все кукловоды не могли и представить, в какую кровавую купель, в какой хаос они погружают первопрестольную, и какое эхо пролетит по всей России. Газеты писали о том, что немцы испокон веков считали русских скотами и свиньями, правительство кайзера ещё до войны оплачивало просвещенческие проекты, в которых невооружённым глазом просматривалось презрение к «дремучести русских»… А весной к тому же подскочили цены на продукты, прилично подскочили. И на фронте сдали Перемышль…

Ставший к тому времени генералом Спиридович докладывал царю, что в Москве в числе прочих немцев клянут и Александру Фёдоровну, и Елизавету Фёдоровну, обвиняя чуть ли не в шпионаже и предательстве. «Православные» погромщики не прочь были разгромить даже Марфо-Мариинскую обитель, потому как там, кричали они, скрываются немецкие шпионы.

За пиковые дни погрома было убито 5 человек немецкого происхождения, четыре из них были женщины, разгромлено 732 отдельных помещения, в число которых входили магазины, склады, конторы и частные квартиры. Насчитали 60 поджогов…

Пострадали даже те предприятия, которые выполняли военные заказы. Расследование установило, что в результате трехднёвных беспорядков пострадали не только 113 германских и австрийских подданных, но и 489 подданных Российской империи с иностранными и 90 с чисто русскими фамилиями.

Толпа действует, как толпа, даже если её называют народной массой.

* * *

В такое время мало вывесить над своим магазином табличку «просьба не говорить на немецком», если на главной вывеске крупными буквами написано «Финкель», хоть и продаются там сласти, а не снаряды. Погромами Петроград уже отметился в самом начале войны, когда толпа напала на германское посольство. А вот московские события в Северной столице отозвались только глухим эхом. Хоть и был в Петрограде Особый комитет по борьбе с немецким засильем, но размахом деятельности, как в Москве, он не отличался.

Анна Васильева пришла в магазин Финкеля за печеньем и мармеладом. Ну, во всяком случае, она сама так думала. Ей почему-то хотелось побывать в том месте, с которым у её возлюбленного были связаны какие-то тревожащие его воспоминания, однако сласти она покупала по реальной надобности. Входя в магазин, она не обратила внимание на то, что из ближайшей к нему арки грузят в пролётку какие-то пачки, связанные крест-накрест бечёвкой. Грузят и грузят – может, заказ большой для какого-нибудь праздника или заведения. Она оглянулась только тогда, когда стекло витрины разлетелось от брошенного сорванцом булыжника. Мальчишку тут же подцепил за шиворот околоточный, но самого его оттеснила быстро собравшаяся группа разночинных людей, из которых кто-то первый крикнул: «Немецкое отродье наживается».

Полетели камни в другие окна, в магазин ворвались молодые люди, похожие на рабочих и студентов, стали крушить витрины, сбрасывать на пол любовно составленные пирамиды шоколада и конфет, не забывая при этом распихивать их по карманам. Анна видела, как двое не преминули очистить кассу, предварительно отвесив зуботычину испуганному продавцу.

Она выбежала из магазина и тут же оказалась в толпе, что окружила пролётку, в которую двое молодых людей ещё пять минут назад загружали какие-то пачки. Самих грузчиков, надавав им тумаков, оттеснили к стене, инвалид в застиранной солдатской гимнастёрке с костылём под мышкой уже вспорол первую пачку, затем вторую, но оттуда вместо упаковок с конфетами или печеньем скользнули невзлетевшими птицами газетные листы: «СОЦIАЛ-ДЕМОКРАТ» и «ПРАВДА»… Погромщики растерялись. Некоторые подняли газеты и начали читать. В это время над головами прозвучал выстрел. Толпа инстинктивно шарахнулась в сторону, и оставшаяся в свободном пространстве Анна увидела, как из арки двора на улицу вышла девушка с маленьким пистолетом в руке. С холодной ненавистью она смотрела на погромщиков из-под чёрной вуали на шляпке. Чёрное платье, смоляные волосы, тёмные глаза… Тут же с двух сторон к ней подскочили грузившие пачки молодые люди, в руках у них были наганы.

– Разойдись! – скомандовала девушка, и толпа послушно отхлынула ещё на три-четыре шага.

Растерянная Анна так и оставалась в центре. Девушка сделала несколько шагов и остановилась напротив неё. Взгляды их пересеклись. Анне вдруг показалось, что та сейчас выстрелит в неё, но именно в этот момент её осенила мысль, что это именно та девушка…

– С дороги! – Лиза грубо оттолкнула Анну, парни забросили вскрытые пачки в пролётку, и Лиза, вскочив на приступку, ткнула стволом в спину напуганного извозчика. – Трогай!

Рассекая толпу и зевак, пролётка понеслась по улице, послышались свистки городовых, толпа стала разбегаться, и только Анна, как заворожённая, продолжала стоять на месте и смотреть на удаляющийся экипаж.

«А она красивая», – подумала Анна. Ей ещё предстояло решить, надо ли рассказывать об этой встрече Арсению.

6

Госпитальная улица в Царском Селе была самой грязной и неопрятной. Всё потому, что по ней беспрестанно осуществлялось движение моторов и подвод – везли раненых, продовольствие, провиант. Выздоравливающие воины из нижних чинов по собственному желанию порой выходили, чтобы навести на ней порядок. Но стараний их хватало ненадолго. И на этом фоне даже офицерский павильон дворцового госпиталя выглядел неказисто.

Но стоило перешагнуть порог, и за ним начиналась настоящая санитарная чистота. А уж в операционных, через которые ежедневно тёк поток раненых, где посменно работали хирурги и сёстры, соблюдалась максимальная стерильность. Но несмотря на эту медицинскую чистоту, крался по коридорам унылый больничный запах, от которого даже у бывалых людей периодически кружилась голова.

Александра Фёдоровна, Ольга и Татьяна ассистировали двум хирургам, а Марии в этот раз позволили наблюдать, чтобы привыкала и училась. Ей всё же вот-вот должно было исполниться шестнадцать. Татьяна промокала вспотевший лоб оперировавшего хирурга, Александра Фёдоровна подавала инструменты, Ольга принимала использованные, а Мария морщилась, но не оттого, что картина была кровавая, а оттого, что всё это она легко могла бы делать сама. Она с тревогой посматривала на мать, которая добровольно стояла у стола уже вторую операцию. И тревога эта, как оказалось, имела под собой все основания.

Всепроникающий запах карболки, напряжение и усталость взяли верх над и без того больной императрицей. Как стояла, так и упала она на пол, закатив глаза. Второй хирург мгновенно наклонился над ней, но Татьяна сообразила быстрее – схватила баночку с нашатырём и поднесла к носу матери. Та сразу пришла в себя. Хотела было тут же подняться, но поняла, что сил у неё нет. Шёпотом попросила дочь:

– Что-то мне нехорошо… Я сейчас. Всё нормально. Там важнее, – тревожно посмотрела на операционный стол.

– Санитары! Санитары! – включился второй хирург, потому как первому было не до того – он стоял над раскрытой полостью раненого.

В операционную вбежали два санитара.

– Носилки! И Евгения Сергеевича срочно сюда!

Оперирующий же продолжал своё дело:

– Зажим! Срочно зажим!

Татьяна, бросив взгляд на инструмент, что выпал из рук матери, быстро поднялась, безошибочно взяла нужный зажим и подала хирургу.

– Работаем. Артур Петрович, помогите Александре Фёдоровне, я пока один справлюсь, – сообщил оперирующий хирург ассистирующему коллеге.

Санитары вынесли на носилках Александру Фёдоровну, рядом семенила Мария, а по коридору уже бежали два лейб-медика – Евгений Сергеевич Боткин и Владимир Николаевич Деревенко.

* * *

Окончательно государыня пришла в себя уже на кушетке в своём кабинете. Рядом на стуле сидел Боткин, который держал пальцы на её запястье.

– Напугала я вас, Евгений Сергеевич? – с благодарностью спросила Александра Фёдоровна.

– Напугали, конечно, напугали, – честно ответил Боткин, – вы перегрузили себя. Мне сказали, что вы отстояли всенощную, а потом ещё ассистировали при операциях. Вы не должны так изматывать себя.

– Ноги подкосились. Так было, когда я Алёшу носила. Пришлось на инвалидной коляске ездить, – повинилась императрица.

– Вот и сейчас какое-то время придётся, – заметил Евгений Сергеевич.

Александра Фёдоровна вздохнула от собственного бессилия.

– Закружилась, а потом сильно заболела голова. Вернулась моя мигрень.

– Ничего. Просто нужен отдых. И свежий воздух, – уверил врач.

– Думаю, Григорий мог бы мне помочь… – Заметив, как Боткин отвёл глаза, она продолжила – Вы же глубоко верующий человек, Евгений Сергеевич, почему вы сомневаетесь в даре Григория?

Боткин какое-то время подумал, потом ответил:

– Скорее всего, именно потому, что я глубоко верующий человек. Я не сомневаюсь в том, что способности у него есть, чему сам неоднократно был свидетелем. Но я, как врач, знаю, какова цена чуда. Я не враг Григорию… Но вот, скажем, я врач, мне же не придёт на ум советовать генералам или флотоводцам. Понимаете, о чём я?

– Благодарю вас, Евгений Сергеевич… – отвела взгляд Александра Фёдоровна.

– Отдыхайте… Я зайду через пару часов.

Когда Боткин удалился, Александра Фёдоровна дотянулась рукой до томика Евангелия, что лежал рядом на тумбочке. Всякий день она читала одну-две главы и сверяла происходящее в вечности с окружающей действительностью, со своим внутренним состоянием. Будто совета искала.

Вот и сейчас она вчитывалась в текст Евангелия от Луки: «Иерусалим! Иерусалим! избивающий пророков и камнями побивающий посланных к тебе! сколько раз хотел Я собрать чад твоих, как птица птенцов своих под крылья, и вы не захотели! Се, оставляется вам дом ваш пуст. Сказываю же вам, что вы не увидите Меня, пока не придёт время, когда скажете: благословен Грядый во имя Господне!»

– Пока не придёт время… – задумчиво повторила Александра Фёдоровна, положив раскрытую книгу на грудь.

С начала войны ей часто думалось о том, что какое-то страшное время наступает, но то ли? Снова открыла книгу, теперь уже на другой главе:

«Случилось Ему в субботу придти в дом одного из начальников фарисейских вкусить хлеба, и они наблюдали за Ним. И вот, предстал пред Него человек, страждущий водяною болезнью. По сему случаю Иисус спросил законников и фарисеев: позволительно ли врачевать в субботу? Они молчали. И, прикоснувшись, исцелил его и отпустил. При сём сказал им: если у кого из вас осёл или вол упадёт в колодезь, не тотчас ли вытащит его и в субботу? И не могли отвечать Ему на это».

Но сейчас она задумалась не о главном смысле этого текста. Она просто тихо сказала:

– И в субботу… И в воскресенье… И во все дни. Война…

А пока что лежала, разбитая возрастом, усталостью, болезнями и совсем не ощущала себя всемогущей русской царицей, как многие о ней думали.

В кабинет вбежала Вырубова:

– Что с тобой?!

– Анечка! – обрадовалась Александра. – Да ерунда, просто обморок.

Вырубова облегчённо вздохнула и тут же перевела разговор на другую тему:

– Мне кажется, я только что благословила замужество своей помощницы и воспитанницы. Может, поторопилась?

Александра с долгой нежностью посмотрела на подругу:

– Ты всё боишься, что кто-то повторит твою печальную судьбу?

– Да, – призналась Вырубова. – Но в данном случае я вижу настоящего мужчину. Таким мне представляется Арсений Орлов.

– Это тот, который все ругательные слова и междометия заменяет на «ах ты ж»? – вспомнила Александра Фёдоровна.

– Да, он, – улыбнулась Анна Александровна.

* * *

– Ах ты ж… – только и смог сказать ошарашенный такой новостью Орлов, потом спохватился – Всё не представлялось случая поздравить вас с присвоением… Ваше высокопревосходительство, господин генерал, – Орлов посмотрел на новые погоны начальника.

– Да бросьте. Вот жду назначения в Ялту… Признаюсь, любое поощрение всегда приятно, а быть генералом не так уж плохо. И вы когда-нибудь станете генералом, – Спиридович слегка улыбнулся.

Всё же его служба, а теперь ещё и новое звание не позволяли ему стать хоть на какое-то время легкомысленным или этаким добрячком. Тень убитого Столыпина всегда стояла за его спиной.

– Идите, готовьтесь к свадьбе. Всё-таки император с семьёй будет… К сожалению, у вас всего три медовых дня. Думаю, в ближайшие дни получите задание на вашей балканской сковородке или ещё где-то в Европе. Генерал Татищев договорился с немцами об обмене частными письмами Александры Фёдоровны и кайзера, а также других важных лиц. Многие письма написаны ещё задолго до войны, но сегодня, попади они в недобрые руки, у либеральных газет будет очередная пища для травли царицы. Понимаете, ротмистр?

– Так точно, господин генерал… Письма императора я уже доставил.

– Ну и замечательно… Идите же, у вас венчание на носу…

* * *

Что бы там ни говорили, но сухой закон во время войны сократил потребление алкоголя, хотя и до него общества трезвости вели огромную, но, к сожалению, во многом безуспешную работу. Обычно черносотенца представляют поддатым купчиком, но именно Союз русского народа и особенно священники, состоявшие в нём, вели пропаганду трезвости. В Петербурге некоторые из них организовывали крестные ходы трезвости. И как только такая процессия начинала движение по той или иной улице, вдоль всего пути её следования закрывались питейные заведения и лавки. В Москве с этим было похуже – даже во время войны трактиры и кабаки помимо напитков разрешённой крепости торговали и водочными суррогатами.

Альтшиллера, который сидел в одном из таких трактиров и наблюдал, как водку разносят в чайниках, это забавляло. Знал ли об этом московский градоначальник Феликс Юсупов (старший)? Конечно, знал, но всякое такое заведение подкармливало наличностью дюжину городовых, околоточных и помимо прочего являлось точкой сбора информации о преступном мире. Именно поэтому Александр Альтшиллер предпочитал чаще назначать встречи своим подопечным в таких злачных местах, чем на явочных квартирах с дурацкими паролями и прочей революционной атрибутикой, которая вызывала у него неприкрытую иронию, потому как он одинаково не любил и власть, и тех, кто боролся против неё. Он просто зарабатывал на тех и других.

Потому и ивановского рабочего Рыбина, руководителя местной ячейки большевиков, он пригласил в Москву, пообещав оплатить ему дорожные расходы и комнату. Рыбин же таким образом поднимал свой собственный революционный статус. Но от выпивки он отказался, ограничившись настоящим чаем и бубликами с украинской колбасой.

– Итак, товарищ Рыбин, вы уверены, что вам удастся поднять рабочих именно под антивоенными лозунгами? – спросил Альтшиллер.

– Да, пролетариат Иваново-Вознесенска доказывал это уже не раз. Ещё в девятьсот пятом. Наша революционная солидарность непоколебима. Многие товарищи прошли через царские застенки… – будто на митинге рапортовал Рыбин.

Альтшиллер едва сдерживался, чтобы не морщиться от всех этих пролетарских эпитетов, да ещё высказанных с такой несокрушимой серьёзностью, поэтому ему в отличие от Рыбина приходилось отпивать сивушной горилки, чтобы кривить лицо уже легально.

– Да, я знаю. Товарищи из Центра высоко ценят вашу организацию. И сколько вы сможете продержаться, если начнёте стачку?

– Неделю-две… – прикинул Рыбин. – Чтобы продержались дольше, нужны средства. Рабочие должны на что-то жить.

– Именно поэтому я здесь, – зевнул Альтшиллер. – Если вам будет обеспечена поддержка, сможете ли держаться до конца лета? Нужно, чтобы стачка охватила всю страну. Ваш пример нужен. Как в девятьсот пятом.

– Думаю, так и будет.

– Хорошо, вот первая часть, – Альтшиллер ногой пододвинул саквояж, который стоял под столом, – вторую получите в начале августа. Но помните, от вас зависит революционный подъём в стране. И… вот этот ваш выборный орган… – он прикрыл глаза, вспоминая.

Рыбин подсказал:

– Совет.

– Да, Совет. Это очень важно, чтобы были Советы. Это просили передать товарищи из Центра.

– Да куда ж без них?! – даже удивился наивности связного Рыбин.

– И что особенно важно – часть этих средств надо потратить на издание дешёвых, копеечных газет и бесплатных листовок. Это очень важно, понимаете?

– Как те, что против водки издавали? – почему-то именно такое сравнение пришло на ум рабочему. – Понимаю. В прошлый раз так же было. Вот оружия бы…

– И этот вопрос мы решим, когда придёт время, – взвешенно пообещал Альтшиллер, хлебнув из кружки. – Удачи вам, товарищ Рыбин.

– Спасибо, товарищ Александр. До свидания, – Рыбин с саквояжем направился к выходу. Из-за соседнего столика поднялись ещё двое, но это не встревожило Альтшиллера, он знал, что это охранники партийной кассы, и на улице их будет ещё больше.

Когда они скрылись за дверью, коммерсант-шпион-революционер заглянул в опустевший чайник и передразнил Рыбина:

– Спасибо, товарищ Александр, – свёл к носу брови. – За спасибо революции не делаются, товарищ Рыбин.

Щёлкнул пальцами половому:

– Чаю хохлацкого принеси…

– Что? Почему хохлацкого? – несколько опешил половой.

– Потому что под Киевом его в четвертины разливали, – с ухмылкой пояснил Альтшиллер, и половой с заискивающей улыбкой рванул за новой порцией, потому как в посоловевших глазах клиента замаячили чаевые.

А ведь именно чаевые, а не водочные…

Сам же Альтшиллер погрузился в подсчёты своих барышей, вспомнил о сыне Оскаре, которого арестовала охранка в Киеве, и очень дорого стоило его оттуда выкупить. Теперь уже Сухомлинова на воеводстве не было, игра в шпионов становилась опаснее, а вот игра в революционеров – прибыльнее.

– Извольте, – половой с услужливой улыбкой поставил чайник на стол.

– Изволю, – дружелюбно улыбнулся ему Альтшиллер и даже поощрил его рвение щедрым авансом.

7

Арсений Орлов и Анна Васильева венчались в Знаменской церкви в Царском Селе. Помимо царской семьи на Таинстве присутствовали генерал Татищев, Спиридович, фрейлины Анна Вырубова и Юлия Ден, несколько офицеров Конвоя, Пилипенко и Ящик, доктор Боткин, камер-матросы: Иван Седнёв, Клим Нагорный, скучавший за спиной цесаревича Андрей Деревенько, Пьер Жильяр и Сидней Гиббс. Именно этому храму император подарил когда-то икону Серафима Саровского. В который раз всматриваясь в этот образ, Арсений вдруг ощутил присутствие святого. Хотел было шепнуть Анне, что надо прийти сюда на службу 19 июля, в день его памяти, но осёкся. Отец Александр начал Таинство. Венцы над головами Анны и Арсения держали Вырубова и Спиридович. И хотя Александра Ивановича в любую минуту был готов подменить офицер Конвоя, а Анну Александровну – Юлия Ден, они выдержали до конца службы… Правда, Арсений и Анна этого не заметили…

Куда-то совсем далеко отступила война, аромат ладана прогнал навязчивые больничные запахи… Тихое счастье двух влюблённых в этот момент обретало статус вселенского…

* * *

Утром в небольшой квартире ротмистра Орлова было солнечно, и какое-то время, пока солнечный луч не коснулся лица Анны, он любовался её счастливым сном. Под двойным прицелом – его взгляда и солнечного луча, Анна приоткрыла глаза, сладко потянулась.