Романовы. Преданность и предательство

– Что у нас с Сухомлиновым? – спросил Николаи о русском военном министре, поднимая глаза от русских газет.

– Да, господин полковник, – вернулся откуда-то из своих мыслей или расчётов Альтшиллер. – Я уже докладывал, что его связь с девицей Екатериной Бутович позволила нам поставить его в полную зависимость. А его родственник Николай Гошке-вич согласился работать добровольно. За деньги, разумеется. Я… оплатил… – намекнул агент.

При упоминании денег Вальтер Николаи поморщился:

– Вы же знаете, вам всё компенсируют с процентами. За деньги – это как раз надёжно. Уж если мы платим русским революционерам, то почему не платить нашим друзьям, поставляющим нам ценные сведения. Из русских либеральных газет я сделал вывод, что англичане ведут кампанию, в которой намерены представить русскую императрицу и её ближайших друзей нашими друзьями и борцами за сепаратный мир. Это интересно…

– Нам следует противостоять этому? – поднял брови Альтшиллер.

Шеф разведки не уловил иронии агента, потому что судьба Аликс его никогда не волновала, а вот в её сестру Эллу в молодости был по-настоящему влюблён кайзер Вильгельм. Но теперь её звали Елизавета Фёдоровна, и она, овдовев, чем дальше, тем больше превращалась в самую обычную русскую монахиню.

– Господин Альтшиллер, я считал вас более дальновидным человеком. Ведь вы мастер замечательных шахматных партий на поле разведки. Вы ставите сети, из которых никому не выпутаться. Неужели вы не понимаете, что англичане тратят время и силы попусту, но так или иначе это нам на руку. Их работа обеспечивает рост недоверия к русскому трону, помогает партиям, которые мы финансируем, ну и, если немного пофантазировать, действительно оставляет России шанс пойти на сепаратный мир, когда мы прижмём их чуть посильнее. Вы же помните, как всё удачно сложилось на Дальнем Востоке. Революция, англосаксы, которые ослабили своего будущего союзника, а мы выигрывали в любом случае, – закончил свою тираду Николаи и улыбнулся, как ребёнок, который знает, где родители спрятали для него подарок. – Пусть работают. Не мешайте им. Что с переправкой данных в прифронтовой полосе?

– Всё в порядке, господин полковник. Местные жители всего за двадцать рублей готовы перевести за линию фронта хоть чёрта. Особенно лавочники и трактирщики. А русская контрразведка даже не пытается с этим бороться. Некоторые из жандармов сами наживаются…

– Прекрасно, продолжайте, Александр. Я доложу о вашей успешной работе лично кайзеру.

После этих слов Альтшиллер, несмотря на то, что на нём был щёгольский костюм, а не военная форма, театрально поднялся и даже сделал вид, что вытягивается по стойке смирно. На что полковник ухмыльнулся и чуть ли не руками замахал:

– Ну, вам не следует так подчёркивать свою преданность. У вас другая работа. Да, и доставьте мне подробные сведения об этом Распутине, о котором говорят, что он убеждал императора Николая не вступать в войну с Германией. Нам важно знать, что сейчас у него на уме. Я читал, что он был ранен и еле выжил в Сибири. Уверен, у вас есть люди в его окружении. Узнайте всё.

– Хорошо, господин полковник.

– О финансировании не переживайте. В этот раз через ваши счета проведут средства для двух партий в России. Проследите, чтобы они дошли точно до адресатов.

Альтшиллер, который хоть и заметно расслабился, но продолжал стоять, не смог скрыть своего привычного интереса:

– Должно быть это очень большие средства…

– Пусть это вас не заботит. Это намного меньше, чем стоит построить крейсер или оснастить артиллерийскую батарею. Но ваша доля там, как обычно, предусмотрена. Хотя, – полковник подмигнул агенту, – вы по обыкновению возьмёте больше.

* * *

К осени даже самым ярым русским патриотам стало ясно, что война не будет победоносно быстрой. Впрочем, как и немецким. И хотя Османская империя, памятуя о русских победах, как могла, затягивала выполнение обязательств перед своими союзниками – Германией и Австро-Венгрией, было ясно, что вот-вот придётся открывать ещё один фронт на Кавказе.

Теперь император часто бывал на фронте, в Генеральном штабе, но главное – постоянно брал с собой Алёшу, если тот не был болен. Правда, и Алёша радовался каждой такой поездке, что весьма тревожило Александру Фёдоровну.

– Ники, может быть, не стоит брать с собой Алёшу в Ставку? Он ведь совсем ребёнок, больной ребёнок? – спрашивала Александра, когда они вместе с Николаем смотрели, как дети веселятся в парке, подбрасывая вверх вороха опавших листьев.

Вместе с детьми резвился их учитель Сидней Гиббс, а под ногами всей этой ватаги суетился неутомимый спаниель Джой – друг Алёши. И только «дядька» Деревенько уныло стоял в стороне, прислонившись к стволу, и больше смотрел по сторонам, чем за всей этой бессмысленной с его точки зрения игрой.

Зная любимую забаву детей, император специально приказал садовникам не убирать листья из парка. Ему доставляло огромное удовольствие наблюдать за этой детской непосредственной радостью, будто наступила не военная осень, а скажем, болдинская, пушкинская.

И хотя вопрос супруги застал его врасплох, он ответил твёрдо, тоном, не терпящим возражений:

– Аликс, он наследник. Он должен бывать в армии. Кроме того, он сам просился посетить госпиталь в Киеве, чтобы увидеть Ольгу.

Александра Фёдоровна чувствовала, когда надо покорно отходить в сторону, потому ухватилась за тему несчастной в замужестве сестры императора:

– Да… Ты давно не виделся со своей сестрой. И я помню, что Алёша – наследник престола Российской империи. Но я мать… Я буду молиться о вас… Мы с девочками будем молиться о вас…

– А мы возьмём с собой нашу походную церковь, – улыбнулся супруге государь. – Если б ты видела, как любят Алёшу простые солдаты.

– Ну они и должны его любить, – сказала Александра.

– Нет, тут другое. Они чувствуют, что он любит их.

* * *

«Евгенинский госпиталь № 1 имени Её Императорского Высочества великой княгини Ольги Александровны» – гласила вывеска над двухэтажным зданием красного кирпича на платформе для тяжелораненых, куда император и конвой подъехали на двух моторах. Великая княжна Ольга Александровна Романова встречала брата просто, без помпы и даже без урезанного фронтовой жизнью этикета, будто приехал неприметный полковник. Впрочем, так он просил сам. Она выбежала на низкое крыльцо, когда император и наследник уже вышли из машины.

Сестра, а теперь ещё и медсестра, видимо, только что из операционной, простоватая, с абсолютно неблагородным крестьянским лицом, но лучащимися добротой глазами, она ничем не отличалась от других сестёр и санитаров. Более того, легко могла затеряться среди них. По-христиански троекратно поцеловала брата, затем наследника, кивнула Орлову и казакам Конвоя и тут же, словно куда-то торопилась, повела всех внутрь.

– Я знаю, ты ещё в матушкин госпиталь собираешься, – говорила она на ходу, – потом спохватывалась, что перед ней всё-таки не просто брат, а император. – Офицеры на втором этаже. Вот лестница.

– Мы сначала пойдём к нижним чинам.

Ольга Александровна, понимая его, всё же предупредила:

– Здесь все равны, Ваше Величество. Даже пленные у нас лежат…

Николай, чуть наклонившись к сестре, вполголоса попросил:

– Тогда и не величай меня, – и заулыбался, как подросток, но в усы и бороду.

Правда, улыбка тут же сошла с его лица, когда он шагнул в палату, где лежали тяжелораненые. Некоторые, увидев государя и цесаревича, даже попытались встать, хотя некоторым стоять было буквально не на чем. Они подтянулись на руках к спинкам кроватей. Николай так же тихо попросил их:

– Лежите, лежите, дорогие мои, это я вот постою перед вами, братцы.

Один из воинов, у которого голова была перевязана так, что закрыты были бинтами и глаза, чуть громче императора удивлённо сказал:

– Неужто не соврали! Неужто государь пришёл! А я теперя его и не увижу… Никогда уже не увижу… – и протянул в свою тёмную пустоту руку.

Николай подошёл к его кровати, сел рядом на табурет, который заботливо подставил Пилипенко, и положил свою ладонь на руку ослепшего воина:

– Я здесь. Как тебя зовут, братец?

Солдат притих, собрался с силами, в другое время заплакал бы, а сейчас нечем, и ответил:

– Михаилом. Я в день Михаила Архангела родился, да и прадеда Михаилом звали. В храме у нас службы красивые в этот день. Поют так, что душа улетает. Службы-то уже не увижу, а пение и сейчас слышу…

Император отвёл глаза, на которых выступили слёзы, как будто солдат мог их увидеть. Но тот почувствовал:

– Не печалься, государь, не печалься. Я вот своё отплакал уже, а тебе ещё многих оплакивать…

Император всё же хотел подбодрить своих верных воинов и потому громче обычного спросил:

– Как вам тут, братцы? Не обижают? Кормят как?

С разных сторон послышались радостные ответы:

– Да как в Москве, Киев ведь мать городов русских!

– Ольга Александровна, дай ей Бог здравия, о нас, как о родных, радеет…

– Хорошо кормят, дома и то не всегда так получается…

Алёша между тем направился к солдату, который вытачивал ножиком из деревяшки коня. Стал с интересом наблюдать. Солдат посмотрел на него, улыбнулся, подмигнул. Алёша вдруг заметил, что у кровати стоят костыли и один сапог. Солдат, перехватив взгляд наследника, прокомментировал так, как это мог сделать только русский солдат:

– Не грусти, Ваше Высочество, это же целая экономия – всего один сапог надо, – и попытался улыбнуться.

Цесаревич с честной грустью посмотрел ему в глаза:

– Вы герой, дядя.

– Да какой я герой, – смутился калека, – всего только в одну атаку сходил, – подумав, добавил, – на двух ногах. – Но теперь он тоже честно улыбался, потому что шутка удалась. – А ежели понадобится, на одной поскачу. На-ка… – поставил на ладонь вырезанного коня, – сыну делал, ещё сделаю, время-то есть…

Алексей бережно взял в руки коня. Осмотрел со всех сторон простую эту игрушку и тоже подмигнул солдату. Император наблюдал за этой сценой с грустью и состраданием в серых, чуть влажных глазах. Казалось, он вот-вот заплачет. А солдат смотрел в глаза цесаревичу.

– Глаза у тебя не по возрасту… Ты как будто всё наперёд знаешь… – сказал солдат, протянул руку, чтобы погладить наследника хотя бы по плечу, но не решился – так и повисла рука в воздухе, в сгущённых больничных запахах и любопытных взглядах.

Зато Алексей достал из кармана оловянного солдатика и протянул его инвалиду:

– Вот. Это вашему сыну. Передайте от меня.

Теперь уже солдат смущённо, едва сдерживая чувства, принял подарок:

– Ай спасибо! Вот ему радости будет!

Император поднялся:

– Простите, братцы, нам надо идти, проведаем ещё офицеров…

Солдаты понимающе закивали, с разных сторон просторной палаты послышались их искренние пожелания:

– Доброго здоровья, государь.

– Храни вас Господь…

– Алексей Николаевич, доброго здоровьица вам…

Когда уже все вышли, солдат-инвалид с подаренным солдатиком на ладони сказал:

– Взгляд у него какой… Какой взгляд… Будто не от мира сего. По всему вижу, что не жилец…

* * *

У офицеров, даже увечных, было всё же веселее. Не витала в их палате исконная русская грусть. Или, может, вытолкнула её в осенние окна напускная бравада вчерашних юнкеров и начинавших седеть гвардейцев. Потому и прошли по ней быстро, раздавая во все стороны «здравие» и обратно получая то же самое.

Вот только у постели одного из офицеров Ольга Александровна задержалась приметно дольше обычного. Брат заметил, как она обменивается с раненым нежными взглядами, заботливо поправляет ему простыни. И ни у кого в палате это не вызывает никаких эмоций, даже ироничных взглядов. Но и по лицу государя ничего нельзя было прочитать, впрочем, по нему редко можно было судить о движениях его души, эмоциях или даже о физическом состоянии.

Когда уже всей группой прошли в кабинет Ольги, Николай почти шёпотом спросил великую княгиню:

– Оля, ты, часом?..

Ольга решительно перебила его жестом, протянув ему сложенный вчетверо лист:

– Вот. Это прошение о разводе. Четырнадцать лет вы с мамой мне отказываете. Отказываете в простом человеческом счастье. В праве быть любимой женщиной…

Николай, потупив взгляд, развернул лист:

– Тебе мало родни с непонятным происхождением? Ты же знаешь, Михаил… Он женился…

– Знаю. Но я не наследница престола! А мой муж, начиная с первой брачной ночи, проводит время с мужчинами и бутылкой… Я… – на щеке сестры появилась слеза, но она решительно справилась с собой, не расклеилась и продолжала твёрдо, почти резко. – Никогда не думала, что скажу тебе это, но теперь, когда я люблю по-настоящему, люблю русского офицера, скажу, что четырнадцать лет мы не живём с Петром как муж и жена!.. Пётр не дал мне развода, но взял моего настоящего мужа к себе в адъютанты… Это можно скрывать от людей, но нельзя скрыть от Бога! Впрочем, ты и сам всё знаешь. Что я тебе рассказываю!..

Сталь во взгляде императора исчезла, Николай заметно сжался, бросил взгляд на Алексея, который в стороне беседовал о чём-то с ранеными офицерами, словно беда эта могла и Алёшу зацепить или, напротив, Алёша был в чём-то виноват перед сестрой своего отца. Получалось, что виноваты были все. И прежде всего матушка Мария Фёдоровна, что силой выдала дочь за сына подруги, несмотря на его явные психические и половые отклонения. Собравшись с духом, Николай спросил:

– Кто он? Николай Александрович Куликовский?

– Да. Твой тёзка… Как я уже сказала, чтобы придать всему пристойный вид, муж мой взял его к себе в адъютанты и даже разрешил жить в нашем доме. Но разве это жизнь? Я люблю его с третьего года… ты проводил тогда смотр, там я его и увидела. А теперь ему нужна помощь. В то время, когда мой муж предаётся постыдному греху и пьянствует, этот человек защищает родину…

Николай положил ладони на плечи сестры, привычная негромкая твёрдость снова зазвучала в его голосе:

– Я подпишу, я дам вам развод, Оля. А Миша… Мики тоже прислал письмо. Я разрешил ему вернуться. Уже подписал все бумаги – Георгия признаю своим племянником.

Ольга не сдержалась, бросилась на грудь брата, расплакалась.

Алёша же бесхитростно пояснил офицерам-собеседникам эту сцену:

– Это папина сестра. Моя тётя…

Те понимающе улыбались.

Николай знал всю историю младшей сестры, но ему словно хотелось ещё раз проверить её решимость. Похоже, она была решительнее Михаила и прятаться где-то для венчания не собиралась.

* * *

И в Царскосельском госпитале боль и страдания сближали людей самых разных сословий. Где бы ещё довелось увидеть молящуюся на коленях у постели тяжелораненого офицера императрицу? Многим нынешним людям и не объяснить, что это не для пиара, что никто фотографию в соцсети не выставит, молва это не разнесёт. У молвы того времени была своя колея, потому быстрее она разносила дурное и скверное. Конечно, героев и святых в народе знали, но, как водится, о власти предпочитали говорить чаще худое. Видно, таким образом та самая молва позволяла последним стать в один ряд с первыми. И звучало подтекстом мелковатое и подленькое: они такие же, как и мы, да ещё и хуже!..

А императрица Александра Фёдоровна стояла на коленях перед ликом Богородицы на Её иконе «Целительница» и, как заметил после операции хирург, уповала теперь только на помощь Божию. Почти каждый день она подолгу стояла на коленях в молитве рядом с кроватью штабс-капитана Седова, что пребывал в горячечном бреду и беспамятстве. Она молилась, а дочь её Мария прикладывала к его раскалённому лбу холодные компрессы.

«Приими, о, Всеблагословенная и Всемощная Госпоже Владычице Богородице Дево, сия молитвы, со слезами Тебе ныне приносимыя от нас, недостойных раб Твоих, ко Твоему цельбоносному образу пение возсылающих со умилением, яко Тебе Самой зде сущей и внемлющей молению нашему. По коемуждо бо прошению исполнение твориши, скорби облегчаеши, немощным здравие даруеши, разслабленныя и недужныя исцеляеши, от бесных бесы прогоняеши, обидимыя от обид избавляеши, прокаженныя очищаеши и малыя дети милуеши…»

Александра Фёдоровна не заметила, как в один из хмурых осенних дней Николай Яковлевич открыл глаза, чем добавил в этот день недостающей небу лазури. Императрица продолжала читать:

«…ещё же, Госпоже Владычице Богородице, и от уз и темниц свобождаеши и всякия многоразличныя страсти врачуеши: вся бо суть возможна ходатайством Твоим к Сыну Твоему, Христу Богу нашему. О, Всепетая Мати, Пресвятая Богородице! Не престай молитися о нас недостойных рабах Твоих, славящих Тя и почитающих Тя, и поклоняющихся со умилением Пречистому образу Твоему, и надежду имущих невозвратну и веру несумненну к Тебе, Приснодеве Преславней и Непорочней, ныне и присно и во веки веков. Аминь».

И лишь когда она закончила, штабс-капитан позволил себе прошептать:

– Ваше Величество… Как вы здесь? И где я?

Александра Фёдоровна встрепенулась, поднялась с колен, с надеждой и радостью наклонилась к раненому:

– Николай Яковлевич, дорогой вы наш, вы в госпитале, в Царском Селе, теперь всё будет хорошо. Сейчас я подам вам воды.

– Вы? Мне?

Александра Фёдоровна, не услышав в его голосе удивления, побежала за водой.

– Сейчас, сейчас… – так, как если бы вода нужна была Алёше.

Седов скосил взгляд на икону:

– Царица Небесная… Царица земная…

В палату вбежал оповещённый Марией о пришедшем в себя друге радостный корнет Марков:

– Николай Яковлевич, друг мой сердечный, как же я рад! Вымолила вас государыня, вымолила. Сама хирургу ассистировала, вы только подумайте!

Седов тоже попытался улыбнуться:

– Серёжа… Стало быть, ещё повоюем?

– Повоюем, Николай Яковлевич, повоюем!

Седов спросил задумчиво:

– Меня вымаливала Александра Фёдоровна?

– А великие княжны помогали делать тебе перевязки, постель меняли, Николай Яковлевич.

– Не поверишь, – штабс-капитан облизнул потрескавшиеся губы, – я Богородицу в липком мраке беспамятства своего слышал. Голос Её. Точно знаю, что Её. Потом Она меня за руку взяла и через этот мрак сюда привела. Но видеть я Её не видел, недостоин, наверное…

В это время появилась Александра Фёдоровна со стаканом воды:

– Вода, вот вода, Николай Яковлевич. Сейчас придёт доктор.

Седов уже не находил слов, он просто смотрел на государыню с восхищением и благодарностью.

5

Уже в который раз собирались они в кабинете министра иностранных дел Сазонова: сам Сергей Дмитриевич, французский посол Морис Палеолог и английский – лорд Бьюкенен. Как и принято, правда в Великобритании, в пять часов вечера министры пили чай. Традиция five-o’clock существовала в Соединённом королевстве с середины прошлого века как противовес растущему употреблению алкоголя. И раз уж Бьюкенен пожаловал к пяти, Сазонов велел принести в кабинет чайный сервиз, потому как договариваться в основном предполагалось с англичанином. Палеолог, может быть, и предпочёл бы вина, но уважал традицию русских выпивать всегда по поводу. Повода пока не было…

Ну, традиции традициями, а во внешней политике Палеолог следовал в фарватере британского флага. Потому, отставив чашку, в который уже раз спросил у Сазонова:

– Может ли гарантировать Россия, что у неё не будет к Турции территориальных претензий? Вы же знаете, что полная самостоятельность Турции есть один из руководящих принципов французской внешней политики.

Сазонов едва сдержался, чтобы не пошутить о том, откуда исходят руководящие принципы французской внешней политики, но у него и так не выходили из головы французские займы.

– Если Турция сохранит нейтралитет, то, полагаю, всем нам – России, Франции, Англии следует гарантировать ей неприкосновенность и помочь освободиться от притеснительной опеки Германии как в отношении экономическом, так и финансовом, – чётко и правильно выстроил свою мысль русский министр.

Бьюкенен молча пил чай, внимательно наблюдая за своими собеседниками. Его работу вежливо, но напористо делал француз.

– Сергей Дмитриевич, простите, что я повторяюсь, но для нас действительно менее важен вопрос Польши, чем вопрос Турции.

Сазонов всё же не сдержался и улыбнулся, перевёл ироничный взгляд на Бьюкенена:

– Я знаю, какая разведка никак не может успокоиться насчёт союзнических обязательств России, а сама подумывает о протекторате над Турцией, не так ли, лорд Бьюкенен?

Бьюкенен ответил холодно, но как джентльмен:

– Простите, господа, я не уполномочен обсуждать эти вопросы. Англия будет до конца верна своим союзническим обязательствам. И мы готовы подписать будущий мирный договор в том ключе, в котором его сформулировал Сергей Дмитриевич.

Палеолог восторженно напомнил всем последний приезд Николая Александровича в Москву:

– Вы же помните, как встретила императора Москва, какое там воодушевление, многие сравнивают его с подъёмом народным… – и осёкся.

Бьюкенен тоже, в свою очередь, не сдержался и крякнул, ухмыльнувшись:

– Вы не договорили, что многие сравнивают нынешнюю войну с нашествием Наполеона.

Палеолог согласился, как пойманный со шпаргалкой школьник:

– Да. Именно так. Но это уже история, из которой все сделали свои выводы.

Сазонов, как принято у русских, с одной стороны, попытался уйти от скользкой темы, с другой – постарался повернуть разговор в русло российских интересов:

– Господа, я хотел бы отойти от этой непростой темы, а вернуться к обсуждению судьбы проливов, относительно которых Россия настаивает на применении одинакового режима для всех прибрежных государств Чёрного моря – России, Турции, Болгарии и Румынии.

О чём умалчивал в этих беседах русский министр Сазонов? О том, что интерес к черноморским проливам у России не столько геополитический и оборонительный, сколько обуславливающий противостояние с Османской империей, в которой большинством населения в тот момент были православные христиане. Конечно, чаяния русских патриотов отвечали и греческим мечтам о возвращении Константинополя, но Сазонов, в отличие от левых и правых, был прагматиком. Впрочем, то, о чём он умалчивал, европейским правительствам было хорошо известно, и они, в свою очередь, думали больше о том, как ограничить влияние России на тех же Балканах, где у них, как и у тех, с кем они воевали, были собственные интересы. Но все присутствовавшие то ли не знали, то ли забыли итальянскую пословицу: после того, как шахматная партия завершена, короли и пешки падают в одну коробку…

* * *

В это же время Николай Александрович просматривал донесения и сводки штабов. Казалось бы, было чему радоваться. Николай Николаевич докладывал об успешном наступлении в Пруссии. Но что-то подсказывало, что немец не так прост и рано ещё радоваться. Да и наступали Самсонов и Ренненкампф в разные стороны и неслаженно. Что там у них на стыке армий?

Тем не менее он поделился новостью с вошедшей Александрой Фёдоровной.

– Аликс, Николаша, наш главнокомандующий, сообщает об успешном наступлении в самое логово Гогенцоллернов в Пруссии. Наши армии отбросили их далеко вглубь.

Александра Фёдоровна почти обрадовалась:

– Так быстро?! Мы уже побеждаем?

Николаю Александровичу очень этого хотелось, но он понимал, с какой силой имеет дело. При этом он прекрасно знал, что генералы считают его никудышным стратегом, но с такой же скрытой иронией относятся и друг к другу. Тщеславие и гордыня мешают им слиться в едином порыве. И, что непривычно для русской армии, у них давно не было ярких побед. После японской кампании армия чувствовала себя одураченной. Каждый понимал, что справиться с японцами было можно, если бы…

Николай всё же ответил Александре:

– Нет, дорогая. Это будет долгая и трудная война. Германия обладает технически лучше оснащённой армией. Никаких иллюзий быть не должно. И… – он сделал паузу, – наши генералы смелые, а у Вилли генералы умные. Нет, я не хочу сказать, что наши глупее, но… вот это вечное авось, быстрее в атаку, быстрее доложить… – император привычно погрузился в задумчивость.

Следовало бы добавить, что настоящими боевыми генералами зачастую командовали «штабные крысы», которые даже на учебных манёврах бывали лишь для того, чтобы посидеть за обеденным столом.

А газеты уже вовсю кричали о наступлении. Даже те, которые очень не любили радоваться успехам русской армии и малейшую неудачу мусолили как величайший крах и зияющую рану на теле России. Именно это более всего настораживало.

Император не мог сказать, что он любит или не любит газетчиков, он просто не мог понять, чем, кроме денег, питается их ненависть к родине. За деньги могли бы просто «состряпать», а тут изливались от души и с талантом. И если бы ненависть эта касалась только его, он так и оставался бы равнодушно молчаливым, но они смели вторгаться в круг его семьи и посягали своими грязными перьями на национальные святыни. И всё чаще он задумывался о том, как поступил бы в тех или иных обстоятельствах его отец.