Романовы. Преданность и предательство

– Так вот, он и моему предку предсказал, что его потомки будут брать Берлин, – продолжил Арсений. – И не раз. Так и было. В первый раз в тысяча восемьсот тринадцатом, а сейчас, стало быть, наступает время второго раза.

– Слова вашего провидца да Богу в уши, – угрюмо сказал Ящик. – Война – она беда народная. Хоть какая победная, а беда…

Но Арсений его уже не слышал. Он увидел Анну Сергеевну Васильеву, вышедшую на берег как раз в том месте, где только что стоял император. Невольно он залюбовался тем, как ветер обнимает лёгким платьем её стройную фигуру, ручьями струит вдоль лица и за спиной распущенные волосы. На камне рядом лежали заколки, которые удерживали всю эту тёмно-русую копну в порядке, Анна же, прикрыв глаза, вытягивала руки вдоль бриза – к морю.

– Ваше благородие! Государь уже во дворце… – напомнил и прервал чудное мгновение камер-казак.

* * *

Ночью Арсению приснилась Анна. Она стояла на берегу в светлом лёгком платье, в объятьях солёного ветра, и в голове его звучало слово «суженая», и вовсе не голосом незабываемой Сенки звучало, а просто выстроилось по буквам из миллионов обстоятельств, желаний, взглядов, решений, а главное, из какого-то потустороннего чувства. Сверхъестественного. Хотя могут ли любые чувства считаться естественными? У каждого из них своя метафизика.

И каждый, кто в эту ночь попытался бы высмеять вдруг запылавшее чувство ротмистра Орлова, был бы неминуемо вызван им на дуэль. Только обделённый Божьим даром человек не верит в любовь с первого взгляда, в то, что, встретив определённую женщину, мужчина сразу понимает, что перед ним та, с кем он может составить единое целое. Это интуитивное знание о своём выборе сродни пониманию Божьего предназначения и Его Промысла о человеке. Сродни многим сакральным знаниям, которые действуют и применяются на протяжении всей истории, но рационального объяснения не имеют. Их просто принимают на веру, как принимают аксиому в математике.

Вместе с этим пониманием приходит неодолимое желание как можно скорее слиться с этой половиной, стать единым целым, но в то же время разделить весь этот мир со всеми его радостями и горестями надвое. На двоих. При этом Арсений точно знал, так же интуитивно, подспудно, что у Анны Сергеевны Васильевой в тот момент, когда их взгляды впервые пересеклись в комнате Алёши, возникли точно такие же чувства и желания. Объяснить это было невозможно, да и не нужно.

В этой буре, в этом клубке чувств страсть, возможно, и была движущей силой, но далеко не главной.

Арсений спрашивал себя, что у него осталось к Сенке? И понимал, что осталось именно чувство благодарности к этой удивительной женщине, с которой он готов был находиться рядом, но понимал, что не ощутит того чувства слияния, которое ощущал по отношению к Анне. Его удивляло другое: откуда Сенка могла знать об этом задолго до его встречи с Анной? Какое-то знание от прародительницы Евы или опыт уже столкнувшегося с подобным человека подсказали ей? Хотя, допускал он, и утрата любимого человека могла запустить в её сознании некие внутренние процессы, да просто «промыть» её взгляд, сделать его незамутнённым привязанностями и самообманом.

Но была ещё и Лиза! Хрупкая девочка из детства, с которой он вместе читал книги, слонялся по мистическим улицам и закуткам петербургских дворов, искал клады, набивал карманы сластями в магазине её отца… В конце концов, даже первый поцелуй был с ней. И ещё несколько дней какого-то безумного счастья, которые он никогда не сможет вычеркнуть из своей памяти даже по приказу Ерандакова или Спиридовича. Даже по приказу государя… Память приказам не подчиняется. Лиза увлеклась революцией – это её выбор. Другой вопрос, почему она в одночасье и безвестно исчезла? Ни привета, ни ответа, ни строчки на клочке бумаги… А появись она сейчас – что тогда?

Анна, Сенка и Лиза разорвали эту душную ночь на три части. Три женщины без спроса и логики врывались в его сознание и сон и как будто бы не мешали друг другу, но получалось, что самому Арсению в собственном сне не было места просто потому, что он не знал, где оно. Нет, Арсений не был ловеласом, он просто был молод и романтичен. И если Лиза была ярким видением из ранней юности, а Сенка – неожиданным подарком удивительной славянской женственности, то в Анне Орлов вдруг почувствовал то, что можно почувствовать только в близком, родном человеке.

Такой была ночь. Тихой, но беспокойной. А потом утром каждого дня Арсений стал искать «случайных» встреч с Анной, и когда это удавалось, он без труда понимал, что и она рада любой возможности видеть его. Дело оставалось за «малым»: найти слова, чтобы объяснить возлюбленной всё, что с ним происходит, услышать в ответ нечто подобное и, как бывает у двух предназначенных друг другу Богом половинок, совпасть слово в слово. Удивительно, но с Сенкой и Лизой это было бы проще… И сейчас он не знал, чего его ему больше не хватает – решимости или тех самых возможностей, которые во многом зависят от обстоятельств. Помогло третье. Отрадно, что незримую связь между влюблёнными ощущают и видят не только они, но и другие люди, со стороны. Даже те, кому в жизни такого дара не выпало или он был у них украден. В случае Арсения Орлова и Анны Васильевой таким человеком стала Анна Александровна Вырубова.

2

Петроград. Слово прижилось быстро, хотя именно элита и двор его сначала не принимали. На патриотической волне оно укоренилось действительно быстро, но тогда никто не слышал в новом звучании столицы никакого революционного тона. Это новое название располагало к тому, чтобы выводить, выманивать на улицу толпы, или массы (кому как удобнее). И в августовские дни 1914 года по улицам шли маршами и хаотично бродили тысячи людей с патриотическими лозунгами на транспарантах или просто с чем-нибудь тяжёлым в руках, дабы, если встретится что-то хоть отдалённо напоминающее германскую символику, треснуть по ней ото всей русской дури и широкой души. А если встречался на улице серб, то подхватывали его на руки и подбрасывали в подозрительно беспечное и безоблачное небо, радовались и обнимали, тискали и благословляли. И всё это потому, что каждому казалось, что война – это где-то далеко, на страницах газет и журналов, это победоносно и быстро, это как рыцарей на Чудском озере под лёд отправить! А самое главное, мысль о том, что война касается всех и каждого, никак не могла зацепиться ни в индивидуальном, ни массовом сознании, потому как у некоторых ей и цепляться было не за что, другие же буквально через два года так же истошно будут выкрикивать лозунги с противоположным значением, а у третьих хата всегда с краю. И почти никто уже не помнил, что такое «заманный» бег монгольской конницы и каким игом он может закончиться.

Толпа кричала голосами всех сословий:

– Мы пришли к своему царю как к нашему знамени, и мы пойдём за ним во имя победы над немцами!

– Поможем братьям нашим сербам, как деды наши помогали!

– Бей немчуру!

Но уже тогда чувствовалась неуправляемость толпы, прорывавшаяся то тут, то там озлобленность, какая-то мутная ненависть, которая легко могла повернуть в любую сторону. Посольство Германии в Петрограде разгромили и разграбили… Погром продолжался три дня, разорению подверглись магазины и лавки немецких купцов и коммерсантов. И лишь немногие в этом патриотическом угаре угадывали неуправляемую мощь народной стихии и понимали, что завтра она может опрокинуться на тех, кому толпа сейчас кричала «Осанна».

Такие, к примеру, стихи читал в конце июля в салонах громогласный поэт Маяковский:

Вздувается у площади за ротой рота,у злящейся на лбу вздуваются вены.Постойте, шашки о шёлк кокотоквытрем, вытрем в бульварах Вены!

А князья крови посмеивались над своим венценосным родственником. Всё, что они смогли рассмотреть в переименовании Санкт-Петербурга в Петроград, – это то, что Николай Александрович возомнил себя Петром Великим. Министры шептались в кулуарах, сверяя имя главнокомандующего, с которым будут работать, священники уже молились о даровании победы русскому воинству, а государь, как казалось многим, был занят сущей нелепицей – в июле и августе он занимался русским вариантом «сухого закона». Многие шептались, что именно из-за этого он поменял престарелого премьера Коковцова на совсем дряхлого Горемыкина. Коковцов, как известно, был последовательным противником «сухого закона», поскольку продажа спиртного обеспечивала бюджет огромными средствами. А император почему-то думал о второстепенном: о пьяных на улицах, смертях с перепоя, увечьях на производстве, растущей преступности… И Горемыкин, которому было семьдесят с гаком, ему в этом подобострастно подыгрывал. Потому уже 16 августа вышел указ Совета министров, запрещающий изготовление крепких спиртных напитков и даже креплёного вина.

А толпа, что текла по Невскому, пока и без того была пьяна патриотизмом и привычным для самой себя шапкозакидательством… Мало кто задумывался над тем, что сегодня эта толпа славит царя и Россию, но завтра она же будет крушить всё вокруг.

* * *

Великая княгиня Мария Павловна с едва сдерживаемым раздражением отошла от окна:

– Слышали? Они разгромили германское посольство и даже подожгли его. А полиция сгоняет всех на шествия, на которых орут: «Да здравствует Франция». Союзника боятся потерять. Сазонов щебечет что-то газетам о нравственных целях и ответственности перед Богом… Хочет выглядеть спасителем мира. А «наша серость» переименовал Санкт-Петербург в Петроград – возомнил себя Петром Великим! Теперь вот жаждет своей Полтавы.

Средний её сын Борис Владимирович, круглолицый и, казалось, всегда довольный собой, посмел всё же возразить матери:

– Ну что вы, мама, на его стороне весь народ. Во всяком случае сейчас. Немцы – это не какие-то непонятные японцы. И помнится, французскому послу Палеологу вы говорили другое, даже вспоминали свои славянские корни – от первых славянских правителей Мекленбурга.

Мария Павловна посмотрела на него с горечью и сожалением:

– Я помню, Боря, помню японскую кампанию, когда тебя чуть не расстреляли, помню, как он позволил Куропаткину орать на тебя из-за какой-то никчёмной девицы! И ты помни, Боря, что тебя признали ненормальным. Ненормальным, Борис!

– Я помню, мама, но меня потом вернули на службу и повысили в звании. Получается, Николай меня тогда спас!

– А что они ещё могли? Ты внук Александра Второго! Что они могли против великого князя? Его японская авантюра чуть не лишила меня двух сыновей! Кирилл чуть не утонул, тебя чуть не расстреляли! Нет, ему очень далеко до своего отца-солдафона. Тот хотя бы умел командовать! – процедила надменно Мария Павловна, затем резким движением задёрнула штору, словно так можно было отгородиться от царившего на улице всенародного патриотизма, песен и выкриков, взаимных поздравлений, будто на Пасху, а не при начале войны с одним из самых сильных противников в Европе.

* * *

В императорском кабинете был мир книг и пепельниц. Сегодня дым там стоял стеной. Только что выкурили не по одной папиросе и сам Николай Александрович, и его высокий сухощавый дядя – великий князь Николай Николаевич. Император прохаживался вдоль окон, заложив руки за спину. Как обычно, негромко, но весомо он продолжал свою мысль:

– Министры настояли, и я их поддержал. Тебя любят в армии, думаю, это верное решение. Сейчас ждём вестей из Англии. Палеолог был у меня намедни, Франция надеется на выполнение союзнических обязательств. Я уверил его в нашей поддержке. В Думе ему даже устроили овацию.

Николай Николаевич, который только что стал главнокомандующим русской армией и очень опасался любых мирных инициатив, поскольку надеялся на скорые победы, осторожно спросил:

– А что Вильгельм?

Император остановился:

– Вилли? Когда мы обменивались последними письмами и телеграммами, я уже знал, что ему нужна война. Впрочем, кто этого не знал?

Николай Николаевич ещё более осторожно добавил:

– А Распутин подталкивал к миру с немцами… Дружить с ними звал.

Государь сделал вид, что эти слова никак его не трогают. И это ему удалось:

– Григорий не подталкивал, он предупреждал о последствиях войны. И наши стратеги во многом с ним согласны. Мы многого не успели в перевооружении армии, хотя я полагаю, после Германии мы вторые… Во всяком случае – в небе… Я недавно получил отчёт воздухоплавательного отдела Генерального штаба. Я видел, как удачно переделали «Илью Муромца» в гидроплан. Правда, у нас только четыре таких грузоподъёмных самолёта, они будут доставлять на позиции врага тяжёлые бомбы…

– Когда мне приступать к обязанностям?

Николай Александрович теперь уже с благодарностью посмотрел на родственника:

– Немедленно. Указ уже подписан. Я приеду в Ставку вместе с наследником, как только улажу все дипломатические дела в Петрограде.

Николай Николаевич понимающе кивнул, мысли его были даже не в Генеральном штабе, не в Ставке главнокомандующего, а в поверженных Вене и Берлине, куда он въедет победителем, как Александр Благословенный. Для того чтобы быть полководцем, не обязательно быть императором, скорее, наоборот. Великий князь последние три года ждал этой войны, как счастливого случая. И его люди приложили немало усилий, чтобы имя Николая Николаевича постоянно звучало из уст многих весьма средних министров да, собственно, и самого премьера, которому до Витте или Столыпина было дальше, чем русской армии до Берлина.

* * *

В Царском Селе дышалось легче, чем в Петрограде. Но в Александровском дворце даже при регулярном проветривании случались минуты тягостной духоты. Дворец словно замирал в ожидании каких-то событий, а может, напротив, погружался в безмятежный сон, потому как дворцам неизвестна суета доходных домов. И если Анна Александровна Танеева (по мужу Вырубова, хоть этот брак и оказался неудачным) остро чувствовала это тягостное течение времени, то её помощница Анна Васильева, похоже, в последние дни жила вне времени и пространства. Вот и сейчас она со странным романтическим усердием заклеивала за соседним столом конверты, словно готовилась отправлять их далёкому принцу, а не многочисленным разносословным адресатам фрейлины.

Вырубова отложила бумаги, над которыми работала последние полчаса, и внимательно посмотрела на помощницу. Та не почувствовала её взгляда, что уже было на неё совсем не похоже. Но Анна Александровна только улыбнулась, затем раздвигая негромкими фразами вязкую летнюю тишину, спросила:

– Анна, вы в последнее время немного не в себе. И насколько я заметила, это… – она сделала многозначительную паузу, которая легко зависла в плотной духоте, – из-за него…

– Из-за кого, Анна Александровна? – Васильева от неожиданности буквально уткнулась в конверты.

– Этого статного ротмистра из Конвоя с красивым именем Арсений, – с участием и пониманием улыбнулась Вырубова.

И Васильева не стала юлить:

– Н-но… Понимаете, Анна Александровна, он же потомственный дворянин, за границей, я слышала, служил, а я… Вы правы, я не могу скрывать от вас, он мне нравится. Кажется, я его люблю… Думаю, на моё право любить сословные правила не распространяются.

– Не правила, а скорее, предрассудки, – задумчиво поправила Анна Александровна. – Думаю, что для настоящей любви сословий не существует. И давно уже мало кто на это обращает внимание. Вон, великий князь Михаил Александрович не побоялся гнева ни матери, ни венценосного брата, ни того, что лишается права престолонаследия, и женился на любимой женщине. Тайно. В Вене. В сербской церкви обвенчался…

– Я слышала об этом… – ещё ниже склонила голову Аня. – Но государь был очень зол на него. До сих пор он его не простил…

– Думаю, государь и старший брат, – она отчеканила два этих слова, – давно уже простил его. Будет повод – помирятся. Они любят друг друга, что редко бывает между братьями царской крови. Так что забудь о сословиях. Любовь – это дар Божий. Хотя, – добавила Вырубова с грустью, – меня Господь таким даром пока не наградил. Так что даже не знаю, имею ли право советовать тебе, Аннушка. Я не знаю мужчин…

Васильева посмотрела на Анну Александровну с явным удивлением. Та уловила её невысказанный вопрос:

– Аннушка, надеюсь, ты не придаёшь значения непристойным слухам, которые распускают обо мне подлые люди?

– Что вы, Анна Александровна! Я бы и подумать не смела… – поспешно заверила Аня.

– Я заметила, что те, кто сам по уши в грязи, просто поверить не могут, что есть люди, которые живут не по их законам и правилам. Они очень радуются, когда человек высокого духа оступается или ошибается, тогда всю свою грязь они опрокидывают на упавшего… Знаешь, почему они не верят в святых? Да только потому, что их грязное сознание ни под каким видом не может допустить, что кто-то чист и свят. Даже бесы веруют и трепещут, а такие люди – они и допустить этого не могут. Понимаешь?

– Думаю, что понимаю, – снова смутилась и опустила глаза Васильева.

Вырубова, улыбнувшись такой непосредственности, подошла и положила руки на её плечи:

– Вот что, Аннушка, я узнаю, когда твой Арсений Андреевич свободен от службы и дам тебе выходной. Вам давно пора поговорить. Я хоть ничего и не понимаю в мужчинах, но то, как он на тебя смотрит, не оставляет у меня никаких сомнений в его более чем симпатиях к тебе. Ну? Ты готова?

Васильева смущённо молчала. Вырубова приняла это молчание как знак согласия.

– И, Аня, надо торопиться. Война. Надо торопиться. Можно не успеть за своей порцией счастья. Можно вообще не успеть пожить…

* * *

Говорят, что в Старом саду Екатерининского парка можно увидеть тени прошлого, но в редких случаях можно встретить и любовь. Именно это чувствовал Арсений Орлов, догнав на аллее парка Анну Васильеву.

– Удивительно, что у нас с вами совпал свободный день… – улыбнулся обрадованный офицер.

Анна же по простоте душевной всё ему сразу разъяснила:

– Он не совпал. Просто Анна Александровна… – и только на этих словах поняла, что проговорилась, но отступать было некуда. – Она меня специально отпустила, чтобы я могла поговорить с вами.

– Анна Александровна? Удивительная женщина! Она так предана семье. Настоящий друг. И если она устроила нашу встречу – это добрый знак. Знаете, Анна Сергеевна, я давно хотел с вами поговорить, а теперь вот война, и всякое может случиться…

– Вот и Анна Александровна то же говорит. Только вы зовите меня просто – Анна.

Арсений остановился, на мгновение всё заслонили глаза Сенки, в памяти прозвучало её предсказание, он улыбнулся, потом изобразил на лице напускную серьёзность:

– Тогда вы меня зовите просто Арсений! Хорошо?

– Но… Вы потомственный дворянин…

Арсений почти замахал руками:

– Анна Сергеевна!.. Аня! Что нам до этих глупых условностей?! Отец погиб при Цусиме. Имение у нас, как часто пишут русские писатели, захудалое. Я в детстве каждое лето проводил среди деревенских ребятишек. Да и кому сейчас важны сословия? – Арсений обезоруживающе улыбался.

Анна позволила себе внимательно посмотреть ему в глаза.

– Так вот, а мама моя через девять лет тоже умерла. Так как отец большую часть времени проводил на службе, то вместе с мамой воспитанием моим занимался… – Арсений сделал лицо театрального заговорщика, – никому не скажете?

– Нет, – немного испугалась Анна.

– Меня помогал воспитывать матрос. Да-да… Не удивляйтесь. Макар Иванович его звали. Он денщиком у отца был, но потом получил на флоте увечье и до конца жизни хромал. Списывать на берег его было некуда. Не было там у него никого. Тогда отец оставил его в Питере, отправил к маме. Эскадра, как вы знаете, ушла на Тихий океан. Ему была предложена служба: помощь по дому и присмотр за мной. И он очень многому меня научил. Прежде всего – общаться с простыми людьми и любить их. Я, конечно, мечтал стать военным моряком, как отец, но дядя Макар… Он какой-то прозорливостью народной обладал. Он говорил: «Походка у тебя, Арсений Андреевич, не та, сухопутная у тебя походка». И мать меня умоляла, в тон ему, не ходить на флотскую службу. А когда выучил меня стрелять, и у меня обнаружился к тому, как говорил дядя Макар, дар от Бога, он сказал, что служить мне при высоких чинах. Так оно и вышло…

– Как интересно… – Анна пыталась всё это себе представить.

– Вы, Аня, лучше о себе расскажите, – попросил Арсений.

Анна остановилась:

– Обо мне рассказывать особо нечего. У родителей был магазин. Жили вроде не бедно. Но потом случилось поветрие, оба они заболели. А меня, чтобы я не заразилась, отправили в ближайший монастырь. Отец верил, что колокольный благовест убивает всякую заразу. Можете над этим посмеяться.

Орлов и не думал смеяться.

– Они умерли, – продолжила Анна, – а меня в монастыре заметила и приняла под своё крыло Анна Александровна, которая приезжала туда как простая паломница. Мне шестнадцать уже было. Она в Смольный меня отправила учиться. Попросила, чтобы меня взяли в Мещанское училище при нём. Я два года там проучилась. А теперь вот Анне Александровне помогаю…

– Ну вот, а говорите, что ничего в вашей жизни удивительного. Вон вас как Бог ведёт. И прямо ко мне, – Орлов улыбнулся, вдруг остановился и выпалил:

– Анна Сергеевна, а выходите за меня замуж?

Анна замерла, оторопев:

– Что? Как?.. Вот так? Сразу?!

– Так говорит же Анна Александровна, что война и не знаем, сколько времени осталось. Аня, я… просто чувствую, что мы друг другу предназначены. Поверьте, я от чистого сердца говорю…

Анна опустила глаза, потом встрепенулась, внимательно посмотрела на Арсения:

– Знаете… Я, когда вас в первый раз увидела, то же самое почувствовала.

Арсений подошёл ближе, подставил девушке локоть.

– Вы позволите предложить вам руку? – и когда она взяла его под руку, он добавил. – Впрочем, сердце к ней тоже прилагается…

Арсений и Анна двинулись дальше и не увидели, с какой материнской нежностью смотрит им вслед Анна Вырубова, которая как раз вышла в ту же аллею.

* * *

Николай Александрович по привычке задумчиво стоял у окна в своём кабинете. Как вошла Александра Фёдоровна, он не слышал.

– Я не помешаю, милый?

Император повернулся, появление любимой супруги не избавляло от тяжёлых мыслей, но он постарался улыбнуться:

– Не помешаешь…

– Ники, ты мне так и не сказал, что в письме от нашего друга?

– Я же предлагал тебе его прочитать. Но ты не стала. Значит, знала, что Григорий просил не показывать его тебе. Так и написал: «чтобы Маме не стало худо».

И всё же императрице не хотелось оставаться в неведении, и она нажала на главную клавишу:

– Там что-то дурное? О бэби?

Николай подошёл к ней, взял за руки:

– Нет-нет, там, как я тебе уже говорил, Григорий пророчествует. Впрочем, для меня ничего нового. То, что передают в семье из рук в руки, то, что оставил в записях Мотовилов, то, о чём предупреждал отец Иоанн, – всё одно к одному, дорогая, – тяжело вздохнул и без надежды повторил. – Всё одно к одному.

– Передают – это пророчества Авеля? – Александра чуть склонила голову, чтобы заглянуть в серую глубину его непроницаемых глаз.

– И Авеля тоже…

Он прикрыл глаза, чтобы вернуться к тому, что виделось ему до прихода Александры.

* * *1801 ГОД

Келья в тюремном подземелье. Гулкий и влажный мрак. Горит лампадка перед ликом Спасителя в углу и свеча на столе. На этом же столе металлическая кружка с водой, листы бумаги, перо и чернильница. У стола – измождённый седой старец в ветхой рясе и скуфейке.

Вдруг засов заскрипел, железная дверь открылась, и на пороге появился Александр Первый в сопровождении двух офицеров…

– Я ждал тебя, государь, – спокойно произнёс монах.

– Здравствуй, Авель.

Авель ответил полупоклоном.

Александр Павлович неспешно осмотрелся, будто пришёл не к узнику, а в гости:

– Знал, что я приду? Хотя – о чём я? Ты же многое видишь наперёд. Точную дату смерти бабки моей, Екатерины Великой, за что она тебя отблагодарила тюремным затвором, и точную дату смерти отца моего Павла…

Монах со светлой улыбкой, что читалась только в его водянистых, уставших от темноты глазах, добавил:

– Так это и ты знал, государь, хоть за день, но знал…

Александр нервно подался вперёд, но сдержался. Он действительно знал о готовившемся покушении на отца…

– Я пришёл освободить тебя, – сказал император.

Авель вздохнул:

– Освободить? Отец ваш, государь, уже освобождал меня, чтобы потом снова отправить в темницу. Освободителем прозовут другого, а тебя прозовут Благословенным.

Александр внимательно посмотрел на старца:

– Благословенным? Может быть, ты и мне скажешь о дне моей смерти? Или побоишься, что и я тебя буду держать в тюрьме?

Теперь Авель улыбнулся широко и радостно, как ребёнок:

– Кроме Бога некого мне бояться. Ты не умрёшь, государь, а уйдёшь по своей воле.

Александр Павлович усмехнулся, покачал головой: мол, выкрутился чернец.

– Хитро придумал.