Романовы. Преданность и предательство

– Вот, сейчас мы тебя вылечим. Это письмо от друга. Он сам ранен. Там, в Сибири. Но он написал нам письмо. Евгений Сергеевич, позвольте…

Доктор, пожав плечами, отступил на шаг в сторону, а императрица приложила к колену Алёши конверт. Заметив недоверие на лице доктора, она беззлобно, но твёрдо сказала:

– Вы же знаете, Евгений Сергеевич, он помогал. Он действительно помогал. Вы были тому свидетелем.

Боткин с лёгким поклоном ответил:

– Да, Ваше Величество, но он не всегда может быть рядом.

Алёша не спорил с ними, он просто хотел, чтобы боль отступила, а главное, чтобы колено перестало набухать буквально на глазах.

– Григорий поможет, я верю… – тихо сказал он.

В комнату вернулась Анна Васильева с небольшим тазом воды и марлей.

– Чуть позже… – остановил её Евгений Сергеевич, потом посмотрел на цесаревича. – Вера даёт очень многое, Ваше Императорское Высочество.

– Я знаю, – простодушно ответил Алексей. – Плохо, что опять нельзя будет бегать… Оля, – обратился он вдруг к старшей сестре, – ты мне почитаешь?

– Ну, конечно, мой дорогой, – улыбнулась та в ответ.

– И я, – вызвалась Татьяна.

– И мы! – чуть ли не обиделись Мария и Анастасия.

Императрица осторожно, словно боясь помешать целительному действию, отняла письмо Распутина от колена Алексея. Боткин склонился ниже и увидел, что опухоль значительно уменьшилась. Алёша тоже попытался рассмотреть свою ногу.

– Маменька, уже почти не болит, – сказал он.

Александра Фёдоровна облегчённо вздохнула:

– Ну и слава Богу!

Выдохнули все. Алёша окинул их благодарным взглядом, принимая этот общий выдох как акт всеобщего сострадания.

– Пить хочется… – попросил он.

Из комнаты сразу бросилась за водой Анна Васильева и снова на том же самом месте налетела на Арсения. В этот раз Орлов произнёс своё коронное «ах ты ж», а помощница фрейлины только прыснула над его словами и не соответствующей бравому виду неуклюжестью. Какое-то время они внимательно смотрели друг другу в глаза. Теперь уже без тревоги, как в первый раз.

– Я принесу воды, – убедительно сказала Анна, и ротмистр только послушно кивнул, провожая её взглядом.

На эту короткую сцену никто не обратил внимания, кроме Алёши, ждавшего той самой воды, и романтично-замкнутой Ольги, которая примечала в людях любую, даже самую малую искру чувств.

* * *

В кабинете государя было душно. Принимая доклад Горемыкина, он привычно стоял у окна, заложив руки за спину. Лицо его не выражало никаких чувств, он казался отсутствующим, хотя на самом деле слушал внимательно. Престарелый премьер-министр эту особенность императора знал, поэтому продолжал с должной уверенностью:

– Из доклада Василия Андреевича следует, что немецкие и австрийские агенты развивают обширную деятельность. А английские явно желают столкнуть Россию не только с Австро-Венгрией, но и с Германией…

Император молчал. Тут даже у Ивана Логгиновича несколько сдали нервы. Он оглянулся на стоявших за его спиной Ерандакова и Спиридовича, ища хоть какой-то поддержки. Но собрался духом и снова заговорил:

– Нам необходимо чётко определить нашу позицию, Ваше Величество. Сразу скажу, что я не разделяю никаких идей о возможности быстрой победоносной войны. Жаль, что Владимир Александрович приболел, но у военного министра иное мнение.

Снова оглянулся на Ерандакова, тот, наконец, решился:

– Позвольте, Ваше Величество…

Николай Александрович продолжал смотреть в окно. Негромко ответил:

– Да, Василий Андреевич…

Полковник глубоко вдохнул, словно собирался нырнуть в море:

– Мы располагаем точными сведениями о развёртывании полевых и резервных дивизий, укреплении крепости Бреслау. Полагаю, что после события в Сараево мир и спокойствие мы можем воспринимать только как кажущиеся… При этом вступление в войну может повлечь для России самые неблагоприятные последствия. Англичане и французы привыкли загребать жар нашими руками…

Император, не поворачиваясь, перебил начальника контрразведки и снова обратился к премьер-министру, будто и не слышал ничего:

– Иван Логгинович, что у нас с планом железной дороги на Мурманск? Нужно продолжать строительство. И что с планом подземной дороги в Москве?

Ерандаков и Горемыкин беспомощно переглянулись. Спиридович при этом сохранял каменное лицо.

– Н-но… государь, мы говорим о войне… – попытался было снова вернуться в колею доклада премьер.

– Да-да… я понял, – почти отмахнулся Николай Александрович. – Вы, Иван Логгинович, внимательно следите за Великим Сибирским путём… Надо как можно больше успеть. Как можно больше. Василий Андреевич, а вы продолжайте собирать сведения. Сегодня же приглашу Сухомлинова…

Горемыкин смирился и перешёл на спокойный тон:

– Ваше Величество, Сергей Дмитриевич просил напомнить о просьбе принца Кароля. Насчёт Её Высочества…

Император повернулся к докладчикам. Внимательно осмотрел каждого. Потом вдруг улыбнулся, будто вспомнил что-то смешное:

– Карлуши?

Горемыкин вскинул брови:

– Что, простите?

– Так называют румынского принца великие княжны. Ольга высказала желание остаться в России и служить ей. Я понимаю её… А Мария ещё молода. Насчёт Татьяны есть предварительная договорённость с сербским принцем Александром.

Осторожный и тактичный Иван Логгинович решил проявить настойчивость:

– Так что передать Сазонову, Ваше Величество?

– Пусть пока ничего не отвечает. Главная задача министра иностранных дел сейчас до последнего пытаться предотвратить войну. Вы свободны, господа…

Горемыкин устало кивнул, военные чины откланялись. Дверь за ними закрылась, а император так и продолжал стоять лицом к окну.

Николай Александрович вспомнил, как он и Александра Фёдоровна у этого самого окна заметили, что Ольга влюблена в мичмана «Штандарта» Павла Воронова.

Ольга и мичман разговаривали, гуляя по аллее, а Николай и Александра наблюдали за ними в окно. Император хотел было отойти, но Александра нежно, но твёрдо удержала его за руку.

Они давно заприметили, что Ольга смотрит на Павла Алексеевича не так, как на других офицеров, которые волею службы и судьбы приближены к семье. И хотя Воронов всем своим поведением показывал, что он человек чести, Александра Фёдоровна таким увлечением старшей дочери была явно недовольна. Ещё не так давно, два года назад, именно она встала стеной против сватовства великого князя Дмитрия Павловича к Ольге. Воспитанный при дворе, блестящий офицер, спортсмен, он мог составить Ольге достойную пару. Но Александра Фёдоровна была решительно против. Расстройство помолвки недалёкая придворная молва списала на влияние вездесущего Распутина. В действительности Александра Фёдоровна, имея более чем печальный опыт наследственного заболевания долгожданного сына, опасалась близкородственных браков, ведь Дмитрий Павлович приходился Ольге Николаевне двоюродным дядей. Однако придворным сплетникам проще было в очередной раз приписать всё влиянию Григория и слепой вере императрицы в прозорливость старца. Так Александра Фёдоровна нажила себе новых врагов в Доме Романовых.

Дмитрий Павлович воспитывался бездетными Сергеем Александровичем и Елизаветой Фёдоровной вместе со своей старшей сестрой Марией Павловной. Поэтому или почему-то ещё, но Елизавета с тех пор и слышать ничего не хотела о Распутине. Однако с сестрой её отношения не испортились. Так или иначе, но первое сватовство было отвергнуто. Впрочем, именно это позволило императору не принять во внимание мнение супруги о сватовстве румынского принца и услышать любимую дочь, которой румынский Карлуша, как его звали сёстры, был более чем нелюб. Да и просила Ольга об одном: она хотела остаться в России…

И вот стройный и подтянутый Воронов, любимчик детей, партнёр государя по теннису стал увлечением романтичной, но очень рассудительной Ольги. Николай Александрович ещё не признал официально морганатический брак младшего брата, хотя и простил его сердцем, так что он понимал дочь, которая не хотела подчинять чувства ни придворному этикету, ни рамкам династических браков. И ещё – Николай Александрович верил офицеру яхты «Штандарт» Воронову. Он снова захотел отойти от окна, но Александра его опять удержала.

– Мне кажется, я уже нашла ему невесту, – твёрдо сказала она.

В такие моменты в её речи ярче начинал звучать немецкий акцент.

– Это же невинный разговор, – попытался сменить тему Николай.

– Это невинный разговор дочери императора России, – таким же ледяным тоном уточнила Александра.

– И кого ты определила в невесты этому блистательному офицеру?

– Не менее блистательную Ольгу Клейнмихель, – голос Александры потеплел. Она поняла, что муж её слышит.

Николай глубоко вздохнул, что могло означать: что я тут ещё могу поделать? И теперь уже позволил себе отойти от окна.

* * *

Ольга хорошо помнила те счастливые для неё дни в Ливадии и особенно плавание на яхте «Штандарт». Правильнее сказать, предпочитала только это и вспоминать. Ей было тогда смешно: вокруг бороздят море военные катера и миноносцы, старательно делают вид, что они тут по делам службы, а вовсе не для охраны. Матросы со смехом и прибаутками учат Алёшу играть балалайке, на что Александра Фёдоровна взирает с явным неудовольствием, но не решается вмешаться. Отец в кителе полковника беседует с гостями. Анастасия и Мария играют с Деменковым и Седнёвым в домино. А она вместе с Татьяной донимает расспросами Павла Воронова:

– Ну расскажите, Павел Алексеевич, как вы спасали несчастных итальянцев в Мессине…

Он смущается, очень долго подыскивает кажущиеся ему правильными слова, пытается отнекиваться:

– Да что там рассказывать, Ваше Высочество?

– Ну расскажите, Павел Алексеевич, ведь там было очень страшно! – не унимается Ольга, а Татьяна, хитро поглядывая на сестру, поддерживает:

– Расскажите-расскажите. Великие княжны должны знать о том, как несут службу блистательные русские моряки. И бывает ли им страшно.

Воронов сдаётся:

– Русским морякам не бывает страшно. А вот жителям… Жителям было очень страшно. После подземных толчков поднялась огромная волна. Девятый вал по сравнению с ней – лёгкая качка.

Все наши суда развернуло. Но ничего, выстояли… А потом по приказу государя и командующего эскадрой двинулись в Мессину, где случились самые большие разрушения. Вот там действительно было страшно. Хорошо, что с нами был доктор Бунге, он знал, как правильно помогать пострадавшим, тем, кто выжил. Вдобавок к разрушениям туда пришла другая беда – появилось множество мародёров и грабителей. Один наш офицер с группой матросов даже вступил с ними в рукопашную схватку…

Татьяна не удержалась:

– Победили бандитов?

– Разумеется, Ваше Высочество…

Ольга с намёком на своего героя спросила:

– Их наградили?

– Всех наградили. У меня теперь именной кортик… – сказал Павел Алексеевич и смутился. Получилось, что похвастался.

Ольга с восторгом посмотрела на офицера, а сестра – с улыбкой на неё.

В том совсем недалёком времени было что-то неудержимо светлое, как мечта. Наверное, потому что была надежда. И никто из великосветских язв не шипел за твоей спиной, что ты вздорная, инфантильная девчонка.

Так думала, так помнила Ольга Николаевна Романова, когда ей было девятнадцать лет. Перед самым началом большой войны.

* * *

Николай Александрович сидел за столом над ворохом бумаг и открытых книг. В какой-то только ему одному понятной последовательности он пробегал по служебным докладам и запискам глазами, кое-где делал пометки карандашом, сверял одно с другим, не обращая внимания на покорно ждавшего у двери старика-лакея Чемодурова. Когда в кабинет вошла Александра Фёдоровна, он даже не сразу понял, кто и зачем пришёл, а вот предупредительный Терентий Иванович без лишних слов исчез за той самой дверью, слегка поклонившись императрице.

– Я не помешаю, Ники? – спросила Александра Фёдоровна.

– Нет, дорогая, – не раздумывая, солгал государь.

– Алёша упал, ушиб колено… – она не успела закончить, как император резко встал с мучительным ожиданием на лице, но супруга его остановила. – Уже всё хорошо. Рядом был, как всегда, Евгений Сергеевич и наш друг…

– Друг? – удивился Николай, – но ведь раненый Григорий в Сибири?

– Да, но сегодня утром принесли от него письмо. Я приложила письмо к колену бэби, и опухоль спала буквально на глазах.

Император глубоко и облегчённо вздохнул, подошёл к супруге, обнял, нежно поцеловал в щёку.

– Как там Григорий? – словно извиняясь, спросил он.

– Ты же знаешь, после того как эта сумасшедшая ударила его ножом, я послала к нему лучших врачей, и он пошёл на поправку. Напрасно ты его отослал…

– Надо было прекратить эти мерзкие наветы, Аликс. И помнишь, он говорил, что, если будет убит человеком из народа, то с нашей семьёй и империей всё будет в порядке. Он выжил… – император задумался, по привычке повернувшись к окну, за которым томилось крымское лето.

Александра Фёдоровна даже удивилась:

– Ты жалеешь, что он выжил?

– Нет, что ты, дорогая. Слава Богу, что он выжил. Просто… теперь надо ждать чего-то другого. Я порой вспоминаю предсказания Авеля и… Серафима…

И всё же Александре показалось, что муж не очень-то рад тому, что тобольский старец выжил.

– Возьми. Это письмо тебе, – она протянула императору конверт, на котором было заметно коричневое пятно. – Это его кровь. Наверное, поэтому письмо помогло маленькому…

Николай Александрович покрутил конверт в руках:

– Странно, обычно он пишет тебе.

– Да. Это так. Но сегодня письмо тебе. Я не читала.

Николай вдруг улыбнулся:

– Ты же знаешь, я плохо разбираю его почерк. Прочитай ты, вслух.

Но Александра Фёдоровна отстранилась:

– Тот, кто доставил письмо, сказал, что это письмо лично тебе. Только тебе.

Николай задумчиво взял конверт в руки, посмотрел сквозь него на свет, словно пытался понять, что там внутри. Александра Фёдоровна коротко его поцеловала и вышла из кабинета. Заглянул Чемодуров, но остался за дверью…

* * *ИЮЛЬ 1914 ГОДА. ЛОНДОНКАБИНЕТ ШЕФА МИ-6 М ЭНСФИЛДА КАММИНГА

Напротив девственно чистого стола шефа британской разведки разместились Брюс Локхарт (Роберт Гамильтон) – генеральный консул в Москве, и Освальд Райнер – один из лучших агентов, связанный узами дружбы и даже более того с князем Феликсом Юсуповым, знакомством с великими князьями Кириллом, Борисом и Андреем Владимировичами и Дмитрием Павловичем.

– Значит, господа, вы уверены, что Россия точно вступит в войну против Австро-Венгрии после нападения Габсбургов на Сербию? – ещё раз переспросил Камминг.

– Безусловно, – кратко ответил Локхарт.

– Хотя надо учитывать влияние этого сибирского сумасшедшего, Распутина, который имеет огромное влияние и почитателей при дворе, словно он главный жрец, – посчитал нужным добавить Райнер. – Но в данный момент он нейтрализован. Мало того, что ему запрещено появляться в Петербурге, он тяжело ранен.

– В случае его появления в Петербурге он должен быть нейтрализован полностью, – Камминг внимательно посмотрел на подчинённых, – нам не нужна его агитация за мир и прогерманские пророчества.

– Нас заботит другое, – заметил Локхарт.

– Слушаю вас, Роберт, не тяните… – перевёл на него нервный взгляд Камминг.

Какое-то время Локхарт собирался с мыслями, потом заговорил:

– То, что знаем мы, знают и в кабинетах Вильгельма. Русским даже не надо платить за информацию. Они выбалтывают сведения о состоянии войск, возможностях мобилизации… просто так… за рюмкой водки. И делают это самые приближённые к императору люди.

Камминг удовлетворённо откинулся на спинку кресла:

– Что ж. Как раз это нас устраивает. Значит, кайзер знает, что ему грозит война на два фронта. Это, повторяю, нас устраивает. Освальд, не оставляйте ваши наблюдения за этим старцем… И ваша связь с князем Юсуповым, я думаю, вы понимаете, важна для нас. Хорошо, что вас связывают не только дружеские чувства…

Райнер заметно смутился:

– С февраля в наших отношениях есть определённые сложности, связанные с женитьбой Феликса на племяннице русского императора Ирине Александровне. Она прекрасна…

Камминг незаметно ухмыльнулся:

– Так используйте и её. Я думал, у вас будет больше проблем из-за ревности князя Дмитрия Павловича, которого тоже нужно и можно использовать. Мне учить вас элементарным методам нашей работы, Освальд?

Райнер мгновенно напрягся:

– Нет, сэр. Я всё понял.

Камминг, который, было, с наигранным подозрением наклонился в сторону Райнера, снова расслабился и отвалился обратно. Ещё раз посмотрел каждому из собеседников в глаза и, не подводя никакого итога, объявил:

– Более не задерживаю, господа. У меня ещё встреча с премьер-министром…

* * *ИЮНЬ 1914 ГОДА. ПАРИЖ

Париж всегда безмятежен, но особенно безмятежен накануне любых войн, катастроф и катаклизмов. Он по-другому не может, там по-другому нельзя. У всякого приезжающего туда возникает чувство, что парижане живут в состоянии перманентного праздника жизни, даже если хмурыми идут утром на нелюбимую работу. И подобное состояние заразительно, независимо от того, носителем какого языка и какой культуры является гость европейской столицы. Сегодня бал, а завтра штурм Бастилии, потому сегодня Гранд-Опера, а завтра гранд-война… Почему-то разучившиеся воевать со времён Наполеона французы априори считают себя победителями всех и вся. И Парижу нет никакого дела до того, что сейчас в окно на него смотрит потомок Александра Благословенного, казаки которого сто лет назад пили шампанское на Монмартре.

Впрочем, великий князь Михаил Александрович тоже об этом не задумывался. Да и какой прок размышлять о военных победах предков, когда Париж и так тебе открыт, рядом молодая любимая жена, из-за которой ты, собственно, и обретаешься в Париже, а не в Петербурге или Москве, а также верный друг Джонни – Николай Джонсон.

Потому и не смотрел в окна на беспечных парижан Михаил Александрович, а музицировал в четыре руки с Джонсоном на рояле в гостиной. Они разыгрывали новую песню, которую он сочинил намедни для своей возлюбленной.

Натали слушала её с благодарностью, но с какой-то затаённой грустью в глазах. И когда в соседней комнате заплакал на руках няни маленький Георгий, похоже, даже обрадовалась, что ей не надо выслушивать этот концерт до конца. Улыбнулась, извиняясь, и удалилась в спальню сына.

Михаил и Николай переглянулись: музыка, даже если это вариант серенады, бессильна против женских капризов и тем более инстинкта материнства.

Михаил вспомнил утренний разговор в постели. Он пытался проявить к спящей красавице утреннюю нежность, а она вдруг резко повернулась к нему, будто и не спала, а мучилась всю ночь этим вопросом:

– Наше изгнание когда-нибудь закончится?

Михаил от неожиданности даже отпрянул, с трудом собрался с мыслями, сказал уже не раз повторённое:

– Когда-нибудь, да, брат меня простит, – великий князь подумал и добавил, – Ната, если бы отец был жив, он бы меня… проклял.

Наталья резко сменила гнев на милость, поднялась на локтях, дежурно чмокнула его в небритую щеку:

– Прости, я люблю тебя. Мне всё равно где и как, лишь бы с тобой. Просто иногда становится за тебя обидно…

Михаил обречённо вздохнул. Сел на краю кровати спиной к жене.

– Всё будет хорошо, вот увидишь, Ники полюбит и тебя, и Георгия, – сказал он.

«Ники, может, и полюбит, – подумала Наталья, – но эта Аликс, урождённая принцесса Виктория Алиса Елена Луиза Беатриса Гессен-Дармштадтская… Уффф… И не запомнишь… С русским отчеством куда как проще! Но эта точная, как деталь немецкой машины, Аликс, в душу которой вместо керосина-бензина залили русского огня, не примет она в свой круг какую-то там Наталью Сергеевну, бывшую жену аккомпаниатора в театре, а затем жену поручика в полку кирасир, состоящую теперь в третьем по счёту браке, и уж точно никогда не примет Георгия, имея на руках собственного тяжелобольного сына-наследника. Да удостоит ли она хотя бы разговором?!»

– Всё будет хорошо, – повторил ей шёпотом Михаил.

«Да и твой любимый Ники, – продолжила размышлять Наталья Сергеевна, – он если и примет меня с моим никудышным происхождением, то вряд ли простит два предыдущих расторгнутых церковных брака. Ему же непонятна третья любовь с первого взгляда. Он же такой правильный, показательный христианин. Он император…»

Наталья Сергеевна, ставшая теперь Брасовой, взяв фамилию по названию имения своего третьего мужа, с детства росла избалованной и знавшей себе цену девочкой. Она очень быстро поняла, что красота может приносить весьма значительные дивиденды, а мужчинами можно и нужно владеть и управлять. Мужчины буквально сходили с ума от исходящих от Натальи Сергеевны флюидов, что и произошло мгновенно с Михаилом Александровичем, который увидел жену поручика Вульферта на встрече в полку. И она с первого взгляда тоже испытала взрыв чувств к статному высокому красавцу, а заодно осознала возможность своего нового головокружительного взлёта. Другого такого шанса судьба ей бы не предоставила. А потом был бессмысленный вызов Михаила Александровича на дуэль от Вульферта, их долгий и непростой разговор, в котором великий князь как мужчина мужчине пообещал поручику жениться на Наталье. И женился… Но уже после рождения Георгия. Венчались они тайно в маленькой церкви святого Саввы в Вене, священник которой согласился совершить таинство, а сторож с женой стали восприемниками. Вот только взлёта в высший свет у Натальи Сергеевны не получилось. Не только Романовы её не признали, но и, как ей казалось, секретарь великого князя принял её с подозрением. Хотя Николай Николаевич – добрый Джонни, в отличие от многих, после их венчания остался верен своему другу. Хотелось ли Наталье Сергеевне блистать в высшем свете? Да она просто была уверена, что для того и рождена. Любила ли она Михаила Александровича? Да, любила, но это вовсе не мешало ей устраивать ему истеричные сцены и манипулировать мужем. Он же и дня без неё прожить не мог и всякую разлуку воспринимал как тяжёлое бремя…

Пожалуй, они оба были беззаботно счастливы только в поместье Невборт под Лондоном, где поселились в сентябре 1913 года. Ранее оно принадлежало вице-королю Индии. Огромный дворец 1591 года постройки за три тысячи фунтов стерлингов. И Тата – дочь Натальи от первого брака, а теперь приёмная дочь Михаила сначала пугалась дворецких и лакеев, а потом радостно носилась с маленьким Георгием по просторным залам, с портретов на стенах которых взирали на них родовитые, но незнакомые британцы. Величественные гобелены в анфиладах сопровождали их бег, а они едва успевали огибать подставки с дивными восточными вазами…

А ещё были Австрия, Норвегия и конечно же Франция…

* * *

Завтрак в Париже – это не всегда хруст французской булки. Овсяная каша то ли по-русски, то ли по-английски тоже случается. Особенно, когда надо её есть за компанию с ребёнком, превращая завтрак в игру. И только когда няня увела четырёхлетнего Георгия на первые занятия с кубиками и буквами, Михаил Александрович попросил себе долгожданный кофе.

Отсутствием няни и Георгия снова воспользовалась Натали. Может, настроение у неё такое было сегодня?

– Четыре года мы ждём, когда император разрешит вернуться на родину своему брату, который его любит. А он ведёт себя так, словно ты и не брат ему, – Наталья «перевернула граммофонную пластинку на другую сторону».

Михаил Александрович уже привык к периодичности этих нудных разговоров. В этот раз он пожалел только, что Джонни не завтракает с ними. Джонсон умел обрывать эти разговоры, переведя тему, причём делал это мастерски – так, что Наталья оказывалась в центре внимания со своими красотой и умом. И она легко велась на эту мужскую уловку, потому что это и были два главных её достоинства.

Михаил глотнул кофе. Ответил выверенно и спокойно:

– Он ведёт себя так, как должен вести себя российский император. Потерпи, Натали, тучи над миром сгущаются. Да, он лишил меня всех званий и прочих сословных привилегий, но сражаться за родину он мне не запретит. Вот увидишь, он ещё признает Георгия своим племянником.

Похоже, в этот раз удалось переключить разговор и самому Михаилу. Наталья заметно напряглась.

– Ты думаешь, война всё-таки будет? – она посмотрела в окно, откуда доносились французская песня и посвежевший после ночного дождя дух старых платанов. За окном войной и не пахло.

– Это может показаться странным, но отсюда даже виднее, что война совсем рядом. И это не противоречия между державами ведут к ней, это… – Михаил подбирал слова, покусывая губы… – это какие-то страшные, дьявольские силы, которые всегда остаются в тени, за кулисами, в то время как на авансцене сражаются и умирают миллионы. Ники тоже говорил об этом…

Наталья Сергеевна едва заметно поморщилась при упоминании семейного имени императора и перебила супруга: