Полная версия:
Романовы. Преданность и предательство
– Может быть, тебе стоит написать Марии Фёдоровне? Может быть, она повлияет на старшего сына?
– Она с самого начала на стороне Ники. Если вообще тут есть чья-то сторона. И они оба правы. Прошу тебя, Натали, – Михаил отставил чашку с кофе, подошёл к супруге, встав за спиной, нежно положил ей руки на плечи, – прошу, потерпи немного. Военные предчувствия меня не радуют, но это наш шанс вернуться в Россию. Вот увидишь, и лето не кончится…
Наталья театрально вздохнула, а это она умела делать так, что мужчины всех возрастов и сословий мгновенно забывали обо всём остальном, кроме того, что перед ними красивая женщина, обладающая каким-то колдовским обаянием. Она послушно закрыла своими ладонями руки Михаила. Но, скорее, это был покровительственный жест. Им пора было возвращаться в Лондон.
* * *НАЧАЛО ИЮЛЯ 1914 ГОДАРАСПОЛОЖЕНИЕ КРЫМСКОГО ЕЁ ВЕЛИЧЕСТВА КАВАЛЕРИЙСКОГО ПОЛКА– Вот увидишь, дорогая моя, там будет очень интересно, – убеждала Александра Фёдоровна Анну Вырубову, сидя на заднем сидении «Серебряного призрака», как прозвали выпущенный специально для особых персон «Роллс-Ройс».
– Я знаю, почему государыня любит посещать этот полк, – улыбнулась в ответ Анна Александровна.
Анна Васильева, что сидела на переднем сидении рядом с водителем, зачарованно молчала, погруженная в созерцание крымских красот.
Ну как было не знать любимой подруге и фрейлине, что именно этот полк был удостоен чести встречать и сопровождать невесту цесаревича Николая принцессу Гессен-Дармштадтскую. Теперь полк носит её имя.
– Я даже награждала нескольких отличившихся офицеров и солдат, – совсем как девочка похвасталась Александра Фёдоровна.
Автомобиль остановился у палаточного лагеря. Казаки Конвоя, что сопровождали его, спешились. Браво спрыгнул с коня и Арсений Орлов, подошёл к всезнающему Алексею Пилипенко, который, в отличие от него, бывал здесь уже не раз.
– Надолго мы здесь?
– Ежели как обычно, то до обеда. Учения для государыни делают как в театре. Любо поглядеть.
– Показательные, – подсказал своему огромному напарнику Орлов.
– Ага…
Не успели ещё государыня и фрейлина выйти из машины, как командир полка полковник Дробязгин был уже перед ними и, вскинув к фуражке руку, докладывал:
– Ваше Императорское Величество, Крымский кавалерийский полк имени государыни Александры Фёдоровны проводит плановые показательные учения!
– Вольно, – с дружелюбной улыбкой остановила его Александра Фёдоровна. – Проводите нас, Сергей Аркадьевич, куда-нибудь в тень, чтобы мы могли наблюдать за вашими бравыми гвардейцами.
– Всё уже готово, – полковник указал на скамейку в тени деревьев на краю «ристалища» и позволил себе предложить государыне руку для опоры, которую та приняла, взяв Дробязгина под локоть.
Улыбчивый до поднявшихся на щёки огромных пушистых усов вахмистр принёс холодного лимонада, как только три женщины уселись на скамейку, а за их спинами выстроились Орлов, командир полка и чуть поодаль Пилипенко. Кавалеристы между тем преодолевали препятствия и умело разрубали на скаку тыквы, насаженные на шесты вдоль нескольких скаковых дорожек. Это действительно смотрелось красиво, отчего Дробязгин не удержался и прокомментировал:
– Вряд ли кто-то ещё так сможет, – глядя, как молодой корнет Марков по ходу движения коня рубит налево и направо тыквы, не пропустив ни одной.
Александра Фёдоровна притворно усомнилась, хитро прищурившись:
– Так ли уж?
– Ну, думаю, мало найдётся таких умельцев… – скромно ответил полковник.
Императрица повернула голову к Орлову:
– Арсений Андреевич, сможете?
Орлов встрепенулся, не ожидая такого вопроса. Пожал плечами:
– А зачем, Ваше Величество? У нас другие задачи. Ну, если вы позволите и вас не напугают выстрелы… – достал наган из кобуры. – Вы позволите? – отошёл немного в сторону, чтобы не напугать, не оглушить женщин.
– Интересно… – согласилась на эксперимент Александра Фёдоровна.
– Отзовите гвардейцев, господин полковник, – попросил Орлов.
Когда линия огня освободилась, с приличного расстояния Орлов стал расстреливать тыквы из револьвера, так что они разлетались и падали, пока у него не закончились патроны в барабане. С особым восхищением за этим действием наблюдала Анна Васильева. Закончив, Орлов театрально дунул в дымящийся ствол с хитрой улыбкой: мол, знай наших.
– Вот так, Ваше Величество.
Было понятно, что с такого расстояния из нагана даже просто попасть в тыкву очень сложно.
Дамы зааплодировали. Восхищённая Вырубова воскликнула:
– Браво, Арсений Андреевич. Не зря Спиридович хвастает, что у него служат лучшие люди.
Пилипенко не удержался и пробурчал за их спинами:
– Нехитрое дело – тыквы рубить…
Дробязгин оглянулся на телохранителя:
– А вы, любезный, чем похвастать можете?
– А мы не хвастаем, нам чего хвастать. Мы рубим чего под руку подвернётся, – Пилипенко угрюмо посмотрел на поленницу кругляша рядом с палатками.
Дробязгин перехватил его взгляд:
– Чего под руку подвернётся? Что ж… а ну-ка покажите нам, как рубить надо.
Он кивнул солдатам, и те, быстро сообразив, поставили на стол перед казаком огромный кругляш.
Пилипенко сначала перекрестился, затем вынул из ножен шашку. Увидев необычное оружие, полковник изумился:
– Что за клинок такой огромный?
– Это у них семейная реликвия. От деда ещё к вахмистру перешло. Кылыч турецкий. Под великана кован, – негромко пояснил Орлов.
Казак между тем оглянулся на императрицу: можно? Та одобрительно кивнула. Мгновенно сверкнул в его руках трофейный дедовский кылыч, и полено распалось на две равные части. Но под силой такого удара подломились и ножки стола, так что он рухнул. Пилипенко снова оглянулся, теперь уже виновато: мол, простите, насчёт стола не рассчитал…
– Ну, тут силища какая… Что тут скажешь? – признал мастерство вахмистра Дробязгин.
– А у вас разве таких силачей нет? – подыгрывая Конвою, спросила Александра Фёдоровна.
– Н-ну… даже не знаю… Ваше Величество… – растерялся полковник.
– Вы позволите, Ваше Величество? Обратиться к Сергею Аркадьевичу? – подал голос стоявший неподалёку корнет Марков.
– Да, конечно, – с интересом посмотрела на него государыня.
– Что у вас, корнет? – с осторожным недовольством спросил Дробязгин.
– Штабс-ротмистр Седов мог бы кое-что показать.
Дробязгин недоверчиво согласился:
– Что ж, пригласите его сюда. Насколько я знаю, он у нас больше по части молитвы, о спасении души поговорить…
– Разве это плохо, Сергей Аркадьевич? – возразила императрица.
– Никак нет, Ваше Величество, но в бою… знаете ли…
Седов прискакал буквально через минуту. Спешился в нескольких шагах. Подошёл, низко поклонился императрице, кивнул остальным дамам, козырнул командиру и Орлову. Дробязгин спросил:
– Николай Яковлевич, тут корнет Марков убедил нас, что вы можете показать себя как, простите, рубака. Не соизволите ли порадовать государыню?
Седов звякнул шпорами:
– Сочту за честь. Но… право, я не мастер пеньки рубить, – с улыбкой посмотрел на Пилипенко, – я, скорее, ювелир. Нужен платок.
– Что? – изумился Дробязгин.
Вырубова поняла быстрее и протянула ротмистру платок:
– Вот, пожалуйста…
– Благодарю, Анна Александровна, – с полупоклоном ответил Седов, принимая белый кружевной квадрат. – Сергей Владимирович, не сочтите за труд ассистировать, – обратился он к Маркову, передавая ему платок.
– С удовольствием, – корнет с улыбкой и платком в руках вскочил в седло.
Оба офицера отъехали в сторону. Марков лёгким, почти грациозным движением подбросил расправленную ткань платка вверх. Седов же сделал два молниеносных взмаха саблей, после чего все увидели, что на землю падают уже четыре платка – четыре правильных квадрата белой ткани.
– Ах! – распрощалась с платком Вырубова.
– Уххххх! – не удержался – подивился такой работе Пилипенко, – точно, ювелирная работа. Так я не могу. Жаль, Тимофея с нами нет, он бы, пока они падали, ещё четыре ровные дырочки в них сделал из нагана…
– Благодарю вас, Николай Яковлевич. Удивили, – поблагодарил Седова командир. – Не знал, что у вас такие… ювелирные навыки…
– Позвольте продолжить занятия с нижними чинами? – скромно спросил штабс-ротмистр.
– Да, конечно, продолжайте, Николай Яковлевич, – как-то не по-военному ответил Дробязгин, всё ещё находившийся под впечатлением от увиденного. Потом, чуть склонив голову, обратился к Александре Фёдоровне:
– Ваше Величество, позвольте пригласить вас на скромный офицерский обед в нашем полевом штабе.
Императрица и фрейлина переглянулись.
– Почему нет? – согласилась за всех Александра Фёдоровна.
* * *ИЮЛЬ 1914 ГОДАТЮМЕНЬ. ТЕКУТЬЕВСКАЯ БОЛЬНИЦАНа кровати в отдельной палате лежал раненый Григорий Ефимович Распутин. После удара ножом, который ему нанесла истеричная Хиония Гусева, Распутин некоторое время находился между жизнью и смертью. Так ему отомстил изгнанный из Свято-Духова монастыря иеромонах Илиодор, который от обиды даже с Церковью порвал. Вот он и пел в уши одержимой Хионии о лжепророке Григории и обесчещенных им девицах. Она за них и отомстила, пырнув Распутина ножом. Он ещё успел, защищаясь, огреть её оглоблей, но потом, уже по пути в больницу, потерял сознание. Умирающего Григория повезли в ближний к Покровскому город – Тюмень. И будь он просто крестьянином села Покровского, он, скорее всего, умер бы, но Мама, как ласково и почтительно называл Григорий императрицу, прислала к нему лучших врачей. Григорий выжил, хотя был ещё очень слаб.
Он слушал шелест ветвей в парке за окном, когда к нему подошёл врач с газетой. Молча показал ему первую полосу, где сообщалось об убийстве эрцгерцога Франца Фердинанда и его супруги, об австрийском ультиматуме Сербии, о мобилизации, объявленной в России и Германии. Распутин с гневом в глазах попытался сесть на кровати, но со стоном откинулся назад.
– Что вы! Что вы, Григорий Ефимович! – испугался доктор. – Так нельзя! Мы столько времени вас выхаживали! Столько операций!
Распутин простонал, потом уже чётче сказал:
– Я же предупреждал… Всё, теперь ужо война. Страшная война…
– Будем уповать на волю Божью и славное российское воинство, – пытался выглядеть рассудительным врач.
Распутин метнул на него гневный взгляд:
– Что ты знаешь о воле Божьей?! Нельзя ныне России воевать…
Доктор потупился, не решился прекословить, сказал другое:
– Господин Дэвидсон, журналист, что сопровождал вас, просится проведать. Англичанин…
Распутин снова поднялся на локтях:
– Пошли это господина к английским бесам, которые послали его ко мне! Англичанам только и надо, что втянуть нас в эту войну да обо мне какой пасквиль написать. Нам за них воевать… лучше запиши за мной для телеграфа в Петербург…
Снова обессиленный упал на подушку. Врач взял лист бумаги и карандаш, приготовился записывать, но Распутин впал в беспамятство.
* * *В предвечернее время, когда солнце будто гасило себя на западной границе неба и моря, в Ливадийском дворце, напротив, жизнь оживлялась. Отступившая жара уплывала вслед за солнцем прелым неторопливым воздухом, растворялась в объятьях нежного бриза.
В такие часы Ольга предпочитала общение с дневником или книгой, а Татьяна писала письма.
Порой Ольга подолгу смотрела на сестру, которая в задумчивости по-детски прикладывала к губам обратный край перьевой авторучки, словно на этом кончике скапливались ускользнувшие мысли. Ольга украдкой улыбалась, без насмешки, с любовью.
– Пишешь Александру? – спросила она.
– Да. Знаешь, в письмах он очень… – подбирая слово, – очень нежный. Верится, что он в меня по-настоящему влюблён.
– А ты? – как можно ненавязчивее подкралась старшая сестра.
– Мне кажется, я тоже… – Татьяна даже нахмурилась, определяя качество влюблённости, точно это было какое-то математическое решение.
– Кажется? – прикусила губу Ольга.
– Он милый. И… папа напоминает, что он православный, это ведь важно? – словно спросила у старшей сестры.
– Да, конечно, это очень важно… – успокоила Ольга.
– Карлуша тоже православный, но вы с папой ему отказали.
Ольга глубоко вздохнула. Уж в который раз сестра поднимала эту тему.
– Я не хочу уезжать, тем более в Румынию. Я вижу себя только в России. Лучше я вообще не выйду замуж.
Татьяна беззлобно и понимающе прояснила, скорее, для самой себя:
– Ты всё никак не можешь забыть Воронова. Я тебя понимаю, Оленька, очень понимаю. Я даже завидую. Тебе Бог послал настоящую любовь.
Ольга смущённо опустила глаза, перевела разговор на другую тему:
– Таня, но ведь и вы с Александром на балу так смотрели друг на друга, а потом так танцевали… Мы все видели эту вашу… увлечённость, – она остереглась произнести слово «любовь».
Татьяна закатила глаза. Потом даже зажмурилась. Да, она помнила этот волнующий танец.
* * *Январь 1914 года. В зале Зимнего дворца, где проходили малые зимние балы, на званый ужин по поводу сватовства сербского принца к Татьяне собрались, кроме семьи императора, сербский король Пётр с сыном Александром, министр иностранных дел Сазонов, посол Сербии в России Никола Пашич, вдовствующая императрица Мария Фёдоровна, сёстры императора Ксения и Ольга Александровны, великий князь Николай Николаевич с супругой, черногорской принцессой Анастасией, дочь сербского короля Елена с мужем князем Иоанном Константиновичем, премьер-министр России Владимир Николаевич Коковцов… У присутствовавших возникало ощущение, что на сербском здесь говорили даже больше, чем на русском. Особенно много болтали Анастасия и Елена.
Николай Александрович, как и его отец, балов не любил. И традиция эта чем дальше, тем больше уходила в екатерининское прошлое. Но в этот раз случай был особый: договорённость о помолвке сербского принца Александра с великой княжной Татьяной. И оба монарха единой веры с надеждой и нескрываемым удовольствием наблюдали за танцем Александра и Татьяны…
А те никого и ничего не видели. Они и музыку едва ли слышали.
– Вы очаровательны, Ваше Высочество… – чуть склонившись к плечу Татьяны, буквально в её тёмные локоны прошептал Александр.
Татьяна улыбнулась:
– А давайте без титулов, Ваше Высочество?
Александр с улыбкой согласился:
– Давайте. По имени?
– По имени.
И они мгновенно стали ближе, закружились в танце, уже совсем по-другому глядя друг другу в глаза. А Ольга смотрела на них с радостью и лёгкой завистью.
Спустя полгода, во время войны, Александру и Татьяне оставалось только писать друг другу нежные письма. Причём у сербского принца они были искренними и горячими, а у Татьяны Николаевны более сдержанными. Но письма обоих были полны надежд…
* * *– Девочки! Мы с Машкой приглашаем вас в театр! Алёша тоже будет играть! – прозвенел на всю комнату голос ворвавшейся Анастасии. – Даже Джой будет играть! – сообщила Анастасия о любимом спаниеле Алексея.
Татьяна встрепенулась, посмотрела на Ольгу, которая сделала вид, что погружена в свой дневник. Но обе знали, что отказать Анастасии и Алёше они не могут.
* * *Император в этот вечер сидел у открытого окна с письмом Распутина в руках. Он был явно озадачен и даже опечален. Лёгкий стук в дверь заставил его встрепенуться, отозваться. Дверь уверенно открылась, и на пороге показался Спиридович, озадаченный, судя по виду, не менее государя.
– Позвольте, Ваше Величество?
– Входите, Александр Иванович.
– Депеша из охранного отделения… От Петра Ксенофонтовича, – пояснил своё появление начальник дворцовой полиции. Его явно коробила просьба начальника Петроградского охранного отделения доложить государю о делах, касающихся Распутина.
Николай с некоторым раздражением, что его отвлекли, спросил:
– Что там?
– Гермоген, Ваше Величество, опять Гермоген. Теперь он предсказывает войну и её печальные последствия для России. С тех пор как его отставили от Синода, он никак не может успокоиться. И проклинает Григория Ефимовича…
Государь ещё больше погрустнел, словно ему донесли о старом споре близких родственников.
– А ведь когда-то сам привёл во дворец Григория, – вспомнил о Гермогене государь. – А потом вот разочаровался, испугался его влияния, хотя при дворе Распутин всегда вёл себя более чем скромно.
Гермоген выступил в печати и в Синоде также и против Елизаветы Фёдоровны, которая предлагала ввести чин диаконис в Русской Православной Церкви. Тут уж император с епископом был согласен.
– Это у них взаимно. Вот что, Александр Иванович, передайте Петру Ксенофонтовичу, пусть Гермогена оставят в покое. Бог ему судья. Он точно не враг России и точно не мой враг. А о войне говорят все. Генерал Брусилов, к примеру. Полагаю, у Петроградского охранного отделения есть дела поважнее, чем следить за епископом. Что-то ещё?
Спиридович был несколько удивлён такой реакцией императора, поэтому продолжил уже без служебного рвения:
– В связи… ну… я попросил без вашего ведома усилить охрану яхты «Штандарт», ввёл дополнительные посты вокруг дворца, намереваюсь также…
Император негромко, но твёрдо перебил его:
– Александр Иванович, я не сомневаюсь: всё, что вы делаете, правильно и необходимо. Впредь можете мне об этом даже не докладывать. И, – Николай несколько задумался, внимательно посмотрел на Спиридовича, – вы должны, наконец, простить себе смерть Петра Аркадьевича. Всего предусмотреть невозможно. Просто невозможно…
Спиридович опустил глаза. Любое упоминание об убийстве Столыпина причиняло ему боль, которую он не мог скрыть.
– Благодарю, Ваше Величество. Разрешите идти?
– Идите, Александр Иванович, Бог в помощь…
14 июля Николай Александрович написал короткое письмо министру иностранных дел Сергею Дмитриевичу Сазонову:
«Сергей Дмитриевич,
Я вас приму завтра в 6 час.
Мне пришла мысль в голову, и чтобы не терять золотого времени, сообщаю её вам. Не попытаться ли нам, сговорившись с Францией и Англией, а затем с Германией и Италией, предложить Австрии передать на рассмотрение Гаагского трибунала спор её с Сербией? Может быть, минута ещё не потеряна до наступления уже неотвратимых событий.
Попробуйте сделать этот шаг сегодня – до доклада, для выигрыша времени. Во мне надежда на мир пока не угасла.
До свидания.
14 июля 1914 г.Николай».Надежда в душе русского императора действительно ещё теплилась… Видит Бог, император России не хотел войны.
* * *Вечером вся семья и свита были на службе в Крестовоздвиженской церкви. В притворе замерли в камень два «атланта» – Пилипенко и Ящик. Алёша в этот раз стоял рядом с явно скучавшим на службе Деревенько, а не с родителями, и часто оглядывался на «личников», которые по огромности своей шумно дышали, и наследнику казалось, что они задуют все свечи на кандилах. Протоиерей Александр, напротив, сегодня был негромок. Но в этой негромкой службе чувствовалась какая-то тревожность. Казалось, именно она выступает капельками пота на высоком лбу священника. И вдруг, когда отец Александр стал произносить: «Победы благоверному императору нашему Николаю Александровичу на сопротивныя даруя», голос его возвысился и буквально заполнил собой всё пространство храма. Находившийся в глубоком молитвенном состоянии император вздрогнул, с интересом посмотрел на духовника, потом чуть наклонился к стоявшей по левую сторону Александре Фёдоровне, и она склонила в ответ голову к нему, потому как была чуть выше.
– Ты тоже это заметила? – прошептал государь.
– Как будто у него предчувствие какое-то… – подтвердила Александра Фёдоровна.
А отец Александр вдруг точно намеренно ошибся и перед Феодоровской иконой Божией Матери, нарушив последование службы, начал читать молитву, чтомую у Казанской Её иконы:
«О Пресвятая Госпоже Владычице Богородице! Со страхом, верою и любовию припадающе пред честною иконою Твоею, молим Тя: не отврати лица Твоего от прибегающих к Тебе. Умоли, милосердая Мати, Сына Твоего и Бога нашего, Господа Иисуса Христа, да сохранит мирно страну нашу, Церковь Свою святую да незыблемо соблюдёт от неверия, ересей и раскола. Не имамы бо иныя помощи, не имамы иныя надежды, разве Тебе, Пречистая Дево…»
«Да сохранит мирно страну нашу» прозвучало с особым надрывом. Это услышал и Алёша. Перестал оглядываться, крутить головой и уже неотрывно смотрел на протоиерея и учителя.
* * *На выходе из храма Николай Александрович тихо сказал Александре Фёдоровне:
– Надо срочно возвращаться в Петербург, дорогая.
– Это из-за надвигающейся войны, Ники? – догадалась она.
Император не ответил, только грустно посмотрел в алеющее закатное небо.
– Милый, ты прочитал письмо Григория? – спросила государыня.
– Да. Он там пророчествует.
– О войне?
– И о войне тоже… Прости, Аликс, я оставлю тебя, мне нужно побыть одному…
Он не успел отойти далеко. Александра Фёдоровна вдруг спросила его вслед:
– Помнишь, как в этом храме ты давал клятву на верность России?
Николай задумчиво повернулся вполоборота:
– Помню… И служил отец Иоанн… Как же его не хватает! Как нужен его совет… Его провидческий взгляд.
Да, всероссийского батюшки Иоанна Кронштадтского не хватало сейчас всем. Григорий его заменить не мог. Григорий был другой. Впрочем, не хватало и Петра Аркадьевича Столыпина. Ой как не хватало…
Император повернулся и пошёл в сторону моря. Охрана двинулась следом на расстоянии. Александра Фёдоровна едва заметно осенила всех их крестным знамением.
Он остановился у кромки шепчущего моря. Стал, казалось бы, бесцельно смотреть в смурневшую даль. Чуть поодаль тихо стояли Арсений Орлов и Тимофей Ящик. Николай смотрел на сторожевые корабли. Взгляд его был тревожен и созерцателен одновременно. Достал из портсигара папиросу, жестом отказавшись от услуги Арсения Орлова, который ринулся к нему с зажигалкой.
– Слишком много совпадений… Совпадение – неправильное слово. Неточное. Авель, Елена Ивановна Мотовилова, теперь ещё Григорий… – это и не мысли, а поток какой-то смятённый в голове или в душе? – император вспоминал дни прославления Серафима Саровского… Дивеево… 1903-й…
* * *1903 ГОДПолноводная людская река из паломников разных сословий медленно текла к монастырю и, казалось, вот-вот выйдет из берегов. Многие падали на колени, чтобы осенить себя крестным знамением, воздеть руки к небу. Остальные смиренно обтекали их со всех сторон. То тут, то там слышалось:
– Батюшка Серафим, помолись за нас грешных!
– Отче Серафиме, не оставь молитвами твоими!
– Пресвятая Владычица…
В этой реке двигалась и царская чета в окружении казачьего конвоя. Так же смиренно и величественно, как и все паломники.
Вдруг порыв ветра вырвал у императрицы зонтик. Она и руками всплеснуть не успела, да и подхватить его не смогла бы, но монахиня из толпы поймала полетевший да покатившийся зонт и бросилась к царице. Казаки мгновенно стали стеной между ней и Александрой. Тимофей Ксенофонтович протянул свою огромную ручищу: мол, я передам зонт владелице. Но Александра Фёдоровна сама вышла из кольца охраны, поклонилась паломнице. И не было в этом жесте никакой деланности или показушности, так что и казаки оторопели, и сам Николай Александрович будто остался на другом острове, отсечённый охраной и толпой, за спиной могучего Пилипенко.
А вокруг императрицы женщины разных сословий и званий стали падать на колени и целовать край её платья, отчего она поначалу смутилась и растерялась.
А они причитали слёзно:
– Матушка ты наша родная…
– Царица-сиротинушка, не даёт тебе Бог сыночка…
– Мы всем миром за тебя молиться будем!
Как знали, с какой просьбой, с какой мольбой идёт она к Серафиму. И тут уж сама государыня прослезилась, упала рядом с паломницами на колени и тоже заплакала, ни от кого не скрываясь.
Николай Александрович до крови закусил губу, чтобы удержать просившиеся слёзы.
Это тогда, а сейчас… А сейчас пусть думают, что морским бризом слезу выбило.
* * *– Простите, Ваше Величество, срочный телеграф от Сазонова! – голос Арсения Орлова вернул императора на крымский берег.
Он с удивлением посмотрел на погасшую папиросу, отбросил её в сторону, ещё раз взглянул на тёмно-фиолетовую полосу горизонта и направился ко дворцу. Орлов и Ящик ринулись следом. При этом казак бурчал себе в бороду:
– Чует моё сердце, не будет нынче мирного лета. Германец не даст…
Арсений Андреевич кивнул. Потом остановился и сообщил Тимофею:
– Ничего, победа будет за нами. Мой предок когда-то конвоировал провидца Авеля в монастырь. Слышал о таком, Тимофей Ксенофонтович? Он точно предсказал и смерть Екатерины Великой, и смерть Павла Петровича, французов, жгущих Москву, предсказал.
Тимофей Ксенофонтович подивился, покачал головой: нет, не слышал.
