Романовы. Преданность и предательство

– Не придумываю ничего. Что вижу, о том и молвлю. Хочешь плохих вестей?.. – испытующе поглядел на царя. – При тебе враг Москву сожжёт…

Александр сначала не понял, но потом весь всколыхнулся:

– В своём ли ты уме?! Кому с Россией совладать?!

– Никому, – спокойно согласился монах, – потому и твоё войско по Европе с победой пойдёт. Но Москву сожгут.

Александр оглянулся на офицеров, те стояли с каменными лицами. Он, обращаясь к ним, бросил:

– О чём слышали, молчать.

Офицеры только вытянулись строже.

Александр подошёл к Авелю, и оба они долго смотрели друг другу в глаза. В этом было какое-то внутреннее признание, а не попытка заглянуть в душу. Может, Александр Павлович и подумал тогда, что такого прорицателя лучше держать при дворе, но и без слов и вопросов знал, что Авель от такой сомнительной для него чести откажется. Император сказал другое:

– Сегодня же тебя освобождаю, получишь жалование…

Авель поклонился:

– Ничего мне не надо, государь, позволь только жить в монастыре, какой сам выберу.

– Как скажешь, отче. Храни тебя Бог.

Александр повернулся было к выходу, но остановился, услышав за спиной тихий голос старца:

– Когда придёт время, назначь главным одноглазого генерала. У отца твоего в Михайловском замке рукопись моя есть, там всё. Всё, что видел. И прошу, государь, не допускай никого ко мне – ни простых людей, ни родовитых, ни родственников своих. Ничего и никому больше не скажу. Тяжело, государь, бремя это Божие… Хочу последние дни в тишине, молитве и покаянии провести.

Александр теперь уже полностью повернулся и сам поклонился Авелю:

– Прости, Авель. От всего нашего рода прошу – прости.

Император ушёл. За его спиной осталась открытая впервые за долгие годы дверь.

* * *

– Ники!.. Милый… С тобой всё в порядке? – Александра, державшая Николая за руку, вернула его в тревожную действительность.

Император какое-то время приходил в себя, потом как-то наигранно браво приобнял Александру:

– Всё хорошо, милая. Всё пока хорошо. Наши войска ведут успешное наступление.

– Николаша уехал такой самоуверенный. Напыщенный. Главнокомандующий…

– Это меня и беспокоит. Самоуверенность. Одно дело воевать с австрийцами и совсем другое – с Германией. Николаша… Думаю, что они меня за глаза тоже как-нибудь называют. Например, серостью или слабаком, сравнивая меня с отцом. Эх, как мне не хватает Петра Аркадьевича!

Александра тут же воспользовалась случаем, чтобы снова завести разговор о возвращении в Петроград друга.

– Григорий просил его не ездить в Киев, но Пётр Аркадьевич не верил ему, даже после того, как он помог его раненой дочери.

Николай Александрович нахмурил лоб при упоминании Столыпина и тем более Распутина.

– Газеты опять напечатали пасквиль на него. Опять ложь на первой странице, а в другом номере дадут неприметное опровержение где-нибудь в подвале, никто его и не увидит. Помнится, он накормил на пароходе солдат за свой счёт, так написали, что напоил, а потом все вместе они горланили песни…

– Неужели нельзя запретить лгать всем этим скверным писакам?! – в такие минуты голос Александры Фёдоровны становился стальным, в речи ярче звучал немецкий акцент, который в обычное время был почти незаметен.

Николай уже не первый раз отвечал на этот вопрос, поэтому только устало вздохнул:

– Можно, Аликс, можно, но ты должна понимать, что будет дальше… Из Европы посыплются обвинения в том, что мы притесняем человеческие свободы.

– Свобода лгать – это такая важная свобода? – вскинула тонкие брови императрица.

Император не ответил. Он часто так уходил от прямых ответов. Именно поэтому многие принимали его молчание за слабость. А он просто не хотел говорить об очевидном.

Александра снова попыталась вернуться к началу разговора:

– Что такого предрёк в письме Григорий?

Николай натянуто улыбнулся:

– Он написал, что мы побываем у него на родине.

Императрица обрадовалась:

– А у нас и повод есть. Помнишь прошение Тобольского епископа Варнавы о прославлении митрополита Иоанна? И что плохого в том, что мы побываем на родине нашего друга? В том же Тобольске, к примеру?

– Не знаю, будет ли в этом что-то хорошее, – усомнился Николай, – а в Тобольске я уже был. Синод поручил Варнаве провести тщательное изучение всего, что связано с Иоанном (Максимовичем). Он ревностно это делает. Торопиться здесь нельзя…

– Как и с Серафимом? – колко упрекнула Александра Фёдоровна, но потом вдруг словно повинилась. – Это я не тебе. Просто мне иногда кажется, что люди высокого священного сана будто боятся чьей-нибудь уже проявленной святости. Признанной самим народом. Верят ли они сами? И… – Александра выдержала значительную паузу, – мне кажется, тебя они боятся и… – снова пауза, – недолюбливают. Во всяком случае, некоторые – это точно.

– Я знаю, – совершенно спокойно отреагировал на тираду жены Николай и снова погрузился в привычное для себя созерцательное молчание.

Александра Фёдоровна уже давно заметила, что в таких случаях развивать какую-то тему разговора было абсолютно бессмысленно. Она прикоснулась губами к его щеке и направилась к дверям.

* * *

В гостиной дома князя Феликса Юсупова сигаретный дым оседал на вычурно роскошной мебели. Одну за другой курил английский однокашник князя по Оксфорду Освальд Райнер, с которым они разделили весьма буйные юношеские годы. Феликс сидел напротив с бокалом вина и нежно смотрел на своего друга, который рассуждал о перспективах войны так буднично, что, казалось, он ведёт речь о банальной семейной ссоре. Подводя итог, Освальд сказал:

– Пока всё складывается как нельзя лучше, – и тоже поднял бокал, приглашая Феликса выпить.

Князь усомнился:

– Да, пока не вернулся этот сумасшедший мужик из Сибири. Ты же знаешь, он усердно ратует за мир с Германией. Интересно, сколько ему заплатили?

С Феликсом Райнер мог быть предельно откровенен, потому говорил прямо:

– Не думаю, что ему заплатили. Просто правильно преподнесли нужную информацию. Он же играет в пророка и из любого слуха или маловажного события, которые ему подают на блюдечке, может легко сочинить то, что нужно заказчику. Кроме того, он сам является щедрым источником информации, которому и платить не надо.

Феликс сжал тонкие губы, размышляя, затем вынуждено признал:

– Но у него есть определённые способности. Он пару раз избавлял меня от мигрени. Это, конечно, не повод почитать его как святого или пророка, но даже вдовствующая императрица Мария Фёдоровна не может повлиять на Ники. Они считают его святым. Святым! Мракобесие, да и только… А он сделал себе имя в свете, да ещё неплохо, как ты говоришь, на этом зарабатывает.

Освальд потушил сигарету и накрыл ладонью руку своего друга:

– Феликс, я думаю, мы не выпустим ситуацию из-под контроля, – он испытующе посмотрел на князя.

– Не имеем права, слишком многое стоит на кону, – согласился Юсупов.

Неизвестно, сколько с трогательной нежностью они смотрели бы друг другу в глаза, но в залу вошла несравненная Ирина Александровна – жена Феликса Феликсовича и племянница императора. Стройная, красивая настолько, что на неё хотелось смотреть и смотреть, она лучилась женственностью, и сравниться с ней в этом могла, пожалуй, только Елена Петровна, жена князя Иоанна Константиновича. Освальд же смотрел на неё с нескрываемой завистью, и непонятно, кому он в этот момент завидовал больше – своему другу Феликсу или самой Ирине Александровне. Но зато он всегда знал, что сказать в таких случаях.

– Ирэн, напомните, Троянская война началась из-за вас? – и долее, чем положено по этикету, продержал протянутую ему руку у своих губ.

– Главное, что нынешняя война началась не из-за меня, – тонко и с глубоким смыслом парировала Ирина. – Я всегда удивляюсь вашей находчивости, Освальд, и не могу понять, кого в вас больше: джентльмена или опытного искусителя?

– Школяра и пройдохи, – вставил ироническое замечание Феликс.

* * *

Григорий Ефимович стоял на палубе парохода «Китай» и смотрел на берег. Со стороны могло показаться, что высокий, немного неопрятный (точнее – относящийся с пренебрежением к своему внешнему виду), седеющий мужчина, напоминающий то ли философа, то ли священника, пытается решить задачу: он проплывает мимо берега или берег мимо него. Речной ветерок играл в его окладистой бороде, бросал на лицо пряди длинных волос, а он не принимал этой жизнерадостной игры, потому что мысли его были далеко отсюда – в Петербурге-Петрограде. Там, куда путь ему был пока заказан.

Пароход «Китай» неспешно вёз его в Тюмень, чтобы потом Распутин-Новых мог перебраться в Ялуторовск к родственникам. На палубе прогуливались, беседовали или предавались, как Григорий, размышлениям дамы и господа, купцы и студенты, мещане и крестьяне, а также пара филёров, которые по заданию шефа жандармов Джунковского следили за Распутиным. Григорий распознал их ещё при посадке в Тобольске, с досадой подумал, что не на то тратит казённые деньги Владимир Фёдорович, коль двух шпиков ему не жалко приставить к покровскому крестьянину. Филёры были смешны своей напускной серьёзностью, а потому неинтересны.

Зато узнаваемый благодаря газетным сплетням Распутин был интересен всем. И те, кто был посмелее, постоянно пытались вывести его на какой-нибудь важный для них разговор. Купцы звали в ресторан, но тоже не шикануть, а со своим умыслом, крестьяне по простоте своей чаще просили помощи, и Распутин почти никогда не отказывал, священники предупредительно сторонились. А в этот раз к нему смело подошла средних лет дама. Красивая и понимающая, что она красива.

– Григорий Ефимович… – почти пропела она.

Распутин даже не повернулся.

– Григорий Ефимович, простите великодушно, но я слышала, что вы во многих бедах помочь можете.

– Мало ли чего люди говорят… – баритон Григория унёс ветер.

Но дама была не только красивой, но и настырной.

– Вас недавно ранили, я читала, смертельно ранили, а вы вот живы… – долила в голос сострадательности, чем вынудила Распутина повернуть голову:

– Время ещё не пришло и только-то…

Дама ухватилась за ниточку:

– Григорий Ефимович, я бы хотела вам открыться, но дело… – она притворно смутилась, – понимаете ли, щепетильное… интимное…

Распутин снова повернулся в сторону реки:

– Сказывай. Не бойся.

– У нас с мужем нет детей. Мы оба, смею сказать, благородные и скромные люди…

Распутин оборвал её:

– Довольно. Ежели б твой муж не растрачивал свою силу на стороне, всё бы у вас было.

– Да как… вы можете?! – вскинула брови дама с возмущением и праведным гневом в зелёных глазах.

Распутин, мимо которого таких «страдалиц» прошла уже не одна рота, отмахнулся:

– Всё, иди. Спроси у него, отчего третьего дня на службе задержался допоздна, а потом тебе больным сказался.

– Откуда вы знаете? – дама всё больше волновалась.

Григорию она была абсолютно неинтересна, но он всё же завершил разговор доброжелательно и мирно:

– Всё, иди, милая, иди. Покаетесь, помолитесь, всё у вас будет, коли ты его простишь.

Дама попятилась, запнулась, чуть не упала… И было непонятно, чего на её лице больше – недоумения, доверия или неверия, или просто это была такая театральная маска, выверенная перед зеркалом, коих в запасе у неё было определённое количество.

Но Распутина в одиночестве не оставили. Теперь к нему подошёл внешне скромный молодой человек, с виду студент, который наблюдал сцену с дамой. Несколько самоуверенно он оценил предыдущую сцену:

– Мелкие люди – мелкие вопросы…

В этот раз Распутин повернулся, окинул студента взглядом:

– Ну а тебе чего, коли ты великий?

– Я будущий ветеринар, – с гордостью сообщил молодой человек.

– Скотину любишь? – спросил Григорий.

– Чего? – испугался студент слова «скотина», которое ему показалось грубым.

– Животину, говорю, любишь… – догадался Распутин.

– Ну… буду лечить… поголовье увеличивать…

– Ага, а разницы между ватрушкой и шаньгой не знаешь, – улыбнулся Григорий Ефимович.

– Чего? – опять не понял студент.

– Спрашивай, чего хотел, – продолжал улыбаться Распутин.

– А я про войну хотел спросить, долго ли будет, Григорий Ефимович?

Распутин снова окинул его взглядом:

– Боишься, что в окопы загремишь? Правильно боишься. А конца покуда не вижу. Да и не будет ей конца… Так, затишье… А потом с новой силой начнётся, хоть её и другой считать будут. Так ведь те же самые биться станут.

Студент оценил ответ скандального старца скептически, наверное, ради этого и шёл к нему:

– Что, прямо так всё и видите? А про то, что ножиком вас пырнут, не видели?

Распутин ухмыльнулся:

– А говоришь, большие вопросы от большого человека… Нет, не видел. К чему Господу такие мелочи показывать, а? Как сам-то думаешь? Каждой букашке её участь показывать? Не велика ли честь? А вот тебя, милый, в солдаты приберут, чтоб вопросов не задавал, но до войны ты не доедешь.

– С чего это не доеду? – студент не на шутку испугался.

Распутин с хитрецой в глазах ответил, как вопрос задал:

– А мне почём знать про такого большого человека? Может, сбежишь, может, война к тому времени приутихнет, а может, и лихоманка тебя по дороге прихватит. Много народу поветрие возьмёт, много… – и снова уставился в сторону берега.

Студент, стараясь держать позу и не ударить лицом в грязь, размеренно процедил:

– Ну-с… поглядим… поглядим…

Распутин же буркнул себе в бороду:

– Кабы слепые видеть могли, а глухие слышать. Христа-то не услышали… Чего уж там…

Он снова посмотрел на проплывавший мимо его сурового и грустного взора берег, и казалось ему, что это проплывает мимо Россия. Такая, какой уже больше никогда не будет. А может, и не казалось, может, это было исконное знание, данное Самим Богом простому сибирскому мужику. Почему именно ему, а не чернецу какому? Так это к Богу вопрос.

3

Первые выстрелы на фронте прозвучали 19 июля по старому стилю. Сразу после объявления войны. Сначала два германских корпуса захватили Калиш и Ченстохов в русской Польше и проявили себя отнюдь не как цивилизованные европейцы, предавшись зверствам и мародёрству в Калише. 14-я кавалерийская дивизия могла ответить им лишь отвлекающими манёврами, потому как к тому времени на всём протяжении Вислы других русских частей не было. Против 14-й дивизии действовал и польский легион Пилсудского, сформированный в Галиции. 2-я кавалерийская дивизия австро-венгров попыталась с ходу штурмовать Владимир Волынский, но была буквально расстреляна Бородинским полком на подходе.

Первоначально Ставка верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича размещалась в Барановичах. Николай Николаевич мечтал о наступлении «в сердце Германии», потому планировал наступление на Берлин от Варшавы через Познань, как того требовал (!) французский военный министр Мессими. О скорейшем наступлении умолял государя и французский посол Морис Палеолог, заявляя, что иначе Франция будет неминуемо разгромлена. Николай Николаевич предполагал нанести удар по трём направлениям: от Варшавы на Берлин, на Восточную Пруссию и на Австро-Венгрию на Юго-Западном фронте. Однако распыление сил никогда не приводило к успеху. Кроме того, немецкая и австрийская разведки получали точные данные о переброске и сосредоточении сил русской армии.

Но первоначально наступление в Восточной Пруссии развивалось удачно…

* * *

Корнет 1-го Лейб-гвардии Уланского полка Её Величества государыни императрицы Александры Фёдоровны Дмитрий Яковлевич Малама вошёл с разъездом в прусское селение. Задача была простая: провести разведку перед наступлением. Он не мог не заметить, как его разведчики превратились в зевак, особенно вольноопределяющийся Николай Гумилёв, которого он знал больше как поэта. Разведчики озирались по сторонам, как малые дети, оказавшиеся в сказочном мире, – настолько разительным было отличие немецкой заграницы от русской земли. Он понимал, что их поразила не только скрупулёзная прибранность аккуратного селения с красными черепичными крышами, но даже чистота и незахламлённость прилегавшего к нему леса. А тут ещё и шоссейная дорога через деревню…

Гумилёв подъехал к первому на окраине дому и спросил на немецком у отражавшего тусклый осенний закат окна, где солдаты? Оказывается, оттуда выглядывал какой-то местный житель, осторожно рассматривая русских улан. Он махнул в сторону дороги: мол, отошли туда, но Гумилёв, осмотревшись, почему-то направил коня в другую сторону – к стогам, что видны были на поле поблизости.

Малама отправил ещё двоих вдоль шоссе, вглубь села. Сам с унтер-офицером двинулся по другому флангу. Не успели они проскакать и четверть версты, как со стороны поля, где решился на разведку в одиночку Гумилёв, раздались выстрелы. Выходит, у поэта было настоящее чутьё разведчика, а может, воображение помогало ему. В стогах прятались немецкие солдаты. Один из них даже вылез из сена, пытаясь бегом догнать Гумилёва, который, развернув коня, уходил рысью по небольшому оврагу на краю поля. Над его головой свистели пули. Сам Дмитрий Малама заметил в подлеске за деревней несколько орудий. Он кивнул унтеру, и тот сигнально свистнул – всем отходить.

– Хорошее чутьё, дозорный, – похвалил Малама Гумилёва, когда разъезд был уже на безопасном расстоянии.

– Рад стараться, – ответил Гумилёв, покачиваясь в седле с карабином наперевес. – Жаль я не принял бой, – кивнул он на ствол оружия. – Они могут посчитать меня трусом. Эти… в своих рогатых касках… Наверное, у ландскнехтов на Чудском озере были такие же, – предположил он.

– Значит, и этих мы пустим на дно, – улыбнулся Дмитрий. – А переживать не стоит, очень скоро мы вернёмся туда, бой ещё будет.

И действительно, сообщённые несколькими разъездами данные позволили нанести противнику сокрушительный удар, а двум русским армиям генералов Самсонова и Ренненкампфа углубиться на вражескую территорию. Гумилёв тогда записал в своём дневнике, что и его коснулось крыло победы. А чуть позже он и другие солдаты будут писать письма домой на трофейных открытках с изображением Вильгельма II.

Наступление будет продолжаться до тех пор, пока недоукомплектованные русские армии не увязнут во вражеской обороне, пока не ошибётся хан Нахичеванский, отведя лучшую в мире конницу в глубокий тыл, даже не поставив в известность штаб, пока фон Притвиц, фон Гинденбург и фон Людендорф не сообразят, что наступающий на никому не нужный Кёнигсберг генерал Ренненкампф рассредоточил силы, а геройского Самсонова штабные крысы толкнули на север, вместо того чтобы принять удар с запада. На армию Самсонова надвигалась катастрофа в лице генерала Франсуа.

Но в стойкости и героизме нашим солдатам и офицерам отказать было нельзя. Всей России стал известен подвиг донского казака Кузьмы Крючкова, который с разъездом из четырёх человек принял бой с разъездом же прусской кавалерии, в котором было 27 всадников. В конце боя из них на конях остались только трое. Кузьма уничтожил 11 немцев, но сам получил 16 ран, оставаясь в строю до конца боя. А ещё был подвиг прорывавшегося из окружения Невского пехотного полка во главе с командиром Первушиным в бою с 17-м корпусом Макензена, который погиб, захватив вражеские батареи. Был отряд штабс-капитана Семячкина, который шесть дней пробивался к своим через расположение всё того же 17-го корпуса Макензена, и прорвался не с пустыми руками…

А главным итогом наступления в Восточной Пруссии стала переброска сил с решающих участков Западного фронта на Восточный… Франция была спасена… А Париж, в 40 километрах от которого были немцы, отстоял смертельно больной военный комендант Жозеф Симон Галлиени и поверившие ему офицеры и солдаты. А также парижские таксисты, которые перебросили ему в помощь 6000 солдат…

Францию отстояли – русские на Восточном фронте.

* * *

Окончив курсы сестёр милосердия, сдав все необходимые экзамены, Александра Фёдоровна, Ольга и Татьяна, две Анны, Вырубова и Васильева, теперь работали в госпитале и часто ассистировали даже при сложных операциях. Младшие великие княжны Мария и Анастасия были немного обижены, что по возрасту им не разрешили вместе с сёстрами делать перевязки, подавать хирургам инструменты, но зато они не гнушались никакой другой работой. Причём нижние чины русской армии не сразу понимали, кто за ними ухаживает. Анастасия взяла на себя ещё посильное дополнительное послушание – она читала вслух выздоравливавшим раненым книги. Правда, те, что ей самой нравились. А Марию можно было увидеть молившейся рядом с тяжелобольными и умирающими. Причём Мария, по природной своей простоте и отзывчивости, лучше всего находила язык с солдатами и унтер-офицерами.

Дни в госпитале должны были бы тянуться, подобно сероватым застиранным бинтам, но они были настолько насыщены тяжёлой работой, что иногда Александра Фёдоровна жалела подругу, что едва ходила, дочерей и помощницу Вырубовой и не вела их после госпиталя на службу в госпитальную Благовещенскую церковь. Ограничивались молитвой в домовом храме. Но чаще всё же шли на службу вместе с солдатами и офицерами, которые могли дойти туда своими ногами. Александра Фёдоровна очень гордилась, что церковь эта была обновлена и расширена в честь 300-летнего юбилея Дома Романовых. Она даже пожертвовала для неё два дорогих кресла-трона – одно для императора, другое для патриарха, хотя последнего со времён Петра Великого в России не было. Но очень помнилось императрице из истории российской, что после смерти священномученика патриарха Гермогена, который и прославлен был к этой знаменательной дате, патриархом в России стал Филарет – отец первого русского царя из Дома Романовых, юного Михаила…

В один из таких буднично-суетливых госпитальных дней санитары прикатили к операционной кушетку, на которой лежал без сознания Николай Яковлевич Седов. Хирург осмотрел его, прочитал записи полевых коллег в анамнезе и скептически резюмировал:

– Штабс-ротмистр Седов… Очень тяжёлый случай… – в голосе хирурга прозвучала безысходность.

Услышав это имя, Александра Фёдоровна, которая должна была ассистировать вместе со старшими дочерями, кинулась к раненому:

– Николай Яковлевич?! Ювелир…

– Ювелир? – удивился хирург.

– Он ювелирно владеет холодным оружием. Его надо спасать! – пояснила встревоженная сестра-императрица.

– Ваше Величество… мы сделаем всё возможное…

Александра Фёдоровна ответила тихо, но внушительно:

– Здесь нет величеств, высочеств, сиятельств. Здесь есть вы и мы, ваши помощницы. И сейчас от вас зависит жизнь этого блистательного офицера…

– Скорее, от воли Божьей, Александра Фёдоровна… – неуверенно потупился хирург.

– Тем более… Давайте поможем Господу Богу, если хоть что-то в наших силах, – призвала государыня.

– В операционную, – дал санитарам команду хирург. Теперь в его голосе звучала решимость.

– Спасите его, Ваше Величество! – услышала Александра Фёдоровна голос со стороны.

Обернулась и увидела корнета Маркова с перевязанной рукой.

– Корнет? И вы тоже ранены?

– Да, но не так тяжело, как ротмистр. Он спас мне жизнь… Если он не выживет…

– Он выживет. Молитесь, корнет, молитесь… – твёрдо и решительно оборвала его сетования государыня. – Позвольте, я буду ассистировать, – обратилась она к хирургу…

* * *

Сложная и утомительно долгая операция шла к завершению. На лбу хирурга постоянно выступали крупные капли пота, которые едва успевала промокать салфеткой Ольга. Александра Фёдоровна подавала ему инструменты, а Татьяна принимала использованные. Наконец, врач сделал шаг от стола, доверяя младшему коллеге наложение швов.

– Ну вот. Я сделал всё, что мог. Дальше, – хирург поднял глаза к потолку, – действительно Его воля и… воля к жизни нашего офицера.

– Благодарю вас, – тихо сказала Александра Фёдоровна, а за ней повторили Ольга и Татьяна.

– Теперь ему нужен особый присмотр и уход, – заметил врач, снимая перчатки.

– Ольга Николаевна будет лично за ним присматривать.

Ольга кивнула в знак безропотного согласия.

– И я. Я сама буду за него молиться, – добавила императрица. – Может, Царица Небесная услышит царицу земную…

Оба хирурга посмотрели на Александру Фёдоровну с нескрываемым уважением, даже восхищением.

В операционную заглянула Анна Александровна:

– Как он? – тихо спросила она.

– Как Бог даст, – ответила подруге царица.

– Будем молиться, – точно слышала последние слова Александры Фёдоровны, подтвердила Вырубова. – Там Марков волнуется…

– Сейчас все пойдём в церковь, – тоном, не терпящим возражений, объявила Александра Фёдоровна, – и закажем благодарственный молебен.

– Уже благодарственный? – тихо усомнилась в правильности выбора Татьяна.

– Именно благодарственный, – уверенно подтвердила мать.

4

Начальник немецкой разведки, полковник Генерального штаба Вальтер Николаи сидел за столом в своём кабинете над ворохом иностранных газет, пребывая в наилучшем состоянии своего духа – рабочем. Перед столом его вольготно развалился в кресле один из лучших агентов в России Александр Альтшиллер – вездесущий и пронырливый, умный, наглый и умеющий из всего извлекать собственную выгоду. К примеру, Николаи знал, что с каждой переправки людей или информации через фронт Альтшиллер имеет свой процент и, кроме того, пользуясь «служебными окнами» на линии фронта, помогает коммерсантам в прифронтовой торговле с обеих сторон, опять же получая от них немалую мзду. Но полковник вынужден был закрывать на это глаза, потому что то, что мог делать Альтшиллер, мог делать только Альтшиллер.