Хроники Древней Звезды. книга третья: Южные земли

Из главного дома вышел слуга — пожилой мужчина с аккуратной седой бородкой, в тёмно-зелёном камзоле с гербом Келванов. Он направился к ним быстрым, деловым шагом.

— Достамир Богдан, мэтр Лиас, — поклонился он, и в его голосе звучало искреннее облегчение. — Слава Без-Образному, вы целы. Леди Илана из дома Валерьев прибыла на рассвете с... тревожными вестями. Лорд Келван уже беспокоился. Хочет вас видеть.

— Сначала, если можно, воду и одежду. Дорога была долгой, — сказал Богдан, смахнув ладонью засохшую грязь с рукава.

Слуга снова поклонился.

— Конечно, достамир. Горячая вода уже подана. Через полчаса лорд Келван ожидает вас в малой трапезной на завтрак. Леди Илана также почтит трапезу своим присутствием.

Они прошли через двор, и Богдан почувствовал на себе тяжёлый, оценивающий взгляд Брому. Исполин не шевельнулся, лишь слегка повернул голову, провожая их глазами. Казалось, он запоминал каждый шаг, каждый жест.

Богдана проводили в его комнату в Башне — ту самую, с высоким потолком, каменным камином, узким арочным окном и мягкой периной. На столе уже стоял медный таз с горячей водой, лежало свежее полотенце и аккуратно сложенная смена одежды: чистая льняная рубаха, тёмные штаны и шерстяной жилет. Запах чистого белья и едва уловимый дымок от камина, в котором, видимо, растопили немного дров для сухости, встречали его как знакомое убежище. После ночи на холодной, продуваемой ветром земле эта комната казалась островком почти невероятного покоя.

Богдан умылся, смывая с лица пыль и напряжение. Вода была мягкой, пахла полевыми травами — видимо, в неё добавили отвар. Он переоделся, чувствуя, как грубая ткань жилета приятно облегает плечи. Саблю Гракх он аккуратно прислонил к кровати. С оружием на трапезу идти не полагалось.

В коридоре его уже ждал Лиас. Писарь тоже преобразился — его обычный помятый камзол сменила чистая серая рубаха и тёмный безрукавный кафтан. Очки он протёр до блеска.

— Я чувствую себя почти человеком, — вздохнул Лиас, поправляя оправу. — Хотя бытовая магия горячей воды и чистых носовых платков всё ещё кажется мне чудом.

Из-за угла показался тот же седовласый слуга и с почтительным, но твёрдым поклоном обратился к писарю:

— Мэтр Лиас, лорд Келван просит передать, что для вас накрыто в кухонном зале. Повар специально приготовил яичницу на сале, которую вы так хвалили в прошлый раз.

На лице Лиаса мелькнуло сначала недоумение, затем понимание и, наконец, покорная благодарность. Он кивнул Богдану.

— Удачного завтрака, благодарь. Постараюсь выведать у повара секрет его соуса.

Богдан молча кивнул в ответ, наблюдая, как Лиас, ведомый слугой, скрывается в боковом проходе. Чёткое, негласное разделение: лорды, леди и приглашённые гости — в парадной трапезной; оруженосцы, писцы и прочая свита — в другом месте. Ярома тоже нигде не было видно. Феодализм в действии, подумал Богдан без раздражения, просто констатируя факт. Здесь каждый занимал свою ступеньку иерархической лестницы.

Малую трапезную он помнил — уютную комнату с низкими сводчатыми потолками, стенами, украшенными охотничьими трофеями и старыми, потемневшими от времени картами. Когда он вошёл, за столом уже сидели трое.

Лорд Келван возглавлял стол. На нём был тёмно-зелёный дублет, лишённый вычурности, но отличного покроя. Напротив него, с той же осанкой, что и во дворе, сидела леди Илана. Её утреннее платье глубокого синего цвета казалось скромным, но тонкая серебряная нить, вышитая по вороту и манжетам, говорила о другом. Справа от Иланы расположился незнакомец.

Это был высокий, очень худой пожилой мужчина с гладким, блестящим черепом, обрамлённым лишь седым венчиком волос на висках и затылке. Его лицо было изрезано глубокими, сухими морщинами, а нос — острый и тонкий — делал профиль похожим на хищную птицу. Но больше всего поражали глаза — светло-серые, они смотрели из-под тяжёлых век с такой концентрацией и проницательностью, будто видели не только лицо, но и мысли за ним. Он был одет в строгий тёмно-серый камзол без каких-либо украшений, и его длинные, узкие пальцы лежали на столе неподвижно, как инструменты, ожидающие применения.

И, конечно, там была Огнеза. Её усадили на отдельный стул с высокой подушкой между Келваном и стеной. Девочка сидела, выпрямившись, в простом, но чистом платьице цвета лесной зелени. Её рыжие волосы были аккуратно заплетены в одну косу. Перед ней стояла небольшая тарелка с разрезанными фруктами и кружка с молоком. Она молча наблюдала за всеми, изумрудные глаза переходили с одного взрослого на другого, внимательно впитывая каждое слово и жест.

— Достамир Богдан, — Келван жестом указал на свободное место слева от себя. — Прошу. Знакомься — мэтр Зерелиус, наставник и советник леди Иланы.

Старик — Зерелиус — медленно кивнул, его острый взгляд на мгновение остановился на Богдане, будто снимая мерку, а затем так же неторопливо вернулся к своей фарфоровой чашке с прозрачным, ароматным чаем.

— Мэтр Зерелиус почти не покидает Ущельный Камень, — пояснила Илана, и в её голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая нота уважения. — Его приезд — знак серьёзности того, что мы обсудим. Но сначала — завтрак.

Действительно, стол ломился. В центре дымилось блюдо с воздушным омлетом, запечённым с травами и молодым сыром. Рядом лежали тонкие ломтики окорока с медовой корочкой, пирамида из ещё тёплых булочек, тарелки со свежим творогом, сметаной, мёдом и вареньем из лесных ягод. Ароматы смешивались в щедрый букет.

— Спасибо за гостеприимство, лорд Келван, — сказал Богдан, садясь. Огнеза встретилась с ним взглядом и едва заметно улыбнулась, прежде чем снова сосредоточиться на своей тарелке.

— Гостеприимство — долг хозяина, особенно когда гости привозят такие… интересные новости, — ответил Келван, наливая себе из глиняного кувшина что-то похожее на яблочный сидр. — Яром изложил суть событий. Но я хотел бы услышать ваш рассказ из первых уст. О ночи. И о том, что ей предшествовало в обители.

Богдан вкратце изложил суть расследования и своих размышлений. Опустив догадки про ассасинов, решив, что для всех это всего лишь ночные налётчики. Пусть такими и остаются.

Пока он говорил, Зерелиус молча слушал, лишь изредка поднося чашку к тонким губам. Илана внимательно следила за рассказом, её лицо было невозмутимым, но пальцы слегка постукивали по краю тарелки. Келван хмурился, его взгляд становился всё тяжелее.

Когда Богдан закончил, в трапезной на несколько мгновений воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Первым нарушил её мэтр Зерелиус. Он не спеша поставил фарфоровую чашку на блюдце, и тонкий, чистый звук прозвучал неожиданно громко.

— Вы провели лишь беглый осмотр архива и уже нащупали эту нить. Впечатляет.

В его голосе не было ни одобрения, ни осуждения — лишь констатация факта, за которым стоял холодный профессиональный интерес.

— Достамир Скиталец добился большего за несколько дней, чем все лорды за полгода, — сказала леди Илана. Её голос прозвучал обволакивающе мягко, будто она делилась интимным секретом. Она произнесла их, глядя не на лордов, а на Богдана, и в её взгляде читалось нечто среднее между восхищением и насмешкой.

— Что вы намерены делать дальше, достамир? — продолжил Зерелиус, не отрывая своего птичьего взгляда. — Есть ли у вас план, или вы, как и все мы, бредёте в этом тумане на ощупь?

«План, — пронеслось в голове у Богдана с горькой усмешкой. — Выжить. Вот и весь мой план. Не дать себя убить».

Он чувствовал вес взглядов, плотный, как стены этой комнаты.

— Пока рано говорить о чём-то конкретном, мэтр, — сказал он вслух, и его голос прозвучал ровно и спокойно, без тени той внутренней усмешки. — Беглое знакомство с архивами уже дало направление. Сначала нужно углубиться в изучение. Пока нет полной картины, любое движение — это шаг впотьмах.

Он умолк. Его слова, лишённые пафоса и громких обещаний, повисли в воздухе, такие же плотные и несъедобные, как остывающая каша на блюде. Они не давали утешения, не рисовали побед, они предлагали только одну вещь — больше работы. Нудной, кропотливой, негероической работы с бумагами.

За столом воцарилось молчаливое, кивающее согласие. Келван кивнул раз, сжав губы, — он принял логику, но она его не радовала. Илана слегка склонила голову — её прогноз подтвердился: этот человек не бросался на стены с криком, он предпочитал сначала понять, из чего эта стена сложена. Зерелиус медленно моргнул, и в этом моргании было что-то вроде одобрения: методичность он уважал больше, чем лихую отвагу.

Даже Огнеза кивнула, её детское лицо стало сосредоточенным, будто она запоминала урок: прежде чем бежать, нужно узнать, куда и зачем.

Завтрак был окончен. Разговор иссяк, превратившись в тягостную паузу, которую больше нечего было наполнять.

Богдан отодвинул стул. Ножки с глухим, упругим скрипом проехались по каменным плитам пола. Звук был грубым, будничным, он разрушил последние следы торжественности и натянутого этикета. Это был звук человека, который встаёт, потому что дело сделано — не решено, не побеждено, а просто выложено на стол, как эти пустые тарелки. Теперь предстояло это дело делать.

Вернувшись в комнату, Богдан закрыл за собой дверь и на мгновение прислонился к прохладной каменной кладке. Воздух в комнате пахнул воском, дымом из камина и чем-то новым — густым, древесным ароматом, смешанным с лёгким паром. Он обвёл взглядом своё временное пристанище.

На привычном месте стоял резной стол, на каминной полке лежала потрёпанная хроника. Щит с гербом Келванов по-прежнему висел напротив окна. Но центр комнаты теперь занимала массивная бадья. Её бока, скреплённые тугими обручами, излучали тепло. Вода в ней дымилась лёгкой дымкой, а на поверхности плавали лепестки каких-то сушёных цветов и веточки хвои. Рядом на трёхногой табуретке стоял глиняный кувшин, из горлышка которого тоже вился пар. Рядом лежала стопка грубоватых, но чистых полотенец, кусок серого мыла в деревянной плошке и щётка из расщеплённого корня.

Богдан разделся и с наслаждением опустился в воду. Если можно так сказать. Чтобы хоть как-то погрузить торс, пришлось вытащить из бадьи ноги и нелепо перекинуть их через борт.

Горячая вода обняла его, как давно забытая роскошь. Он расслабился, откинув голову на жёсткий деревянный край. Пар щекотал лицо, смешиваясь с запахом хвои и сухих цветов. Он закрыл глаза от наслаждения и тут…

Тут дверь открылась без стука.

Вошли две девушки-служанки. Одна, полненькая и деловитая, несла большой кувшин, из которого валил густой пар. Другая, совсем юная и маленькая, прижимала к груди свежую стопку полотенец и мыльные принадлежности.

Богдан опешил, инстинктивно съёжившись в воде. Его лицо застыло в немом вопросе. Но служанок голый мужчина в бадье, судя по всему, не волновал. Они вошли с таким видом, будто им нужно было вынести ночной горшок.

Они занялись своим делом. Полненькая, не глядя на него, ловко выплеснула из кувшина кипяток прямо в бадью, прямо около его плеча. Младшая, с сосредоточенным видом, переложила принесённые вещи на свободное место на табуретке, поправила складки на полотенцах.

Они действовали синхронно и молчаливо, их движения были отработаны. Одна взяла мочалку и, обмакнув её в воду, принялась методично намыливать его спину. Другая в это время подобрала с пола брошенную одежду и, сморщив нос, аккуратно сложила её в сторонке.

Они не смотрели ему в лицо, не проявляли ни смущения, ни интереса. Их внимание было приковано к качеству выполнения задачи: достаточно ли горяча вода, хорошо ли мылится мыло. В их полной, абсолютной профессиональной отрешённости было что-то гипнотизирующее. Богдан сидел, замерши, чувствуя себя не человеком, а неким предметом мебели, который внезапно потребовал плановой очистки. Они обращались с ним с той же практичной, безличной заботой, с какой доят корову: важно получить результат, а не общаться с процессом.

Богдан хотел возразить, протестовать, вернуть себе статус разумного гостя, а не немытой посуды, — но не успел. Ему намылили голову. Основательно, с энтузиазмом, не пропустив ни одного участка. Пена попала в уши, щипала глаза, и он только беспомощно хмыкнул, когда толстые пальцы принялись энергично массировать его кожу головы. Это было одновременно дико и… странно приятно.

Затем одну из принесённых тряпиц окунули в почти кипящую воду, отжали и обмотали ему голову. Горячий, влажный компресс охватил лицо, закрыв глаза, и мир сузился до темноты, густого запаха хвои и шипения собственного дыхания под тканью. Пока его лицо парилось, вторая служанка, с тем же деловитым упорством, принялась тереть его тело мочалкой, будто отскабливая с деревянной столешницы застарелые пятна.

Через несколько минут компресс сняли. Прежде чем он успел сообразить, что происходит, на его щёки и подбородок легла густая, тёплая пена. Перед глазами мелькнуло узкое лезвие опасной бритвы, сверкнув в тусклом свете комнаты.

Богдан брился всегда сам. Хорошо наточенным ножом, как подсмотрел когда-то у пиратов. Это был быстрый, утилитарный ритуал, неудобный и малоэффективный, больше напоминающий заточку инструмента, чем уход за собой.

Холодное лезвие легло на кожу. Девушка, полненькая, стояла сбоку, её лицо было сосредоточено, как у хирурга. Она вела бритву уверенно, без суеты, одним длинным, плавным движением. Скребущий звук сбриваемой щетины заполнил тишину. Богдан замер, боясь даже сглотнуть. Но боли не было. Только непривычное ощущение абсолютной гладкости на очищенной коже.

И тут, сквозь абсурд и смущение, прорвалось другое чувство. Чистота. Не просто отсутствие грязи, а глубокая, почти забытая свежесть. Кожа, вымытая душистым мылом, выскобленная до розоватого оттенка, выбритая так, что щёки стали гладкими, как полированный камень. Он не чувствовал себя так… цивилизованно, наверное, с тех самых пор, как покинул свой мир с его душем и гелями. Это было неловко, унизительно в какой-то мере, но чертовски эффективно и, как ни странно, приятно.

Он сидел, неподвижный и почти благодарный, пока последний след пены не был смыт тёплой водой из кувшина, а на его плечи не набросили большое, грубое, но нагретое у камина полотенце.

Одна из девушек, та, что помладше, наконец посмотрела на него. Её взгляд был таким же отстранённо-деловым, как если бы она оценивала чистоту вымытого пола.

— Не нужно ли ещё что-нибудь, благодарь? — спросила она ровным голосом.

Богдан, всё ещё находясь под гипнозом их эффективности, только мотнул головой, не в силах вымолвить ни слова. Девушки кивнули в унисон, словно получили ожидаемый ответ, и так же бесшумно, как и вошли, удалились, притворив за собой дверь.

В наступившей тишине он услышал их приглушённые голоса за толстой дверью:

— Ничего так… Сложен неплохо и корешок рабочий, — прозвучал сдержанный, оценивающий голос, вероятно, той, что брила.

— Да брось, — отозвался второй, более высокий и насмешливый. — Старый уже. Да и у нашего конюха корешок больше.

Богдан, покрасневший до корней волос (которые теперь пахли хвоей и щёлоком), вскочил, как ошпаренный. Он насухо вытерся, ощущая непривычную гладкость собственной кожи, и быстро, почти торопливо, стал натягивать чистую одежду, лежавшую теперь аккуратно сложенной на стуле. Желание сохранить это странное, новообретённое чувство «цивилизованности» боролось с диким смущением и обидной констатацией, что его только что… оценили по хозяйственно-физическим параметрам. И сравнили с конюхом. Не в его пользу.

«Баг! — разозлился он на себя, — как тебя в этом мире не унижали, в деревне волкодлаков каждый блохастый оборотень тебя шпынял! Ты драил палубу на пиратском корабле…. И ничего! А здесь пара деревенских девиц брякнули ерунду, и ты в краску. Соберись!»

Он подошёл к узкому арочному окну, взялся за железную скобу и потянул её на себя. Створка с лёгким скрипом отворилась, впустив внутрь поток свежего воздуха. Он пах вечерними полями — влажной травой, дымком из печей дальних хуторов, цветущим донником где-то у плетня. Богдан облокотился о каменный подоконник, глядя, как последние лучи солнца золотят черепичные крыши поместья, а над лесом сгущаются синие сумерки. Тишину нарушали лишь далёкие голоса со двора, лай собак и мерный стук молота из кузницы.

Комната наполнялась вечерней прохладой. Кожа дышала чистотой, пахла хвоей и чем-то цветочным, а щёки были гладкими, как отполированный камень. Он провёл ладонью по подбородку, чувствуя непривычную нежность кожи, и невольно улыбнулся. «Цивилизация», — подумал он с иронией, вспоминая свой ежедневный ритуал бритья затупившимся ножом где-нибудь у ручья.

— Так вот как выглядит берлога одинокого «Скитальца».

Голос прозвучал прямо за его спиной — мягкий, насмешливый, знакомый. Богдан даже не услышал, как отворилась дверь. Он обернулся.

В проёме стояла леди Илана. Она сменила парадное платье на что-то более простое — длинное платье из мягкой ткани тёмно-синего цвета, без обилия украшений, лишь серебряная застёжка у ворота. Её волосы, цвета спелой пшеницы, были распущены по плечам, и в них ещё поблёскивали капли вечерней влаги, будто она только что вышла из сада. В руках она держала небольшой свёрток из грубого полотна.

— Я не знаю, как выглядит берлога Скитальца, — ответил Богдан. — Вернее, это не мой дом. Я здесь гость. Берлога предполагает постоянство, а у меня его пока нет.

Илана вошла, закрыв за собой дверь с тихим щелчком. Её взгляд скользнул по комнате — по голым каменным стенам, массивному столу, щиту с гербом, потрёпанной книге на полке. Остановился на бадье, из которой ещё поднимался лёгкий пар.

— Как вам мой подарок? — Она указала подбородком в сторону ванны. Уголки её губ дрогнули. — Теперь вы пахнете намного лучше. А не дорогой, пылью и лошадьми.

Богдан почувствовал, как тепло разливается у него внутри — смесь смущения и невольной благодарности.

— Издержки путешествия, — сказал он. — Дорога редко бывает благоухающей. Спасибо. Это было... неожиданно.

— Неожиданно приятно? — уточнила Илана, делая шаг вперёд. Её глаза блестели в полумраке комнаты, где единственным источником света теперь были закатное небо в окне и тлеющие угли в камине.

— Неожиданно эффективно, — поправил Богдан, и его губы сами собой растянулись в улыбку. — Меня вымыли, выскоблили и оценили по хозяйственным параметрам. Сравнили с конюхом. Не в мою пользу, кстати.

Илана рассмеялась — коротко, искренне, и этот звук наполнил комнату тёплой жизнью.

— О, эти девушки! У них на всё свой меркантильный взгляд. Не принимайте близко к сердцу. Главное — результат. — Она положила свёрток на стол. — Я принесла вам кое-что. Масло для клинка. Наше, местное, на травах. Защищает сталь от ржавчины лучше, чем свиное сало.

— Спасибо, — Богдан кивнул, глядя на свёрток, потом снова поднял глаза на неё. — Вы очень... внимательны.

— Это необходимость, — сказала она просто. — Хороший инструмент нужно содержать в порядке. — Она сделала паузу, её взгляд стал более пристальным. — Как вам нравится в наших землях? Это похоже на ваш дом?

Богдан задумался. Он обвёл взглядом комнату — суровую, каменную, чужую.

— Честно говоря, я теряюсь в ваших нравах, — признался он. — Я даже не знаю, почему одни называют меня благодарь, а другие — достамир. Кажется, я каждый день совершаю какую-нибудь оплошность просто потому, что не понимаю, кто здесь к кому и как должен обращаться.

Илана улыбнулась, и в этой улыбке было не снисхождение, а скорее понимание.

— Всё очень просто, — сказала она, делая ещё один шаг. Теперь между ними оставалось не больше трёх шагов. — Вы носите меч. Значит, для любого, кто меча не носит — вы благодарь. Воин, господин, тот, кто защищает. Вы командуете воинами, пусть даже таким малым отрядом, как ваш. Для них вы тоже благодарь. — Она слегка наклонила голову. — Но у вас нет рыцарского титула, нет собственных земель, вы не принесли вассальной присяги ни одному из лордов. Потому для лордов и даже для рыцарей вы — достамир. Уважаемый странник, почётный гость, но не равный.

— Спасибо, что просветили, — сказал Богдан, и в его голосе прозвучала искренняя признательность. — Хотя от этого не легче. Иногда чувствуешь себя собакой на птичьем дворе — все вокруг чирикают на своём языке, а ты только хвостом виляешь.

Илана рассмеялась снова, и на этот раз её смех был тихим, почти интимным.

— Вы прекрасно справляетесь. — Она сделала последний шаг. Теперь она стояла опасно близко, так близко, что он чувствовал лёгкий аромат, исходящий от неё — горных трав, чистого льна и чего-то неуловимого, женственного. Она подняла руку и поправила несуществующую складку на его простой льняной рубахе. Её пальцы коснулись ткани у его груди, и это прикосновение было лёгким, как дуновение, но от него по всему его телу пробежала волна тепла.

— Вы так быстро учитесь, — сказала она почти шёпотом. Её голос стал тихим, густым, словно мёд. — Схватываете суть, адаптируетесь, находите решения. Но в одной науке вы, кажется, неопытны.

Богдан замер. Его дыхание стало чуть глубже, сердце забилось чаще. Он смотрел в её глаза — тёмные, глубокие, в них отражался тусклый свет из окна.

— В какой? — спросил он, и его собственный голос прозвучал тише, чем он планировал.

— В науке читать то, что не сказано вслух, — прошептала она. — Видеть то, что скрыто за словами. Слышать тишину между фразами.

Она не набрасывалась. Она не делала резких движений. Она словно исследовала территорию — незнакомую, опасную, но манящую. Её лицо приблизилось к его лицу. Он видел каждую ресницу, лёгкие морщинки у глаз, влажный блеск губ. Он чувствовал её дыхание на своей коже — тёплое, ровное.

Илана закрыла глаза и коснулась его губ своими.

Этот поцелуй был лёгким, вопросительным, словно проверкой. Нежным прикосновением, почти невесомым, но от него всё внутри Богдана вспыхнуло. Он ответил — и это был ответ человека, долгое время жившего в режиме выживания, в постоянном напряжении, в мире, где каждый жест имел практический смысл. В его ответе была жажда — простая, человеческая, давно подавляемая жажда близости, тепла, понимания.

Он обнял её, его руки обхватили её спину, притягивая ближе. Она ответила на объятие, её пальцы вцепились в ткань его рубахи на плечах. Поцелуй углубился, стал увереннее, теплее. Он чувствовал вкус её губ — лёгкий, сладковатый, словно она только что ела мёд. Чувствовал, как бьётся её сердце где-то рядом с его собственной грудью. Мир вокруг сузился до этой комнаты, до этого момента, до этого соединения.

Она отстранилась первой. Её губы медленно отошли от его, оставив на них ощущение тепла и лёгкое головокружение. Она смотрела на него, её глаза были тёмными, широко открытыми, в них плескалось что-то сложное — удивление, удовлетворение, расчёт.

— Интересно, — прошептала она, и её губы растянулись в лёгкую, загадочную улыбку. — В вас столько силы… и столько сдержанности. Опасная смесь.

Богдан ещё держал её, его руки не хотели отпускать. Он дышал глубже, пытаясь вернуть себе ясность мысли.

— Это комплимент? — спросил он, и его голос звучал немного хрипло.

— Наблюдение, — поправила она, наконец освобождаясь из его объятий, но не отходя далеко. Её пальцы провели по его щеке, по только что выбритой, гладкой коже. — Вам нужно учиться не только сражаться, Бох-Дан. Нужно учиться жить. Чувствовать. Желать.

— А вы будете моим учителем? — спросил он, и в его тоне прозвучала лёгкая ирония, но под ней сквозила искренняя заинтересованность.

Илана улыбнулась шире.

— Возможно. Но уроки будут непростыми. — Она сделала шаг назад, к столу, взяла свой свёрток и как будто случайно оставила его там. — Я хочу пригласить вас в гости. В ближайшие дни. В моё поместье, Ущельный Камень. Будет небольшой сбор — несколько соседей, обсудим текущие дела. И... поговаривают, что в окрестных лесах снова появились волки. Лорд Яразин уже пообещал устроить на них облаву. Будет скакать по лесам не меньше трех дней.

Богдан нахмурился.

— А при чём здесь этот пухлый лорд? — спросил он, и в его голосе невольно прозвучало раздражение.

Илана рассмеялась — открыто, весело.

— Он охраняет мои земли по договору с моим покойным отцом. И он мечтает, чтобы я стала его женой. Наивный, как ребёнок, считает, что достаточно иметь самые тучные нивы в долине, чтобы заслужить мою руку. — Она снова подошла к нему, встала на цыпочки и снова коснулась его губ своими — быстро, легко, как бы ставя точку. — Его тщетные надежды делают его... ревнивым. И очень наблюдательным. Будет интересно.

Она повернулась и пошла к двери. У порога остановилась, обернулась. В её позе была та же небрежная грация, что и всегда, но теперь в ней чувствовалась дополнительная пружинистость, скрытое напряжение.

— До встречи, Бох-Дан. Спите хорошо. И не открывайте окно настежь — ночью может подняться ветер с леса. Говорят, в такой ветер Тенепряд подходит ближе к жилью.