Хроники Древней Звезды. книга третья: Южные земли

Она вышла, закрыв дверь беззвучно, будто её и не было.

Богдан остался стоять посреди комнаты. Воздух ещё хранил её аромат — горных трав и чего-то неуловимого. На его губах оставалось ощущение её поцелуя — лёгкого, вопросительного, многообещающего. В ушах звенела тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в камине и далёкими звуками с улицы.

Он подошёл к окну, собираясь закрыть его, но остановился. Смотрел на темнеющий лес, на первую звёзду, загоревшуюся над зубчатыми вершинами деревьев. Ветер действительно усилился — он шумел в листве, гнал по небу рваные облака, приносил запах хвои и сырой земли.

«Уроки соблазнения», — подумал Богдан с горьковатой усмешкой. — «Волки. Ревнивый лорд. И Тенепряд, который крадётся в час теней».

Он потянул створку, но закрыл её не до конца, оставив небольшую щель. Пусть ветер гуляет. Пусть ночь дышит! Он вдруг почувствовал себя невероятно живым. И это чувство было страшным и прекрасным одновременно.

Он лёг на кровать, положив руки под голову, и долго смотрел в потолок, где уже плясали тени от огня в камине. Воздух в комнате медленно остывал, смешивая запах хвои с вечерней свежестью. Где-то за стеной послышались шаги, чей-то сдержанный смех, потом всё стихло.

Богдан закрыл глаза, и перед ним снова встало лицо Иланы — с той загадочной, обещающей улыбкой.

Глава 9

Глава 9. Пчелиный свидетель.

Ночная, тёплая пелена сна разорвалась стуком в дверь. Негромким, настойчивым, будто камень, брошенный в глубокий колодец.

Богдан не пошевелился. Лежал на спине, приоткрыл один глаз, уставившись в потолок, где угадывались смутные очертания каменных сводов. За окном царила непроглядная чернота, даже звёзды не пробивались сквозь ночную пелену.

Стук повторился. Уже не костяшками, а полновесным кулаком. Дерево затрещало под напором.

— Благодарь! Благодарь, проснитесь! — Голос Лиаса прозвучал за дверью, тонкий, пронзительный, насквозь пропитанный нервной дрожью.

Богдан медленно перевёл дыхание. Голос был густым, обрывистым от сна.

— Лиас… который сейчас час?

— Час до рассвета, благодарь! — послышалось из-за двери.

— Птицы ещё даже не начали спорить о червяках. Иди спать. Дай покемарить.

— Благодарь, я не ложился! Всю ночь сидел над отчётами о нападениях. Я… я кое-что нашёл!

Богдан зажмурился, потом открыл глаза. Сон не отступал, как вода в болоте.

— Входи, — произнёс он, всё ещё не поднимаясь.

Дверь распахнулась, впустив в комнату желтоватый свет сальной свечи и фигуру писаря. Лиас влетел внутрь, словно его вытолкнули сзади. Его обычная аккуратность куда-то испарилась. Камзол висел мешком, одна штанина была заправлена в носок городского ботинка, другая — болталась снаружи. Волосы торчали венчиком вокруг бледного лица, а очки-нервюры съехали на кончик носа. В руках он сжимал потрёпанный свиток пергамента.

— Я-я… нашёл, я-я… нашёл… Благодарь. Нашёл, — слова вырывались у него отрывисто, путаясь и спотыкаясь друг о друга.

— Лиас, успокойся, — Богдан сел на кровати, потирая переносицу. — Ты заикаешься, и слова у тебя удваиваются. Я не понимаю ни полслова.

Писарь сделал глубокий, судорожный вдох, выпрямился и протянул свиток дрожащей рукой.

— Отчёт. О самом первом нападении Тенепряда.

Богдан взглянул на потрёпанные края пергамента.

— И что? Мы его читали ещё в Обители. Про двух стариков...

— Да нет же! — Лиас аж вскрикнул, и его тонкий голос звонко отозвался от каменных стен. — Тот отчёт составляли писари Обители уже после того, как всех перепугали до полусмерти. А этот… — он потряс свитком, и тот зашуршал, как сухие листья, — этот документ писал капитан стражи ещё королевских войск. Ещё до бунта лордов. Вот, читайте!

Он снова протянул свиток, тыча его в сторону Богдана.

— Лиас, я ещё глаза как следует не открыл, — ответил Богдан, чувствуя, как остатки дремоты цепляются за сознание. — Давай своими словами.

Писарь замотал головой, но послушно развернул пергамент.

— Вот-вот. Тут написано, что… — он начал читать скороговоркой, — «…девятого дня месяца Листопада, на лесной хутор близ ручья Чёрный Яр…»

— Вкратце, Лиас, — прервал его Богдан, наконец, спуская ноги с кровати. — Или я тебя сейчас этим свитком по голове стукну.

Лиас сглотнул, откашлялся.

— Вкратце… Тенепряд напал на лесной хутор. Владели им муж и жена. Жена сошла с ума, а вот муж, пчеловод Вайцех, показал, что видел крупного зверя. Показал, благодарь! Он жив остался!

Туман в голове Богдана рассеялся мгновенно, будто от порыва ледяного ветра.

— Жив? — переспросил он, и его голос приобрёл привычную, деловую резкость. — А что стража? Что капитан?

— А ничего! — Лиас заёрзал на месте, и его очки блеснули в свете свечи. — Капитан делает пометку, что свидетелю доверять не стоит, потому что он был, цитирую, «сильно пьян и не мог внятно объяснить, где у него рана, а где следы от пчелиных укусов». Но он жив, благодарь! У нас есть живой свидетель.

Богдан вырвал свиток из его рук. Глаза быстро пробежали по строчкам, выведенным чётким, уставным почерком военного человека. Даты, расстояния, сухие факты… и пометка на полях о нетрезвом состоянии свидетеля.

— Где этот лесной хутор? — спросил он, не отрываясь от текста.

Лиас беспомощно развёл руками.

— Не знаю. В отчёте только «близ ручья Чёрный Яр, в семи верстах от заставы Волчий Камень». На карте не обозначен.

— Позови Ярома.

— Чего его звать, — пожал плечами писарь. — Он здесь, в коридоре.

Богдан поднял взгляд от пергамента.

— В коридоре?

— Ну да. Я запнулся о его ноги, когда сюда бежал. Он там лежит, свернувшись.

— Яром! — крикнул Богдан, и его голос гулко откатился по каменным стенам.

В дверном проёме почти мгновенно возникла фигура юноши. Яром был босиком, в простой рубахе и штанах, волосы всклокочены, лицо — заспанное. Но на поясе у него уже висел в ножнах лёгкий меч, а в руке он сжимал кинжал.

— Благодарь? — его голос был хриплым от сна, но глаза быстро прояснялись.

— Почему ты спишь в коридоре? — спросил Богдан.

Яром выпрямился.

— Я охраняю ваш покой, благодарь Бох-Дан.

— Охраняет, — проворчал Лиас, бросая на юношу взгляд поверх очков. — Сопел так, что пламя свечи чуть не потухло от порыва.

— Я был на посту, а не торчал в библиотеке над пыльными фолиантами! — парировал Яром, и его щёки окрасились румянцем.

— Да я… — возмутился Лиас.

— Ну-ка цыц, детки! — Богдан резким жестом прервал начинающийся спор. — Шалбанов надаёте друг дружке потом. Яром, что ты знаешь про лесной хутор близ ручья Чёрный Яр? Пасека там еще.

Лицо Ярома сразу стало сосредоточенным. Он кивнул.

— Знаю. Охотничьи угодья отца. Пасека. Мёд отменный делают, тёмный, с горчинкой. Только туда на телеге не проехать — дорогу весенние паводки разбили, и с тех пор не чинили. Только верхом или пешком по тропам.

Богдан и Лиас тяжело, почти синхронно вздохнули. Звук получился настолько красноречивым, что Яром невольно улыбнулся уголком рта.

— Ладно, — сказал Богдан, вставая. — Яром, готовь всё к поездке. Трёх киринов. С рассветом выезжаем.

Яром кивнул — коротко, чётко, по-военному — и умчался в коридор, его босые ступни быстро зашлёпали по каменным плитам.

Лиас смотрел ему вслед, лицо его выражало смесь облегчения и беспокойства.

— Благодарь? — начал он осторожно. — Может, мы всё-таки пешком? Тропы, говорят, живописные…

— Не волнуйся, — Богдан уже натягивал штаны и заправлял в них рубаху и все еще зевая. — Ты не едешь.

На лице писаря застыло выражение полного, абсолютного недоумения.

— Как?! Благодарь, но я же… я нашёл! Это я…

— У тебя специальное задание, — перебил его Богдан, пристёгивая пояс. Он подошёл к столу, где лежали разрозненные листы из архива Обители. — Разберёшь весь этот архив, отчёты о нападениях. Всё. Журналы пропавших, слухи, записи знахарок — всё, что связано с лесом, со странными случаями, с тем, что люди называют «нечистью». И нанесёшь на карту. Места, даты. Всё.

Лиас замер, его умный, усталый мозг уже начал обрабатывать новую задачу.

— Скорее всего, это будет пустышка, — продолжал Богдан, надевая простой кожаный дублет. — Но вдруг есть закономерность. Время года, фазы луны, направление ветра… Надо проверить. Ты это сделаешь лучше любого. Пока мы будем трястись в седле и пугать пчёл, ты здесь, в тепле, будешь искать узор в этом хаосе.

Он посмотрел на Лиаса. Тот стоял, обняв себя за плечи, но в его глазах уже загорался знакомый огонёк исследователя, азарт архивариуса, напавшего на след.

— Найдите мне закономерность, мэтр Лиас, — сказал Богдан, и в его голосе прозвучала редкая, почти что уважительная нота. — А я пока съезжу и поговорю с пчеловодом, который видел зверя. Вдруг он что-то помнит.

Он взял со стола Гракх, привычным движением пристегнул перевязь. За окном тьма начала редеть, уступая место глубокому, индиговому синему цвету. Скоро рассвет.

Лиас медленно кивнул, его пальцы уже нервно перебирали края свитка.

— Я найду, благодарь. Если узор есть — я его вытащу.

— Вот и хорошо, — Богдан направился к двери. — А теперь — за дело. И, Лиас…

— Благодарь?

— Выспись хоть пару часов. А то ты выглядишь так, будто тебя Тенепряд уже обнюхал и с негодованием отвернулся.

Богдан вышел в коридор, оставив писаря одного со свитком, картами и зарождающимся рассветом за окном. Он размышлял, как бы избежать мучительной поездки верхом, очень уж не хотелось трястись и позориться в седле. И в голове начала формироваться интересная идея.

Спустя полтора часа после предрассветного совещания ворота поместья Келванов распахнулись, выпуская на дорогу самую необычную кавалькаду, какую только видели эти земли.

Впереди, на резвом гнедом кирине, выезжал Яром. Осанка у него была уже почти профессионально-воинской, рука уверенно лежала на рукояти меча. За собой он вёл двух неторопливых, крепких рогатых лошадей, нагруженных поклажей: свёртками с провиантом, бурдюками с водой, парой дорожных плащей и одеял. Но всё это меркло по сравнению с тем, что двигалось следом.

Позади, занимая собой добрую половину ширины дороги, шёл кирин-тяжеловоз. Это был настоящий исполин чёрной, как смоль, масти, с мышцами, буграми выступавшими под глянцевой шкурой. Его размеренный шаг отдавался в земле глухим, весомым постукиванием. Но поражало не животное, тяжеловозы не были диковинкой для местного населения. А вот конструкция, возвышавшаяся на спине животного, выглядела необычно.

На спину рогатого коня, поверх толстого войлочного потника, была водружена деревянная лавка, а вокруг неё поднимался каркас из четырёх прочных шестов, обтянутых плотной парусиной цвета небелёного полотна. Получился своеобразный паланкин-кибитка, нечто среднее между походным креслом и крошечной передвижной палаткой.

Шпажек, наблюдавший за отъездом со скрещенными руками, только качал головой. Его густая борода колыхалась в такт покачиваниям.

— Правду говорят, Скитальцы не от мира сего, — проворчал он под нос, обращаясь к подмастерью. — Что у них в головах творится, один Без-Образный ведает. Седло — не седло, повозка — не повозка. Диковина.

Богдан, устроившийся внутри конструкции на груде подушек, брошенных поверх лавки, выглядел довольным. Шпажек, к которому он обратился на рассвете с бредовой просьбой «соорудить что-то мягкое и устойчивое, что можно прикрепить к самой спокойной лошади», и описал, чего он в итоге хочет, сначала опешил, потом задумался, а потом, бурча, взялся за дело. За час из досок, верёвок и куска брезента родилось это чудо. Его установили на подушку из пяти одеял на спину кирина-тяжеловоза и прикрепили к телу животного кожаными ремнями.

От тряски паланкин, конечно, не спасал. Но сидеть было мягко, можно было вытянуть ноги, откинуться на подушки, и главное — не нужно было цепляться за гриву и ловить равновесие. Это был прогресс.

Рядом с Богданом уселась сонная Огнеза. Её рыжие волосы, не тронутые гребнем, растрепались медным беспорядком. Просыпаться так рано она не любила, но мысль остаться в Башне без Богдана привела её в такое состояние тихого, но непоколебимого упрямства, что спорить было бесполезно. В паланкине она, по крайней мере, могла подремать. У нового средства передвижения был всего один недостаток. Скорость.

Кирин-тяжеловоз привык таскать тяжелые подводы, а не бегать галопом, потому шёл привычно, не спеша. И отказывался увеличивать ход. Что бесило Ярома на его резвом скакуне.

— Благодарь! — Голос Ярома, прозвучавший справа, был полон нетерпения. Юноша на гнедом сделал круг, вернулся к тяжеловозу и снова поехал рядом,едва сдерживая горячего коня. — Так мы до ручья Чёрный Яр к полудню не доберёмся! Пешком быстрее вышло бы!

Богдан выглянул из-под полога. Тяжеловоз неспешно переставлял могучие ноги, его крупная голова покачивалась в такт шагу. Животное привыкло к другому ритму — размеренной тяге бревен или гружёной телеги.

— Я никуда не спешу, — отозвался Богдан, его голос звучал чуть приглушённо из-под брезента, но видя пылающий взгляд оруженосца, Богдан вздохнул и все же добавил:

— Хорошо. Как объяснить этой скотине бежать быстрее? Он отказывается наотрез. Похоже, он считает, что везёт статую Без-Образного, а не двух живых людей.

Яром открыл рот, чтобы предложить что-то энергичное вроде хлопка плёткой, но в этот момент Огнеза пошевелилась. Она потянулась, зевнула, потерев кулачками глаза, и выглянула наружу. Её изумрудный взгляд перешёл с нетерпеливого Ярома на медлительного тяжеловоза.

Не говоря ни слова, девочка выбралась из-под подушек, ловко ухватилась за переднюю часть деревянного каркаса и, как маленькая обезьянка, перебралась вперёд, прямо на широкую шею кирина. Тот лишь фыркнул, но не стал протестовать.

Огнеза устроилась, обняв мощную шею, наклонилась к самому уху животного, покрытому мягкой, короткой шерстью. Она что-то прошептала. Негромко, ласково.

Чёрный тяжеловоз на секунду замер. Потом он громко, с чувством фыркнул, из его ноздрей вырвалось облачко пара. Он встряхнул могучей головой, словно сбрасывая оцепенение, и… заржал. Звук был низким, густым, полным неожиданной энергии. И затем, к изумлению обоих мужчин, могучие ноги тяжеловоза сменили неторопливую поступь на размашистую, мощную рысь.

Земля загудела под его копытами. Паланкин заскрипел, закачался, но прочные ремни удержали его на месте. Ветер ворвался под полог, развевая волосы Огнезе. Она повернулась, её лицо озарила довольная, чуть таинственная улыбка.

Яром выдохнул, и на его лице сначала отразилось изумление, затем уважение, а потом чистая, неподдельная радость. Он тронул своего кирина, и тот легко понёсся вперёд, теперь уже не отрываясь от неожиданно прибавившего хода великана.

Кавалькада — теперь уже на вполне приличной скорости — миновала последние строения поместья и устремилась по дороге к лесу. Под удивлённые взоры крестьян, работающих в полях.

Дорога, давно уже превратившаяся в узкую лесную тропу, внезапно оборвалась. Перед ними зиял широкий, глубокий овраг с обрывистыми, глинистыми склонами — Чёрный Яр. На самом дне оврага, петляя меж коряг и валунов, с тихим журчанием бежал ручей. Его воды, тёмные от торфа, исчезали чуть поодаль в зыбкой, поросшей осокой чаше болота. А над болотцем, контрастируя с общей сумрачностью места, колыхался призрачный ковёр — тысячи маленьких белых звёздочек-цветов, покрывавших трясину плотным, пушистым покрывалом.

Напротив, на другом краю оврага, там, где лес отступал, открывая клочок расчищенной земли, и стоял «Лесной Хутор». Дом, добротный сруб из толстых брёвен. Низкая, широким постройка с крутой двускатной крышей, крытой тёсом, выглядела как часть самого леса. По обе стороны от него виднелся ухоженный огород, огороженный аккуратным плетнём, с ровными грядами зелени. И повсюду, от крыльца до самой кромки болота, стояли ульи — десятки аккуратных соломенных колодок и деревянных домиков, от которых исходило ровное, умиротворяющее жужжание. Пчёлы усердно сновали между белым цветочным морем и своими деревянными башенками, совершенно не обращая внимания на человеческие дела.

Весь этот хутор — и дом, и огород, и пасека — был опоясан тыном из заострённых кольев, вбитых в землю под углом. А перед самым домом, словно последний рубеж, высилась настоящая баррикада из всего, что только можно было сдвинуть: брёвен валежника, мешков, набитых землёй и глиной, даже массивных пней. Хозяин будто к осаде готовился.

Чёрный тяжеловоз спустился по тропинке к самому ручью, чтобы перейти его вброд. Вода бурлила вокруг его могучих ног, доходя животному почти до колен.

В этот момент за тыном мелькнуло движение. Раздался короткий, сухой щелчок спускового механизма, и что-то твёрдое и стремительное с глухим чвяквонзилось в ствол старой ольхи, росшей в паре шагов от берега. Арбалетный болт глубоко ушёл в древесину, а древко ещё долго дрожало, издавая тихое, злое жужжание.

— Стой! Кто вы такие? — раздался громкий голос. — Чего вам нужно на моём лесном хуторе? Убирайтесь, покуда целы!

Богдан приподнялся на подушках, выглядывая из-за полога паланкина. На гребне завала стоял человек. Мужчина лет пятидесяти, но выглядевший старше. Его фигура была тщедушной, жилистой, обожжённой солнцем и ветром. Одет он был… странно. Совсем не как местные крестьяне. На ногах не было обуви. Тело прикрывала набедренная повязка из грубого полотна и короткая накидка, сплетённая из сухой, жёсткой травы, болтавшаяся лохмотьями. На голове красовалась плетёная коническая шапка, отдалённо напоминающая головные уборы рисоваров с далёкого Востока родного мира. В руках он сжимал арбалет.

— Мы хотим поговорить! — крикнул Богдан в ответ, стараясь, чтобы голос звучал ровно и негромко.

— Знаю я таких болтунов! — Вайцех выпрямился во весь свой невысокий рост, и его лицо, обросшее седой, колючей щетиной, исказила гримаса недоверия и гнева. Глаза, глубоко запавшие под нависающими бровями, бегали от Богдана к Ярому, от Ярома к неподвижной фигурке Огнезы на шее кирина. — Стоит отвернуться — последние штаны сопрут!

«Да у тебя, похоже, их уже и сперли», — пробормотал он себе под нос, слишком тихо, чтобы услышали на завале.

Яром тем временем вывел своего кирина вперёд. Он выпрямился в седле, и его молодое лицо приобрело выражение холодной, официальной важности. Он говорил громко и чётко, ударяя на каждом слове, как будто зачитывал устав:

— Приказом лорда Келвана, законного защитника подгорных земель и вашего лорда! — его голос прозвучал металлически и безапелляционно. — Приказываю: явись сюда! Или ответишь по закону перед лордом!

Эффект был мгновенным, как удар хлыста.

Фигура на завале съёжилась. Гневная гримаса сползла с лица Вайцеха, сменившись растерянностью, а затем покорной, почти животной угодливостью. Он бросил взгляд на свой арбалет, как бы внезапно испугавшись, что держит его в руках, и поспешно опустил оружие.

— Лорда… Келвана… — пробормотал он, и его хриплый голос потерял всю агрессию, став глухим и услужливым. — Прости, благодарь… не признал, … Сейчас, сейчас спущусь.

Вайцех стоял перед ними у подножия своих же баррикад, и от недавней воинственности не осталось и следа. Он напоминал щепку, выброшенную на берег после бури — мокрую, смятую и безвольно покорную воле волн. Его светлые глаза, беспокойно бегавшие по лицам пришельцев, теперь смотрели куда-то внутрь себя, в ту самую ночь, которая разделила его жизнь на «до» и «после».

— Ты помнишь что-нибудь о том нападении? — спросил Богдан, не повышая голоса. Вокруг царила тишина, нарушаемая только жужжанием пчёл и далёким журчанием ручья.

— Как не помнить? — Голос Вайцеха прозвучал хрипло, с горькой, уставшей усмешкой. — Каждый листик, каждый камень перед глазами стоит. Только вот… кому это интересно было? Стражники, те красавцы в латах, только поржали. «Проспись, мужик, — говорят, — медовухой объелся, вот и чудятся тебе драконы». А у меня она как раз, медовуха-то, в тот день вызрела… крепкая, ароматная. Ну, я её… пробовал. Для дела, понимаешь? Контроль качества.

— И сильно наконтролировался?

— Жена орала… — смутился пасечник.

Он умолк, потянулся к набедренной повязке, будто ища несуществующий карман, и снова опустил руку. Рассказ лился из него теперь сам, как вода из пробитого бурдюка.

— Дело к вечеру шло. Солнце уже за лес садилось, небо розовое такое… Я в сарае, пробку новую на бутыль прилаживаю. Попробовал, конечно. Хороша вышла! Гордость взяла. Пошёл к женке похвастаться, а она… — он махнул рукой в сторону дома, — она как заведёт своё: «Опять пьянствовать, бездельник, забор покосился, дров не напилено». Ну, я обиделся. Взял бутыль, да на обрыв — воздухом подышать, красотой подивиться. Сижу, потягиваю, на болото смотрю, на цветы эти белые… Красота.

Он замолчал, и его лицо, освещённое теперь утренним солнцем, исказила гримаса, будто от внезапной физической боли.

— А потом… из леса, от самых тёмных елей, повалил дым. Как туман предрассветный, только чёрный. И густой-густой, будто дёготь кипятили. Он не ветром нёсся, а сам стлался, полз, как живой. И запах… Сладковатый, приторный, как забродивший сок, но с гнильцой. Женка в огороде завизжала. Не крикнула — завизжала. Я было вскочил, хотел бежать к ней, а этот… туман меня уже накрыл с головой. В глазах потемнело, в ушах загудело. Голова закружилась, будто я не глоток медовухи принял, а целую бочку. Земля из-под ног ушла.

Вайцех сделал шаг к краю обрыва и показал рукой вниз, к болоту.

— Свалился. Как куль с картошкой. Прямо в воду, в эту самую жижу, под ковёр из цветов. Холодом обдало — будто пелену с мозга сорвало. Вынырнул, траву с лица отгрёб, воздуху глотнул… и увидел Его. На самом краю, там, где я сидел.

Рассказчик сглотнул, и его кадык заходил вверх-вниз.

— Зверь. Размером с крупного телёнка, годовалого. Но сложен… странно. Тулово плотное, на коротких, жилистых ногах. Пасть — волчья, оскаленная, слюна тянулась. А голова… Храни Без-Образный. Голова была не голова, а кошмар. Вокруг неё — грива. Только не из волос. Из щупалец. Тонких, как черви, серо-чёрных, они всё время шевелились, извивались, будто сами по себе живут. А под головой… висели мешки. Два больших мешка, розовых, полупрозрачных, будто внутренности наружу вывернули. Они дышали. Раздувались и сжимались.

Вайцех прикрыл глаза, продолжая говорить, словно визуализируя картину под веками.

— Он меня увидел. Глаза сверкнули. Мешки под головой надулись сильнее, раздулись, как пузыри… а потом резко сжались. И из этих самых щупалец на «гриве» вырвалось облако. То самое, чёрное, густое. Оно накрыло поляну у дома, будто одеялом. Меня опять начало вдавливать в воду, сознание поплыло. В полубреду, в этом тумане в голове, я оттолкнулся от дна, поплыл дальше, в болото в самую чащу цветов, под воду. Чудом не утонул. Дышал, как мог.

Он открыл глаза. В них стояли слёзы — не от страха сейчас, а от беспомощности тогдашней.

— И тут дым… стал рассеиваться. Ветром снесло. Я по горло в воде, лицо закрыто цветами, и вижу сквозь них. Зверь стоит на краю оврага. Рычит, скребёт когтями землю, в мою сторону смотрит, в болото, рвётся. Но не идёт. А рядом с ним… стоит Человек.

Вайцех произнёс это слово с особым ударением, смесью страха и ненависти.

— Тонкий, высокий, в плаще до пят. Кожаном, чёрном. Голова закрыта не просто капюшоном… Шлем кожаный, цельный, странной формы. Он воротником закрывал грудь и плечи. А лицо… На месте глаз — круглые стёкла, тёмные. А на месте носа… хобот. Короткий, из той же кожи, трубкой. Зверь выл, а этот… Человек положил ему руку на загривок. Просто положил. И зверь присмирел. Затих. Человек что-то ему сказал — звука я не слышал, только видел, как повернул голову, — и повёл с собой. Увёл в лес. Они скрылись в чаще, а я… я на берег выбрался и возле воды вырубился. Очнулся уже утром, весь в тине, а в доме… женка.

Он закончил. Наступила тишина. Даже пчёлы, казалось, притихли.

Богдан медленно перевёл дыхание. Перед ним была уже не просто история о «чудовище». Это был отчёт о встрече. Встрече с чем-то управляемым.

— Человек, — повторил он. — В кожаном шлеме, со стёклами на глазах и… хоботом на лице. Ты уверен?

Вайцех кивнул, и в его кивке была смертельная усталость.

— Как в кошмаре. Который не кончается. Он был. Он управлял зверем. Он его увёл. И с тех пор… с тех пор я каждую ночь жду, что чёрный туман снова поползёт из леса. А он… может, просто ждёт, когда я сдохну от страха.

Над тяжёлой дверью висела вывеска. На тёсаной доске чьей-то уверенной рукой была выведена красками морда быка. Приопущенные, налитые хмельной истомой глаза, расслабленно отвисшая нижняя губа, из которой вот-вот должна была стечь слюна, и мощный лоб, уткнувшийся в глиняную кружку невероятных размеров. Надпись «Пьяный бык» косилась вниз, будто и буквы вот-вот сползут в тот же сладкий хмельной забвения.