Атта. Хроники Древней Звезды. книга третья: Южные земли

Сергей Казанцев

Атта. Хроники Древней Звезды. книга третья: Южные земли

Глава 1

Глава 1. Дорога на юг.

Возок, скрипя четырьмя тяжелыми колесами, катился по накатанной грунтовой дороге, оставляя за собой две глубокие параллельные колеи. Над кузовом был натянут тент из потертой парусины, закреплённый на жердях – он создавал тень, но пропускал запахи и звуки окружающего мира. Дорога вилась среди пологих холмов, покрытых сочной, ещё не выгоревшей на солнце травой. По склонам пестрели пятна полевых цветов. Воздух сладко звенел пчелиным гулом. Жирные и ленивые насекомые вились над самыми душистыми соцветиями, а высоко в синеве, почти невидимые, парили крикливые птицы, высматривая добычу в высокой траве.

Справа, в отдалении, темнел край старого леса. Хвойные деревья стояли плотной стеной, уходящей к подножию синеющих в дымке гор. Солнце, уже клонившееся к западу, золотило макушки деревьев и бросало длинные, расплывчатые тени поперёк дороги. С каждым часом тени удлинялись, становясь мягче, а свет приобретал тёплый, медовый оттенок.

Гринса ехала рядом с возком верхом на своём маранои. Её зверь шёл ровной, упругой рысью, его копыта стучали по дороге, иногда раскрывая перепонки в виде треугольного паруса. Сама амазонка сидела в седле расслабленно, одной рукой придерживая повод, другой опираясь на бедро. Её хвост плавно раскачивался в такт движению, будто отдельная, живая часть пейзажа. Изредка она поворачивала голову, окидывая окрестности быстрым, цепким взглядом охотника – привычка, от которой не откажешься даже в мирной долине.

Богдан управлял двумя мараноями, впряжёнными в дышло. Он держал вожжи, внимательно следя за дорогой, его движения были неторопливы. Лёгкий ветерок, пахнущий полынью и нагретой землёй, шевелил его чёрные волосы, и тогда обнажался чёткий, прямой седой пробор, резко разделявший тёмные пряди. Он казался чужеродным, неожиданным для его возраста и общего облика. Солнце высвечивало эту пепельную полосу, придавая ей серебристый отблеск.

В кузове, среди мешков с припасами, устроились Лиас и Огнеза. Девочка сидела, поджав ноги, и смотрела на проплывающие мимо холмы. Её медная коса, перевязанная простым ремешком, лежала на плече, а изумрудные глаза были полны тихого, почти мечтательного интереса. Она то следила за стрекозой, трепетавшей в воздухе, то за бабочкой, порхающей над цветами. Лиас же устроился рядом, скрестив длинные ноги, и нервно поправлял очки-нервюры, которые были без дужек, от чего постоянно съезжали на кончик носа от тряски. Он пытался что-то записывать в потрёпанный блокнот с кожаным переплётом, но каждый толчок колеса сбивал строки, превращая буквы в забавные каракули.

Тишину, нарушаемую лишь скрипом колёс, рокотом ветра в тенте и мерным дыханием мараноев, нарушил именно Лиас. Он отложил блокнот, вздохнул и, обращаясь к Богдану с почтительным вопросом, проговорил:

– Благодарь, как думаете, что нас ждёт впереди?

Гринса, не поворачивая головы, отозвалась первой.

– Ясно что. Задание губернатора. Бакха найдёт местную зверюгу, спустит с неё шкуру, и мы уплывём с этого острова. Всё просто, как удар топором.

Богдан лишь хмыкнул, коротко и беззвучно. В мыслях он добавил: «Было бы это так легко, лорд-губернатор не нанимал бы Скитальца». Но промолчал. Нечего пугать раньше времени. Он лишь потянул вожжи, подправляя направление, когда возок начал съезжать к обочине, где рос густой куст, усыпанный бледно-розовыми цветами.

Лиас, однако, не унимался. Он обхватил колени руками, отчего его очки снова съехали на кончик носа, и продолжил, глядя куда-то в сторону леса.

– Я не об этом. Когда мы доберёмся до Атт-Вароно… что каждый будет делать? Я вот, например, хочу вернуться домой, увидеть отца, братьев. Посмотреть, как там дела в скриптории, не растащили ли все перья и свитки. Мечтаю сесть за свой старый стол, где на углу остался след от чернильного пятна…

Огнеза повернулась к нему, и её лицо озарилось тёплой, понимающей улыбкой. Луч солнца, пробившись сквозь дыру в тенте, упал на её медные волосы, и они вспыхнули, будто живые угли.

– Я тоже хочу увидеть семью. Отца. Двух братьев, сестру… Мы с ней хоть и ссорились, но я по ней скучаю. Помню, как мы вместе бегали по саду, ловили ящериц, а потом она прятала мою любимую ленту, а я – её куклу.

Богдан, слушая этот разговор, на мгновение отпустил мысли в свободное плавание. Что будет делать он, когда контракт будет выполнен? Куда ему деться? Его выдернули из родного мира за миг до смерти, и вернуться обратно уже не получится. А здесь, в этом мире, он оставался чужаком. «Скиталец» – так таких, как он, называли местные. Думать об этом не хотелось, но вопросы висели в воздухе, будто невидимые спутники, назойливые, как мошки. Он смахнул одну такую с лица.

– Гринса, тебя пустят в Атт-Вароно? Ты всё-таки с севера. У тебя и хвост есть, и глаза, как у снежной рыси. Не побоятся?

– Конечно, пустят, Бакха! – амазонка гордо выпрямила спину, и её тень на дороге стала длиннее и внушительнее. – Атт-Вароно – торговый город. Там каждая тварь себе угол найдёт. Посмотри на ушастого. Разве не видишь? Он же с юга. И ничего, ходит, не прячется.

Лиас дотронулся до своих остроконечных ушей, будто проверяя, на месте ли они, и покраснел.

– Нет, я… я родился в Атт-Вароно. Мои родители тогда ещё жили вместе. Потом мама уехала на юг к своим родным.

– А почему тебя с собой не забрала? – спросила Огнеза, наклонив голову, и её коса соскользнула с плеча, рассыпавшись медным водопадом по мешку с мукой.

Лиас пожал плечами, стараясь выглядеть равнодушным, но в его голосе прозвучала лёгкая, давно зарубцевавшаяся грусть:

– Так положено. У нас, в народе, такие правила: девочки растут с матерью, мальчики – с отцом. Чтобы сыновья учились мужскому ремеслу, а дочери – женским премудростям.

– Что за дикие нравы? – Гринса повернулась всем корпусом в седле, её хвост хлёстко ударил по воздуху, будто отмахиваясь от нелепости услышанного. – Как можно отдавать мальчика на воспитание отцу? Он же вырастит ленивым и глупым! Мужчины без женской руки – это как суп без соли! Без порядка в голове, без дисциплины! У нас в племени дети всегда с матерями, пока не возьмут первое оружие. И все вырастают сильными! А главное – послушными!

Лиас от удивления раскрыл рот, словно рыба на берегу, и беспомощно заморгал, не зная, что ответить.

Богдан, не оборачиваясь, вставил сухо, его голос прозвучал на фоне равномерного поскрипывания колёс:

– Гринса, это у вас в племени нормально ездить на мужьях вместо лошади. В других краях диктатура матриархата не приветствуется. Думаю, там считается нормальным носить женщину на руках максимум до свадьбы, а не всю жизнь на шее.

Гринса в ответ лишь фыркнула, но в уголках её губ дрогнула усмешка. Она провела рукой по шее своего мараноя, и чешуя животного блеснула на солнце стальным отливом.

Огнеза повернулась к Гринсе и спросила:

– Гринса, а ты вернёшься на север? Домой?

На лице Гринсы промелькнула тень, лёгкая, как облачко, набежавшее на солнце. Она провела ладонью по шее мараноя, будто гладя его чешую, и её пальцы на мгновение замерли.

– Я не вернусь домой. Не сейчас. Я должна спасти скитальцу жизнь. Отдать долг. Потом спросить с него же за мужа и сестру. А всё это сложно. – Она бросила выразительный взгляд на Богдана, явно намекая на недавние разборки в Белой Крепости. – Бакха умудряется попадать в неприятности, когда меня нет рядом. А кого он с собой берёт? Ушастого писаря!

Лиас хотел было возмутиться, но лишь покраснел и уткнулся в свой блокнот. Лишь тихо проворчал: «Дылда хвостатая».

Возок меж тем уже подъезжал к опушке леса. Тень от деревьев легла на дорогу широкой прохладной полосой. Воздух стал влажным, запахло хвоей, влажной землёй и… чем-то ещё. Резким, металлическим, чуждым этому мирному пейзажу.

Богдан внезапно натянул вожжи, замедляя ход. Маранои фыркнули, почувствовав напряжение. Богдан повернул голову, вслушиваясь, вглядываясь в зелёную чащу слева. Даже птицы в лесу вдруг замолкли, будто притаились. Только комар, наглый и зудящий, закружился около уха Лиаса.

– Что-то не так, благодарь? – встревожился Лиас, поднимая голову и инстинктивно прижимая блокнот к груди.

Богдан не ответил сразу. Он медленно сошёл с возка, его сапоги мягко шлёпнули по пыльной дороге. Он сделал несколько шагов к опушке, пригнулся, коснулся пальцами земли. Запах был слабым, но отчётливым – запах крови, уже засохшей, но всё ещё ощутимой, как твёрдый, металлический аккорд в симфонии лесных ароматов. И ещё – сладковатый, неприятный оттенок, знакомый каждому, кто бывал на поле боя или в месте, где побывали хищники.

– Кажется, неприятность нас поджидает впереди, – произнёс он наконец, и его голос прозвучал тихо, но так, что услышали все. Даже маранои насторожили уши, а Гринса мгновенно соскочила с седла, бесшумно опустившись на землю. Её рука сама потянулась к рукояти топора за спиной. Огнеза притихла, вцепившись в край тента, а Лиас побледнел, и его очки снова съехали на кончик носа.

Дорога резко сужалась, втиснувшись в угрюмое ущелье между отвесным каменистым откосом и стеной густого подлеска. Богдан и Гринса шагали впереди возка, ведя мараноев под уздцы. Скрип деревянных колёс по каменистой грунтовке эхом отражался от скал, подчёркивая звенящую пустоту вокруг. Гринса двигалась с присущей ей звериной грацией, каждый мускул был собран, готов к действию. В руке укороченная алебарда лежала с привычной небрежностью опытного воина, но угол её наклона говорил о полной боевой готовности. Богдан шёл рядом, его правая ладонь покоилась на эфесе Гракха. Его взгляд, методичный и всепоглощающий, скользил по обочине, выискивая в спокойном пейзаже малейший изъян: неестественный изгиб ветки, отсутствие движения в траве, внезапно оборвавшуюся птичью трель.

За крутым поворотом их взорам открылась ужасающая картина.

Прямо посреди пути, перекрыв его собой, лежала на боку огромная повозка. Её массивное правое колесо с поломанными спицами беспомощно торчало в воздухе. Из-под опрокинутого кузова высыпалась тёмная, дроблёная руда, смешиваясь с пылью дороги, образуя неприглядный тёмный холм. Вторая такая же повозка глубоко врезалась в земляную обочину, её передняя ось треснула, а толстые дубовые доски борта были разворочены внутрь.

Между ними стоял, скривившись на сломанной оси, торговый фургон. Каркас его был погнут, а парусиновый тент, сорванный с деревянных дуг, висел грязными, порванными лоскутами, часть которых волочилась по земле. Вокруг фургона раскидало его груз: мотки дешёвой ткани в бурых подтёках, осколки глиняной посуды, образующие хрустящий под ногами ковёр, и опрокинутая бочка, из которой натекла тёмно-багровая лужа засохшего вина, над которой деловито кружили осы.

Повсюду лежали тела убитых – там, где их застала смерть. Возничий огромной повозки, могучий бородатый мужчина, замер, упав навзничь, его рука всё ещё сжимала обрывок кожаных вожжей. Молодой подручный лежал ничком у колеса, будто пытался спрятаться. У разбитого фургона навстречу небу застыло лицо торговца – пухлое, обычно добродушное, теперь искажённое гримасой немого вопля. Дальше, у кромки леса, виднелась ещё одна фигура в стёганом кафтане. Он сидел, прислонившись к дереву, его голова была неестественно запрокинута, а на груди алела тёмная роза смертельной раны.

Над перебитым караваном раздавалось монотонное жужжание мух, слетевшихся на пир.

– Их обоз, – голос Богдана прозвучал приглушённо, нарушая заклятье молчания. – Те самые повозки, что капитан Збушек пропустил перед нами с перевала.

Гринса молча кивнула, сжимая рукоять алебарды. Её ноздри дрогнули, анализируя коктейль запахов, отделяя запах смерти от запахов земли и разлитых припасов. Её хвост, обычно плавно покачивающийся, застыл в напряжённой дуге, лишь самый кончик совершал микроскопические, нервные подёргивания. Её бирюзовые глаза, холодные и ясные, сканировали опушку леса, вглядывались в каждую тень, в каждое движение листьев, выискивая спрятавшуюся угрозу или хотя бы её намёк.

– Огнеза, не вылазь, – скомандовал Богдан ровным, не терпящим возражений тоном, чувствуя, как возок позади него замер, а из-под тента показывается бледное, испуганное лицо девочки. Огнеза застыла, её пальцы вцепились в грубую ткань тента. Лиас и не пытался выбраться. Он сидел, вжавшись в угол кузова, его худое тело будто уменьшилось в размерах. Огромные, увеличенные стёклами очков глаза были прикованы к страшной картине снаружи.

Богдан сделал первый шаг вперёд, его сапог с хрустом наступил на рассыпанную руду. В этот момент его сознание переключилось в иной режим. Он не был следопытом от рождения, но его восприятие, обострённое странными дарами нового тела, с чёткостью выстраивало картину событий.

Он видел глубокие, рваные вмятины в мягкой земле у дороги – следы копыт обезумевших лошадей, метавшихся на привязи. Он видел длинные, извилистые борозды, тянувшиеся от повозок в сторону – кто-то пытался уползти, кого-то волокли. А потом его взгляд выхватил главное: множество чётких, аккуратных отпечатков подошв. Они были расставлены уверенно. И все они вели к дороге. С восточной стороны, из-за крупных валунов, и с западной, прямо из чащи густого кустарника. Две группы. Сходящиеся.

– Засада, – тихо проговорил он, и слова повисли в мёртвом воздухе. – Две группы. Выждали, пока обоз войдёт в самое узкое место. Ударили одновременно с двух сторон. Сопротивление было подавлено мгновенно. Никто не успел даже развернуться.

Его зоркий взгляд, двигаясь от детали к детали, зацепился за едва заметную аномалию. От груды тел у торгового фургона, через разбросанные черепки и мотки ткани, тянулась прерывистая цепочка. Тёмные капли, высохшие и впитавшиеся в пыль. Они вели не вдоль дороги, а от неё – в самую гущу высокого папоротника у подножия скалы. Цепочка обрывалась, потом появлялась вновь, словно кто-то, истекая, пытался спрятаться.

Он встретился взглядом с Гринсой и едва заметным движением головы указал направление. Та, не проронив ни звука, плавно сместилась, заняв позицию между возком и лесной чащей, её алебарда была теперь направлена в сторону потенциальной угрозы, а всё её существо излучало готовность к убийственному удару.

Богдан двинулся по следу, его шаги были бесшумными на мягкой почве. Он обогнул груду руды, миновал разбитую бочку. В тени скалы, в прохладной сырости, царившей под сенью широких листьев папоротника, сидел человек. Вернее, полулежал, прислонившись спиной к холодному, покрытому мхом камню. Это был гигант даже в таком положении, широкоплечий, с могучими руками, привыкшими к тяжёлому труду. На нём была грубая роба рудокопа, вся в потёртостях и пятнах горной грязи. Но теперь эти пятна слились в одно огромное, ужасающее поле на его груди и животе. Ткань была пропитана запёкшейся кровью до такой степени, что казалась не тканью, а вторым, чёрно-бурым панцирем.

– Мирка, – имя само всплыло в памяти Богдана, услышанное им вчера в лагере, когда капитан Збушек, проверяя пропуска, окликнул старшего обоза. – Он вёл головную повозку. Весь груз был на его ответственности.

Пока Гринса, повернувшись к нему спиной, стояла неподвижным стражем, Богдан опустился на одно колено рядом с раненым. Осмотр не требовал много времени. Рана была одна, но такой, что дух захватывало. Длинный, глубокий разрез шёл от левой ключицы наискосок через всю грудную клетку, уходил в область живота. Края раны были рваными, неровными – удар нанесён не острым лезвием, а чем-то тяжёлым и туповатым, но с чудовищной силой. Цвет лица Мирки был восковым, землисто-серым. Его дыхание представляло собой хриплые, прерывистые всхлипы, и с каждым вдохом в глубине зияющего разреза что-то булькало и шевелилось. Кровотечение остановилось. Кровь в ране запеклась. Иначе он давно был бы мёртв.

Богдан, присев на корточки рядом с Миркой, одним взглядом оценил глубину и характер раны.

– Лиас! Сюда, и быстро! Твоя аптечка и твои руки сейчас нужны!

Лиас, услышав свое имя, вздрогнул. На секунду в его глазах застыл страх, но затем что-то щёлкнуло. Он сполз с возка, почти не чувствуя под собой ног, и побежал к Богдану, судорожно стаскивая с плеча свою потертую кожаную сумку. Его пальцы, обычно неуклюжие и дрожащие, сами нашли нужные завязки.

– Я… я сейчас, – бормотал он, опускаясь на колени с другой стороны от раненого. Его голос дрожал, но движения обретали странную, отточенную точность. Он открыл сумку, и оттуда потянуло резким, чистым запахом сушёных трав, спирта и свежего полотна.

Не спрашивая разрешения, он взял ситуацию в свои руки. Первым делом он вытащил небольшую плоскую флягу с отваром трав – для промывания, это было лучше простой воды. Ловко, не задевая края раны, он вылил жидкость, смывая гравий и запёкшуюся кровь. Затем, достав из потайного кармашка сумки маленький стальной футляр, он вскрыл его – внутри на бархате лежали хирургическая игла, шёлковая нить и острый скальпель.

– Держи его, – тихо сказал он Богдану, и в его тоне впервые прозвучала не просьба, а указание. Пока Богдан фиксировал неподвижное тело Мирки, Лиас, прикусив нижнюю губу, быстрыми, уверенными стежками начал сшивать самые глубокие части разрыва на груди. Его очки съехали на кончик носа, но он не поправлял их. Дыхание его было ровным, сосредоточенным. Закончив, он присыпал швы измельчённой в порошок корой, обладавшей обеззараживающими свойствами.

Только после этого он взял из сумки рулон чистого, грубого, но хорошо впитывающего бинта и начал туго, виток за витком, бинтовать грудную клетку, создавая плотный, фиксирующий корсет. Его длинные пальцы работали быстро и аккуратно, закрепляя конец бинта специальной костяной заколкой.

– Кто на вас напал? – спросил Богдан стонущего рудокопа.

– Много… – выдохнул тот, и каждый слог давался ему ценой невероятных усилий, вырываясь хриплым шёпотом. – Из леса… с двух… сторон… накрыли сразу… всех…

– Бандиты?

Мирка слабо кивнул, его голова откинулась назад. Но вдруг его глаза, уже готовые снова закатиться, широко распахнулись. В них вспыхнула не просто агония, а нечто иное – напряжённое, важное воспоминание, пробивающееся сквозь боль. Его взгляд, внезапно сфокусировавшийся, уставился на лицо Богдана, на его черные волосы, будто ища, сверяя.

– Они… спрашивали… рыскали… – его голос стал чуть громче, настойчивее. – Искали одного…

Богдан замер. Его пальцы, только что затягивавшие узел, остановились. Всё его существо насторожилось.

– Кого?

– Мужчину… – Мирка сглотнул, и на его лбу выступили капли пота от усилия. – Черноволосого. С седым… белым следом на голове… Скитальца. – Он замолчал, переводя дух с булькающим хрипом, и в его потухающем взгляде появилось нечто вроде последнего, горького озарения. Его глаза медленно поднялись и встретились со взглядом Богдана, затем опустились на его волосы, на тот самый, теперь роковой, седой пробор, который ветер время от времени обнажал. – Это… про тебя?

– Сломанные рёбра, – тихо, словно думая вслух, констатировал Лиас. Перевязка была закончена, а слова раненого повисли в воздухе. – Повязка стабилизирует. Теперь главное – воспаление не допустить. Тогда у него есть шанс.

– Гринса! Помоги перенести его в возок. Осторожно, – сказал Богдан, и в его голосе звучало уже не только решение, но и уважение к только что завершённой работе.

Они бережно подняли Мирку, чьё лицо потеряло свой землистый оттенок, сменившись на просто смертельную бледность, и уложили его на подготовленное Огнезой место. Лиас, вытирая окровавленные руки о пучок сухой травы, уже копался в сумке, доставая маленький глиняный пузырёк с обезболивающей настойкой на маке.

– Трогаемся. Сейчас же, – произнёс Богдан, возвращаясь к вожжам. Его голос был твёрдым.

Возок, скрипя колесами, тронулся с места. Он медленно, с трудом объезжая страшные препятствия и стараясь не наехать на то, что уже нельзя было потревожить, двинулся вперёд. Когда они, наконец, миновали последнюю опрокинутую повозку и выехали на относительно чистый и прямой отрезок дороги, Гринса, шагавшая теперь рядом с передним колесом, спросила без всяких предисловий и церемоний. Её голос был низким и плоским:

– Получается, искали нас?

Богдан не повернул головы. Он смотрел вперёд, на дорогу, убегающую в долину, где уже сгущались вечерние тени. Ветер налетел порывом, откинул прядь чёрных волос со лба Богдана и обнажил во всей ясности тот самый, ставший смертельным опознавательным знаком, седой пробор.

– Я даже не сомневаюсь, – ответил Богдан ровно и тихо. В этом одном коротком слове не было места страху, только принятие новой, опасной реальности.

Лес, наконец, выпустил возок из своих сырых, тёмных объятий. Частый подлесок сменился редкими лиственными деревьями, а те вскоре расступились, открывая взору бескрайнее, дышащее пространство.

Впереди расстилалось море пшеницы. Спелые, тяжёлые колосья, окрашенные в густой золотисто-янтарный цвет, колыхались под лёгким ветром, накатывая на дорогу медленные, шелестящие волны. Воздух здесь был другим – тёплым, густым, наполненным запахами нагретой земли. Высоко в синем, почти сиреневом от зноя небе парила хищная птица, высматривая в жёлтой толще грызунов.

Дорога, ставшая шире, вилась среди полей, как коричневая лента. Они ехали почти час в этой золотой тишине, нарушаемой лишь стрекотом кузнечиков, выпрыгивающих из-под колёс, да далёкими криками перепелов. Напряжение от встречи с мёртвым караваном понемногу отпускало, сменяясь усталостью.

Именно на очередном подъёме, когда возок выкатился на пригорок, Огнеза, высунувшись из-под тента, первой указала рукой:

– Смотрите! Дом!

В стороне от дороги, у самого края пшеничного поля, на широком пригорке стояла добротная деревянная усадьба. Большой, крытый тёсом дом с высокой трубой, просторным двором и рядом хозяйственных построек – амбаром, хлевом, курятником. От главной дороги к нему вела узкая, укатанная телегами колея.

Богдан, не говоря ни слова, свернул с основной дороги. Возок, поскрипывая, покатился по колее, мягко раскачиваясь на ухабах.

Поля здесь уже заканчивались. За плетнём начинались огороды – ровные, ухоженные гряды, где зеленели овощи. Воздух пахнул навозом.

На дворе, возле колодца, кипела жизнь. Прямо в луже, оставшейся после полива, возились трое малых ребятишек, строя плотины из грязи. Их соломенные волосы и загорелые дочерна спины сливались с общим колоритом усадьбы. Чуть постарше девочка, в простом платьице, до колен замоченном в воде, пыталась напоить из ведра упрямого козлёнка, с рожками, но необычно длинной мордочкой, чем-то похожей на собачью. Девочка-подросток сидела на завалинке дома и что-то быстро шила, поглядывая на подъезжающих.

А в центре этого маленького хозяйственного урагана, у большой печи под навесом, стояла хозяйка. Высокая, костлявая женщина с лицом, изрезанным морщинами, но с яркими, острыми глазами. Она вынимала из печи длинной деревянной лопатой душистый, румяный каравай хлеба. На её голове был повязан платок, а руки, сильные и жилистые, двигались с привычной, экономичной точностью.

Она заметила возок ещё на подъезде. Поставила хлеб на стол, вытерла руки о фартук и пошла им навстречу, заслонив глаза от низкого солнца ладонью. Дети затихли, уставившись на странную процессию.

Возок остановился у плетня. Богдан сошёл на землю, его сапоги утонули в мягкой пыли двора.

– Доброго дня, – сказал он, слегка кивнув. Его голос, хриплый от усталости и дорожной пыли, прозвучал неестественно громко в этом мирном месте.

– Доброго и храни вас Без-Образный, путники, – ответила женщина. Её взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по Богдану, задержался на Гринсе, которая слезла с мараноя, прикидывая, куда привязать повод, мельком заметил бледное лицо Огнезы в кузове и остановился на Лиасе, судорожно поправляющем очки. – Далеконько занесло? Или с перевала?

– С перевала, – подтвердил Богдан. Он сделал шаг в сторону возка. – На дороге беда. Напали на обоз рудокопов и торговцев. Мы нашли одного живого, но раненого в живот. Тяжёлого. Ему нужен кров и покой.

Глаза женщины сузились. Она не выглядела испуганной, скорее собранной и серьёзной.

– Раненого везешь? Покажи.

Богдан откинул край тента. Женщина подошла, заглянула внутрь. Её взгляд скользнул по бледному, безжизненному лицу Мирки, по аккуратной, но уже проступающей крови повязке на его груди. Она молча постояла секунду, потом резко обернулась к старшей дочери на завалинке.

– Манинка! Бегай в поле, зови отца и дядю! Пусть бросают, сейчас нужны здесь! – Затем к девочке с козлёнком: – Люмка, отнеси козла в загон, прибери здесь! А вы, – она ткнула пальцем в самых младших, – марш из лужи, вымойтесь у бадьи, и чтоб я вас не видела, пока не позову! Да кликните деда!