Хроники Древней Звезды. книга третья: Южные земли

Богдан пожал плечами и продолжил чтение.

— Благодарь? А здесь, кажется, тоже необычный эпизод? — Лиас отложил третий свиток и взял другой, более старый, край пергамента которого обтрепался и пожелтел. — Это самый ранний документ. Две жертвы. Два старика, живших на соседних хуторах. Один был убит — у него… перегрызено горло. Второго нашли сидящим рядом на камне. Он… он сейчас здесь, в обители. Сошёл с ума. Это словно два метода в одном эпизоде.

Богдан вытянул руку, и Лиас передал ему старый свиток. В это время тяжёлая дверь архива скрипнула, нарушив тишину. На пороге, балансируя с деревянным подносом, стоял Яром. На подносе дымились две глиняные миски с похлёбкой, лежал ломоть тёмного хлеба и стоял кувшин с водой.

— Аббат Иларий передаёт, что время позднее, а на пустой желудок мысли путаются, — произнёс юноша, стараясь говорить чётко, но лёгкая неловкость выдавала его. Он осторожно поставил поднос на край стола, освобождая место среди разбросанных свитков.

Лиас бросил критический взгляд на скромную сервировку, потом на Ярома, на его простую, но чистую ливрею.

— Сыну аристократа, наверное, в замке слуги стол накрывают, — пробормотал он себе под нос, но достаточно громко, чтобы все услышали. — А здесь миски прямо на пергаменты — исторические документы, между прочим! — чуть не ставит. Культуры обращения с архивами, я смотрю, не преподавали.

Яром слегка покраснел, но не оправдывался. Он молча переставил миски на свободный угол стола, аккуратно сдвинув свитки в сторону.

— Простите, мэтр писарь. В полевых условиях привык иначе.

Богдан, не отрывая глаз от старого свитка, жестом пригласил Ярома остаться.

— Яром, ты местный. Ты что-нибудь знаешь про самый первый случай? Про двух стариков? Яшура и… Мирочана, кажется?

Яром замер. Весь его вид, только что немного скованный, стал сосредоточенным. Он кивнул, прислонившись к стеллажу.

— Знаю. Все в округе знали эту историю. Она как… притча стала. Два старика, дед Яшур и дед Мирочан, жили на соседних хуторах у Старой Сосны. Дед Яшур был винодел. У него был небольшой виноградник на южном склоне. Каждый год, после первого сбора, он делал молодое вино, «зелёное», кислое и терпкое. И как только бочонок был готов, он отправлялся в гости к Мирочану. Хотя Мирочан любителем вина не был.

— А Мирочан не пил, — предположил Богдан, вспоминая строчки из отчёта.

— Совершенно верно, — подтвердил Яром. — У него были больные почки, знахарка строго-настрого запретила. Но он никогда не отказывал другу. Они садились на завалинке, Яшур пил своё молодое вино и рассказывал байки, а Мирочан курил трубку и слушал. А потом, уже затемно, Мирочан всегда брал фонарь и провожал Яшура до самой околицы его хутора. Говорил: «Ноги у тебя, старый хрен, уже заплетаются, по дороге в канаву свалишься». Это у них традиция была. Много лет. Над ними всегда подшучивали. Два старых пня, уж опилки сыплются, а они друг за другом таскаются.

Яром помолчал, его взгляд ушёл вдаль, будто он сам видел этих двух стариков в свете фонаря.

— А в ту ночь… Мирочан, как обычно, пошёл провожать друга. Только нашли их утром. На тропинке между хуторами. Дед Яшур… его не стало. А дед Мирочан сидел рядом на том самом валуне, что у развилки. Сидел и чертил какую-то ерунду на земле. На нём не было ни царапины. Фонарь валялся разбитый у ног. Его привезли сюда. Он и сейчас здесь, в главном зале. Что-то рисует. Иногда бормочет.

В архиве воцарилась тишина, теперь наполненная новым, жутким смыслом. Сухие строчки отчёта ожили, обрели лица, привычки, долгую дружбу и один роковой вечер.

— Фонарь. — тихо повторил Лиас. Он снял очки и протёр глаза. — Возможно, дело в свете.

— Не думаю. — Возразил Богдан. — Кто будет ходить в темноте без света, когда ничего не видно. Ведь берут или факел, или свечу. Тут дело в другом…

Богдан полистал документ, из уже прочитанных нашёл нужный. Его лицо в свете лампы было жёстким, как резная каменная маска.

— И вот — кузнец Гордин, тело обнаружено на рассвете возле перекрёстка дорог у трактира «Пьяный бык». Тоже следы зубов, сломанные рёбра, будто его швырнули с огромной силой. В обоих — физическое насилие, кровь, повреждения плоти.

— Так что необычного? — удивился писарь.

— Наёмники у мельницы — в нарушение правил караульной службы, были пьяны. Супружеская чета. Ехала со свадьбы дочери. Думаю, они там подняли не один кубок за счастливый союз молодых. Кузнец найден возле трактира. Вряд ли он заходил в трактир воды попить. Ну и друзья-старички…

— Благодарь? Вы хотите сказать, демон из преисподней убивает пьяных? Странный какой-то демон.

— Согласен. Аббат Иларий будет разочарован, когда узнает, что демон, посланный испытать крепость веры, — банально борец за трезвость.

— Благодарь, это ведь только догадки.

— Один раз — случайность. Два раза — совпадение. Три — система. Мы обнаружили уже четыре. И я подозреваю, если копнуть глубже, найдётся и пятый, и шестой. И копать будем. Мы забираем все эти материалы в башню.

Он обвёл взглядом кипу документов, его решение было твёрдым и не терпящим возражений.

Глава 7

Глава 7. Беспокойная ночь.

Возок, запряжённый четвёркой кирин, плавно катился по грунтовой дороге, оставляя за собой облачко золотистой пыли. Дорога вилась между пологими холмами, поросшими высокой травой и одинокими кустами тёрна. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в нежные оттенки персика и лаванды. Длинные тени от возка и кирин тянулись вперёд, будто спешили укрыться в надвигающихся сумерках.

Колёса мягко шуршали по утрамбованной земле, изредка подпрыгивая на корнях или небольших камнях. Ветерок шелестел в траве, и где-то вдалеке кричали перепела. Огнеза, сидевшая рядом с Богданом на козлах, с интересом наблюдала, как мелькают заросли шиповника с первыми алыми ягодами.

Неожиданно раздался резкий, сухой треск, возок кренился на правый бок и со скрипом остановился. Правое заднее колесо, налетев на скрытый в траве острый камень, дало трещину в ободе и рассыпалось. Ось с неприятным скрежетом легла на грунт.

Богдан спрыгнул на землю, обошел возок, осмотрел разбитый обод. Уголок его рта дрогнул в почти незримой усмешке. На востоке уже загорались первые крупные звёзды. Ночь готовилась вступить в свои права. Богдан, оценив обстановку, принял решение.

— Идеальный финал дня. Колесо решило, что с нас достаточно. И проголосовало за отдых. Придется обустраиваться. Снимаем тент с возка, — отдал он распоряжение, обращаясь ко всем. — Разбиваем лагерь вон у того ручья, подальше от дороги. Из тента соорудим навес на случай, если дождь пойдёт. Яром, ты с киринами разберёшься, напои, пусть пасутся рядом. Лиас, Огнеза, собирайте хворост для костра.

Сам он, отдав приказы, поднялся на ближайший холм, надеясь увидеть огонёк какого-нибудь хутора или постоялого двора. Ночевать в поле после мягкой перины в гостеприимном доме Келванов ужасно не хотелось. Но кругом лежала лишь тёмная, холмистая даль, сливающаяся с бархатным небом. Ни одного проблеска света, ни одного признака жилья. С тихим вздохом он спустился обратно к ручью, где уже должен был обустраиваться бивак для ночлега.

Картина, открывшаяся его глазам, была далека от идеалистической. Мальчишки устроили потасовку. Посреди поляны, у ручья, катались по земле, обвившись друг с другом, Лиас и Яром. Слышались хриплые вздохи и отрывистые ругательства. Лиас, с лицом, пунцовым от ярости, пытался прижать к земле Ярома, но тот, ловко извернувшись, зажал голову писаря подмышкой. Где-то в стороне валялись сброшенные очки-нервюры. Огнеза в растерянности стояла рядом, держа в руках охапку хвороста.

— Прекратить! Сию же секунду! — прогремел Богдан, и его голос, холодный и режущий, заставил обоих мгновенно застыть.

Лиас и Яром разлепились, вскочили на ноги, отряхивая с одежды песок и сухую траву. У Ярома под глазом краснел свежий синяк, а ливрея была порвана на плече. Лиас, задыхаясь, поправил сбившуюся одежду, нащупал очки и водрузил их на нос. Яром вытер ладонью расцарапанную щёку, его взгляд горел обидой и вызовом.

— Объяснитесь, — потребовал Богдан. Его лицо было каменным, лишь в уголках глаз дрожали лучики отблесков заката. — В двух словах. В чём суть… потасовки?

— Он… он посягает на мои прямые обязанности! — выпалил Лиас, поднимая очки дрожащими пальцами. — Я оруженосец Скитальца! Это моя почётная обязанность! Я должен чистить саблю Гракх! А этот выскочка…

— Какая ещё обязанность? — перебил его Яром, выпрямившись во весь свой юношеский рост. Его голос дрожал от обиды. — Мой отец, лорд Келван, лично доверил мне служить благодарюБох-Дану оруженосцем! Я дал слово! А ты… ты даже меч правильно держать не умеешь, только перьями машешь!

— Я машу перьями? Я?! — зашипел Лиас. — Я, между прочим, на «Молоте Рока» под началом лорда Хагена…

— Хватит! Мальчишки! Детки! Птенцы! — Богдан не повысил голоса, но в его интонации была сталь, заставившая обоих замолчать. Он медленно перевёл взгляд с одного на другого. — Хорошо. Вопрос. Сколько оруженосцев может быть у… рыцаря? Или у кого-то вроде меня?

Яром, всё ещё пылая обидой, выпалил первым:

— Сколько угодно, благодарь! У лорда Звенимира их трое! У моего отца — двое!

Лиас, кивнув в подтверждение, пробормотал:

— Да, практика показывает, что количество не регламентировано…

— Так! — Богдан резко взмахнул рукой, прерывая любые дальнейшие объяснения. Глаза его горели холодным огнём. — Тогда о чем вы спорите?

Он сделал шаг вперёд, и оба молодых человека невольно отпрянули.

— А теперь слушайте и выполняйте! — продолжил Богдан, и его слова падали, как удары молота по наковальне. — Ты, Яром, марш к киринам! Распряги, напои, проследи, чтобы ни одна не ушла далеко! А ты, Лиас, вместе с Огнезой займись костром и ужином! Я хочу видеть разбитый лагерь, горячий огонь и запах еды. А не двух недорослей, выясняющих, кто главнее в песочнице. Уловили суть?

— Так точно, благодарь! — почти хором выдохнули Яром и Лиас.

— Тогда за работу! А сцепитесь ещё раз — оба, с позором, отправитесь к своим отцам! Всё понятно?!

Подростки энергично закивали и бросились выполнять приказы. Яром, бросив на Лиаса последний угрюмый взгляд, направился к спокойно жующим траву киринам. Лиас, откашлявшись и снова поправив очки, вместе с Огнезой принялся раздувать сложенный из хвороста костёр. Богдан, отвернувшись, чтобы скрыть дрогнувший уголок губ, занялся починкой снятого с возка тента, натягивая его между двумя деревьями в виде просторного навеса. Раздраженно думая про себя: «Мне в попутчики достался пионеротряд!»

Вскоре над ручьём заплясали весёлые языки пламени, осветив готовящийся ужин. Лиас, демонстрируя практические знания, настрогал длинными тонкими щепками картофель и морковь, найденные в припасах. Огнеза, ловко орудуя небольшим ножом, нарезала кусками копчёную оленину и несколько луковиц. Всё это отправилось в подвешенный над костром чугунный котелок, куда Лиас затем долил воды из ручья и щедро насыпал ячневой крупы. Вскоре по лагерю пополз аромат сытной походной похлёбки — дымный, мясной, с ноткой поджаренного лука.

Яром, закончив с киринами, молча подошёл к костру, демонстративно игнорируя писаря, сел у огня и принялся точить на небольшом бруске свой охотничий нож, время от времени поглядывая на закипающий котелок.

Ужин прошёл в почти мирной, хоть и напряжённой тишине, нарушаемой только потрескиванием поленьев и звоном ложек о глиняные миски. Похлёбка оказалась на удивление вкусной — густой, наваристой, согревающей.

После ужина лагерь стал готовиться ко сну. Из возка достали запас одеял — грубоватые, но плотные и тёплые. Яром, закутавшись в одно из них, устроился рядом с киринами, которые, пофыркивая, дремали у ручья. Лиас, зябко поворачиваясь, лёг поближе к почти догоревшему костру, положив под голову свёрток с одеждой.

Богдан прислонился спиной к широкому стволу старого дерева, положив на колени рукоять Гракх. Огнеза, свернувшись калачиком в своём одеяле, устроилась рядом, подложив под голову край его плаща. Её дыхание скоро стало ровным и глубоким.

Тишина ночного леса обволакивала лагерь — глубокая, живая, наполненная стрекотом цикад, далёким уханьем совы и негромким журчанием ручья. Угли в костре изредка потрескивали, выбрасывая в темноту искорки, которые медленно гасли в прохладном воздухе. Где-то очень далеко, за холмами, прокричал волк — одинокий, протяжный звук, от которого Огнеза во сне чуть вздрогнула. Богдан не шевелился, лишь его глаза, отражавшие отблески углей, внимательно всматривались в тёмную чащу по ту сторону ручья. Он слушал ночь, эту древнюю, бесконечно чужую ему симфонию, и в его памяти всплывал детский стишок: «Не ходи по лесу в час теней, а то Тенепряд скрадёт тебя в пустоту».

Его пальцы сжали рукоять сабли чуть крепче.

Лагерь спал. Глубокий мрак, нарушаемый только редким потрескиванием углей и мерным дыханием спящих, окутал поляну у ручья. Воздух стал холодным и влажным, на траве появилась первая роса, сверкавшая в слабом свете угасающих углей.

Богдан дремал, его сознание висело на тонкой грани между сном и явью. Сквозь эту грань прорвалось ощущение — не звук, а низкая вибрация, идущая из глубин земли. Сперва едва уловимая, она нарастала, заставляя мелкие камешки на грунте едва заметно подрагивать. Вибрация обрела ритм и гул — тяжёлый, мерный стук множества копыт, бьющих по твёрдой грунтовой дороге. Тихое, встревоженное фырканье их собственных кирин у ручья, их нервное переступание с ноги на ногу, вторили этому приближающемуся гулу, наполняя тишину предчувствием.

Богдан открыл глаза. Его зрение, привыкшее к темноте, сразу устремилось к просвету между деревьями, откуда доносился шум. Вначале в черноте возникли два ослепительных шара света. Они плыли, покачиваясь на ходу, вырывая из тьмы куски дороги, придорожные кусты, стволы деревьев, окрашивая мир в резкие черно-белые тона. Это были стеклянные огненные фары, заключенные в бронзовые решётки и укрепленные по бокам высокой, угловатой кареты. Её корпус, выкрашенный в матово-чёрный цвет, поглощал свет, словно кусок ночи, отколовшийся и принявший форму. Лишь массивные стальные оковки по углам, толстые спицы колёс и массивная дверная фурнитура отбрасывали тусклые, жёлтые блики, подчеркивая вес и прочность экипажа.

Карету тянула четвёрка кирин. Это были животные явно породистые и дорогие. Их шерсть, гладкая и ухоженная, отливала тёмным глянцем в лучах фонарей — глубокий вороной цвет у двух крайних и тёмно-гнедой у внутренней пары. Мускулы под кожей играли ровными волнами при каждом шаге, шеи были выгнуты с горделивой силой. Сбруя — сложная конструкция из толстой, чёрной, отполированной кожи, украшенная неброскими, но качественными бляхами из тусклого серебра. Наголовники были отделаны той же кожей, а удила — матовым тёмным металлом. Эти кирины дышали дороговизной и отбором, их аллюр был ровным и мощным.

Возница восседал на козлах, и его силуэт, вырисовывавшийся на фоне чуть менее тёмного неба, поражал своими размерами. Ширина его плеч почти вдвое превосходила ширину сиденья, спина была прямой и негнущейся, как каменная плита. Он был закутан в длинный, тяжёлый плащ с огромным, нависающим капюшоном, полностью скрывавшим голову и лицо. Он не издавал ни звука. Его огромная рука в грубой кожаной перчатке время от времени вздымалась и опускалась с механической точностью. Длинный, чёрный кнут с толстой оплёткой пощёлкивал в воздухе над спинами животных, не касаясь их шерсти, но заставляя их поддерживать ровный аллюр. Каждый щелчок был сухим, отчётливым, как удар кости о кость.

Карета, грохоча низким гулом отлитых металлом колёс и рессор, поравнялась со стоянкой. Яркий свет фонарей на миг выхватил из тьмы скособоченный бок сломанного возка. Возница чуть повернул скрытую капюшоном голову в сторону лагеря. Свет скользнул по краю ткани, высветив грубые плетёные складки, но не проник внутрь, не показал и намёка на черты лица. Он лишь слегка, почти незаметно, натянул вожжи. Четвёрка кирин, повинуясь незримому приказу, синхронно сбавила ход, перейдя с тяжёлой рыси на быстрый, чёткий, почти церемонный шаг. Грохот стал приглушённее, но оттого ещё весомее и значительнее.

В этот момент Богдан, его взгляд цепкий и острый, разглядел заднюю часть кареты. На узких, укрепленных запятках, прижавшись спинами к чёрному лакированному кузову, сидели две фигуры. Они были закутаны в длинные плащи из плотной, тёмной материи, без единой светлой отделки, стёжки или украшения. Их лица, как и у возницы, скрывали глубокие, нависающие капюшоны, опущенные так низко, что не было видно даже подбородков. Одна фигура сидела прямо и неподвижно, как и человек на козлах, её поза была лишена какого-либо напряжения или расслабления — просто существование. Вторая, чуть меньшего роста, казалась съёжившейся, её плечи были поджаты, спина сгорблена, и в этой позе читалась не физическая слабость, а глубокая, тотальная покорность или сосредоточенность. Их руки в одинаковых тёмных перчатках, лишённых каких-либо узоров, крепко, почти впиваясь, держались за блестящие медные поручни. Ни одна из фигур не пошевелилась, не обернулась в сторону лагеря, не проявила ни малейшего интереса к свету, людям или сломанному экипажу. Они были частью кареты, её тёмным, молчаливым придатком.

Молчаливый гигант на козлах снова, без всякого видимого усилия, взмахнул кнутом. Тот же сухой щелчок. Кирины, почуяв знакомый жест, вновь взрыли землю копытами, набирая ход с пугающей плавностью и быстротой. Чёрная карета, миновав поляну, покатила дальше, её мощные рессоры мягко пружинили на неровностях. Свет её фонарей стал быстро уменьшаться, превращаясь из ослепляющих прожекторов в два размытых, дрожащих световых столба, затем в пару далёких, немигающих жёлтых точек, похожих на глаза огромного зверя, пока совсем не растворился в густой, непроглядной пелене ночи, поглотившей и звук. Рокот колёс и топот сменились нарастающей, всепоглощающей тишиной.

Богдан медленно, позвонок за позвонком, выпрямил спину, оторвав ее от ствола дерева. Его пальцы, одеревеневшие от долгого сжатия, разжали рукоять сабли. Он сделал глубокий, неслышный вдох, вбирая в себя холодный ночной воздух, пахнущий теперь не только дымом и сыростью, но и едва уловимым, чужим шлейфом — запахом дорожной пыли, качественной кожи сбруи и чего-то ещё, холодного и металлического, что не смогла унести с собой чёрная карета. Он перевёл взгляд на дорогу, теперь снова пустынную и тёмную, туда, где ещё несколько мгновений назад плыли те два всевидящих глаза.

Богдан закрыл глаза, но сон отступил. В темноте за веками чётко стояло видение: два ослепительных фонаря, чёрный корпус и безмолвная фигура на козлах. Постепенно мысли спутались, и он погрузился в неглубокую дремоту.

Сон оборвался, как лопнувшая струна. Глаза открылись сами — резко, широко. Богдан лежал неподвижно, ещё не начав мыслить, но уже полностью бодрствуя. Он сам ещё не осознавал, почему проснулся. Не было ни кошмара, ни громкого звука, ни грубой тряски. Просто сознание всплыло из глубины, вытолкнутое на поверхность безмолвным, необъяснимым сигналом тревоги, который прошил саму ткань его отдыха. Вокруг стояла тишина, а по спине, под грубой тканью рубахи, пробежал холодок, не имевший отношения к ночной прохладе.

Он не стал шевелиться, не изменил ритма дыхания. Веки оставались распахнутыми, зрачки расширились, впитывая скудный свет: багровое зарево почти догоревших углей, бледные прямоугольники лунного света, пробивающиеся сквозь листву. Его тело, затекшее и одеревеневшее от долгого сидения у дерева, стало инструментом наблюдения.

Лагерь спал. Картина была знакома до мельчайших деталей: сгорбленная фигура Лиаса, закутанная в плащ; Яром, лежащий на спине, одна рука закинута за голову; маленький бугорок, под которым угадывалась спящая Огнеза. Кирины у ручья стояли, опустив головы, их бока мерно вздымались. Всё дышало миром. И всё-таки… что-то было не так. Не в обстановке, а в самом воздухе. В его плотности. В абсолютной, неестественной стерильности звуков. Исчезли даже сверчки. Будто всё живое вокруг затаилось, замерев в ожидании.

Его взгляд, методичный и неспешный, начал прочёсывать темноту, двигаясь по контуру поляны. Стволы деревьев, валуны, кусты ежевики и тёрна, сливающиеся в сплошную колючую стену. Остановился. Что-то привлекло внимание на периферии, едва уловимым движением. В двадцати шагах, у самой кромки поляны, где тень была особенно густой, один из кустов тёрна качался. Один?

Ночной ветерок был — Богдан чувствовал его на своей коже. Он раскачивал верхушки высоких деревьев, гнал по траве рябь. Если бы причиной был ветер, качались бы все кусты в этом ряду, целой полосой. Но дрогнул только один. Один!

Рука, лежавшая на рукояти Гракха, сжала её сама.

И ровно в этот миг, будто в ответ на этот беззвучный вызов, из темноты, чуть левее подозрительного куста, раздался звук. Негромкий, сухой. Твёрдый щелчок спускового крючка. И сразу за ним — короткое, злое, шелковистое шипение. Звук тугой тетивы, со свистом рассекающей воздух.

Богдан буквально выстрелил вверх правой рукой, сжимавшей Гракх. Движение было коротким, резким. Из мрака, как чёрная оса, вынырнул арбалетный болт. Лезвие Гракха встретило его. Сталь скользнула по железу с пронзительным, визгливым скрежетом. В темноте вспыхнул сноп искр. Болт, сбитый с курса, отрикошетил в сторону с глухим звоном и бессильно шлёпнулся во влажную траву где-то позади.

— К бою! Нападение!

Голос Богдана взорвал ночную тишину. Он вскочил на ноги, одним резким движением стряхивая остатки сна. Огнеза, дремавшая, прижавшись к его боку, взвизгнула от неожиданности и инерции — мощный толчок отбросил её в сторону, в тёмное пространство между корнями дерева и брезентовым навесом.

«Прости, девочка! Не до сантиментов!» — мысль промелькнула, не задерживаясь. Всё его существо сфокусировалось на угрозе.

Из чёрных зарослей тёрна, именно из-за того самого качнувшегося куста, вырвалась тень. Она отделилась от общего мрака стремительным, кошачьим прыжком. Убийца был одет с головы до ног в одежду цвета сажи — плотные, облегающие штаны, куртку без единого блестящего элемента. Даже лицо было скрыто плотно обмотанным вокруг головы и нижней части лица тёмным платком, оставлявшим на виду лишь узкую полоску кожи и глаза. Глаза — узкие, тёмные, без безумия, но с холодной, целенаправленной яростью. Фигура под одеждой угадывалась худой, жилистой, собранной в тугой пружине.

Он не замер, не произнёс угроз. Его тактика была в скорости. Расстояние в двадцать шагов он преодолел за несколько секунд, двигаясь низко, почти скользя по земле, его шаги были бесшумными. В его руке вспыхнула сталь — неширокий, но длинный клинок с характерным изгибом и односторонней заточкой. Меч, похожий на восточное дао, предназначенный для мощных рубящих ударов.

Тень взметнулась, и клинок, описав короткую дугу, со свистом обрушился на Богдана сверху. Тот, уже стоя в полный рост, встретил удар не уклоном, а твёрдым парированием. Гракх, более длинный и прямой, с мощным эфесом, принял на себя силу удара. Звон металла, громкий и резкий, разнёсся по поляне, отозвавшись эхом от стволов деревьев. Искры, оранжевые в предрассветном мраке, брызнули из точки соприкосновения.

В этой первой же схватке проявилась разница. Гракх был оружием колющим, его длинное прямое лезвие и острый, как игла, конец выигрывали в дистанции. Дао убийцы требовало подойти ближе для сокрушительного удара. Богдан понял это мгновенно. Он не стал ждать следующей атаки.

Отбросив клинок противника в сторону, он сам сделал шаг вперед. Его правая рука с Гракхом вытянулась в молниеносном, отточенном выпаде — не в корпус, а чуть в сторону, на уровень плеча. Ложный выпад. Рассчитанный на рефлекс.

Убийца среагировал. Его рука с дао рванулась навстречу, чтобы отбить клинок, увести его в сторону, открывшись для контратаки. Но Богдан уже отвел саблю. Его движение было финтом. Мышцы корпуса, работая как мощная пружина, перенаправили силу. Выпад вправо превратился в стремительный укол прямо перед собой. Остриё Гракха, сменив траекторию, рванулось вперёд, прямо в центр массы противника — в живот…

Только лезвие встретило не мягкую плоть, а внезапное, жёсткое сопротивление. Раздался глухой, скрежещущий звук — сталь, скользя по металлическим кольцам. Кольчуга. Под тонкой чёрной тканью скрывалась защита.

Но удар был точен и силён. Остриё, не пробив кольчужного полотна, сконцентрировало всю кинетическую энергию в одной точке, пришлось точно в солнечное сплетение — чувствительный нервный узел. Даже сквозь защиту это было болезненно, как удар тупым штырём.

Из-под платка вырвался сдавленный, хриплый выдох — не крик, а звук выходящего из лёгких воздуха от внезапной боли. Убийца, будто обожжённый, отпрыгнул назад, его ранее безупречная стойка нарушилась. Он отскочил на два шага, его глаза над платком сузились от шока и ярости. Дистанция между ними снова увеличилась. Первая кровь, пусть и метафорическая, была за Богданом.