Хроники Древней Звезды. книга третья: Южные земли

— Нос как у барсука! Настоящий бархат!

— И лбом боднуть любит, озорник, — усмехнулся конюх, но в его голосе звучала явная гордость. — Но от яблок добреет, да. Сладкоежки они у нас.

Жеребёнок, разжевав яблоко, действительно боднул Огнезу в ладонь лбом, требуя продолжения. Она засмеялась снова, и этот смех был таким же лёгким и солнечным, как утро вокруг.

Идиллию нарушили чёткие шаги. К загону подходили двое: лорд Келван и тот самый юный оруженосец с пепельно-русыми волосами. Рядом с лордом Келваном он казался ещё более худощавым и подтянутым, стараясь идти в ногу с его широким, уверенным шагом.

— Нашла себе нового друга, Огнеза? — улыбнулся Келван, останавливаясь рядом с Богданом. Его взгляд на мгновение задержался на сыне, и в нём мелькнула тёплая, отцовская твердость. — Они чувствуют доброе сердце.

— Кажется, взаимная симпатия, — кивнул Богдан, наблюдая, как жеребёнок тычется мордой в пустую ладонь девочки. — Прекрасные животные. В них чувствуется... достоинство.

— Не только достоинство, но и верность, — сказал лорд. Он слегка подтолкнул юношу вперёд. — Бох-Дан, мне нужно к тебе обратиться с просьбой. Это Яром. Я прошу взять его к тебе на службу. В оруженосцы. Хотя бы пока вы гостите в наших землях.

Богдан, слегка удивлённый прямотой, внимательно посмотрел на юношу. Тот стоял, подбородок приподнят, но в сжатых пальцах угадывалось напряжение. Он ждал.

— У меня уже есть помощник, — осторожно заметил Богдан. — Лиас, хоть и писарь, но справляется с обязанностями. И я не уверен, что мне нужен ещё один юноша на попечении. С нами небезопасно.

— Лиас — учёный муж и лекарь, — мягко, но настойчиво парировал Келван. — Его место у раны и у свитка. Но твои ноги сейчас должны ступать по земле, а не по страницам фолиантов. Яром вырос на этой земле. Он знает каждый ручей от гор до океана, каждую охотничью тропу и каждую деревушку в долине. С ним ты не заблудишься и найдёшь нужную тропу в два раза быстрее. Это практический вопрос.

Яром чуть выпрямился. Его светло-голубые глаза встретились с взглядом Богдана — в них читалась не хвастовство, а уверенное знание дела, готовность доказать свою пользу.

— Ты и правда так хорошо знаешь окрестности? — прямо спросил Богдан у юноши.

— Да, благодарь, — твёрдо ответил Яром. — Я учился охотиться с восьми лет. Все окрестные земли я знаю как свою комнату. Могу найти брод на каждой реке. Дорогу в каждом лесу.

— Достамир, — сказал лорд Келван, почти с сожалением. — Я бы сам хотел отправиться с вами. Но в горах неспокойно. Я не могу оставить свои земли. А без проводника вам будет трудно.

Богдан задумался. Предложение было разумным. Чужак в незнакомой земле, даже со свитком губернатора, оставался слепым. Проводник, да ещё знающий местность как свои пять пальцев, был не роскошью, а необходимостью.

— Допустим, — сказал он, наконец. — А его родители не будут против?

Келван улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщин, но в самой улыбке появилась стальная прожилка.

— Не будут! — сказал он ровно. — Я — его отец. Яром — мой третий сын. И я отвечаю за свои слова и за его готовность.

Тихий, сдавленный вздох раздался рядом. Огнеза оторвалась от жеребёнка и смотрела на юношу широко раскрытыми глазами.

— Сын лорда? — прошептала она, не веря своим ушам. — Вы... вы отдаёте своего сына в оруженосцы? А ему... а ему не страшно?

Яром повернул к ней голову. На его серьёзном лице появилась смущённая, но твёрдая улыбка.

— Страх есть у всех, — сказал он тихо, но очень чётко, глядя теперь и на Огнезу, и на Богдана. — Но долг и честь — они громче страха. Для меня большая честь служить Скитальцу и помочь очистить наши земли от скверны. Я буду полезен, даю слово.

Со стороны главных ворот рванул во двор отрывистый, сбивчивый топот, переходящий в грохот. Все обернулись как один.

На внутренний двор, вздымая клубы золотистой пыли, ворвался всадник на взмыленном кирине. Животное было покрыто белой пеной, его могучие бока ходили ходуном, а из ноздрей вырывались клубы пара. Всадник в грязной, порванной одежде лесника едва держался в седле, а его лицо, исцарапанное ветками и почерневшее от усталости, было искажено чистым, немым ужасом.

Он рухнул с коня прямо перед Келваном, едва не придавив собой лорда, и выдохнул хрипло:

— Лорд... на севере... мельница у Чёрного омута...

Из потрёпанной сумки он выдрал смятый, засаленный клочок пергамента, зажатый в трясущихся пальцах. Келван выхватил письмо, развернул его. Его глаза быстро пробежали по строчкам — и всё лицо лорда, секунду назад светившееся спокойной силой и решимостью, окаменело. Цвет сбежал со щёк, кожа стала серой, как пепел после холодного костра.

Он медленно поднял голову. Его взгляд, лишённый теперь и отцовской теплоты, и рассудительности правителя, был пуст и страшен, как прорубь в зимней реке. Он смотрел на Богдана, но будто видел сквозь него что-то другое.

— Нападение, — прозвучало тихо, но каждое слово врезалось в внезапно наступившую тишину, как топор в колоду. — В трёх часах езды отсюда, на отшибе. Всю семью мельника... вырезали. Тенепряд!

Дневной свет лился через разрыв в кронах вековых дубов, когда возок, подпрыгивая на корнях, двигался по тропе. Лес вокруг стоял стеной — тёмный, сырой, дышащий запахом прелой листвы и влажного мха.

Богдан твёрдо держал вожжи, чувствуя, как мощные кирины в упряжке послушно отзываются на каждое движение его рук. Возок, запряжённый четвёркой свежих кирин, летел по накатанной колее с неожиданной резвостью.

Впереди, в пятне солнечного света, гарцевал Яром на своём сером скакуне. Казалось, он и конь были одним существом. Юноша легко обернулся в седле, указывая рукой на развилку.

— Держитесь левой ветви, благодарь! Правая ведёт к трясине — выглядит солидно, но это ловушка.

Лиас, сидевший в кузове рядом с ящиком своих инструментов, проворчал себе под нос, оттирая запотевшие стёкла очков о полу своего плаща:

— Ловушка… Конечно. Как же иначе. Наш живой атлас, должно быть, каждую кочку наизусть выучил, пока мы, простые смертные, по звёздам ориентировались.

— А ты разве по звёздам умеешь? — тихо спросила Огнеза, устроившаяся на мягком тюфяке и наблюдавшая за дорогой.

— Теоретически! — с достоинством парировал писарь. — Я читал трактат «Небесные проводники» мастера Альбуцио. Там чётко описано, как по положению Серебряной Арфы определить север в летнюю ночь. А вот как это сделать в этот кромешный ад из веток и папоротников в полдень, увы, не указано.

Он с неодобрением посмотрел на спину Ярома, который, пропустив возок на нужную тропу, вновь легко вынесся вперёд, чтобы проверить путь.

— И зачем он нам, этот вышивальщик гербов? Чтобы напоминать, что мы здесь чужие? Чтобы свои познания в местной флоре демонстрировать? «А вот это ядовитый папоротник-удушник, а вот эта ягода вызывает неконтролируемый смех на три дня». Спасибо, очень нужно.

В этот момент возок налетел на скрытый под листьями бурелом. Древесина громко хрустнула, кузов качнуло, и Лиас, не успевший ухватиться, съехал со своего ящика прямо на связку сушёной рыбы.

— Вот и ещё одно преимущество верховой езды! — с яростью прошипел он, выбираясь из колючих тушек. — Когда едешь на собственном горбу, хоть знаешь, куда садишься!

Его обиженный тон был настолько искренним, что Огнеза не смогла сдержать смешок. Даже Богдан усмехнулся, не отрывая глаз от дороги.

— Не нравится сидеть в кузове — попробуй седло, — предложил он. — Запасной кирин как раз свободен.

Лиас посмотрел на спокойно шествовавшего рядом с возком рыжего мерина по кличке Буян. Рогатый мерин действительно выглядел смирным и даже немного сонным.

— Что ж… — Лиас выпрямился, в его глазах загорелся вызов. — А почему бы и нет? Наука верховой езды — это же тоже наука. Принципы равновесия, биомеханика…

С помощью Огнезы, подававшей ему с возка советы, и после нескольких комичных попыток, ему удалось вскарабкаться в седло. Он сидел на Буяне не как всадник, а как памятник самому себе — прямой, негнущийся, с лицом, выражавшим предельную концентрацию.

— Ну, пошёл! — скомандовал он, дёрнув поводья.

Буян, почувствовав неуверенную руку, фыркнул и лениво тронулся шагом. Лиас немедленно начал жёстко подпрыгивать в такт шагам, его тело вступало в жестокий диссонанс с плавным движением коня. Очки сползли на кончик носа.

— Расслабь спину, достамир лекарь! — крикнул Яром, обернувшись и с трудом скрывая улыбку. — Не борись с ним, двигайся вместе!

— Я… я пытаюсь ехать, а не танцевать с ним! — сквозь зубы выдавил Лиас, на очередном подскоке едва не потеряв равновесие. — Он какой-то… угловатый! И седло скользкое!

Через десять минут мучительной езды, на очередном повороте, Лиас с облегчением сполз на землю. Он шёл, немного раскачиваясь, как моряк после долгой качки, забрался обратно в возок и рухнул на своё место.

— Всё, — хрипло заявил он, плюхнувшись обратно в кузов. — Цивилизованный человек передвигается либо на своих двоих, либо на чём-то с колёсами и сиденьем со спинкой. Всё остальное — варварство и насилие над позвоночником. Я буду делать вклад в науку, сидя здесь и записывая свои наблюдения. Например, наблюдение первое: лошадь — природный механизм для отделения души от тела.

Богдан про себя улыбнулся. Лорд Келван предлагал ему ехать верхом, но Богдан категорически отказался. Верховой способ передвижения был ему абсолютно чужд. Да и лёгкий возок, запряжённый четвёркой, не сильно уступал в скорости всаднику.

Яром, тем временем, продолжал вести группу. Он то исчезал впереди, чтобы разведать поворот, то возвращался, указывая Богдану на скрытые камни или свежие, вызывающие подозрения заломы веток. Он действительно знал этот лес до последней тропинки. Однажды он резко поднял руку, и возок замер. Яром спешился, подошёл к обочине и тростью раздвинул заросли папоротника, обнажив глубокий, скрытый овраг, уходивший в темноту прямо под колею.

— Здесь месяц назад земля просела, — тихо пояснил он. — Сверху всё поросло, не видно. Можно было провалиться.

Лиас, наблюдавший за этим из возка, нахмурился, но на этот раз промолчал.

Сквозь листву начал пробиваться низкий, непрерывный гул — сначала как отдалённый шум, потом всё явственнее. Это был рокот падающей воды. Они приближались к реке, к Чёрному омуту.

Лес начал редеть, уступая место сырым, поросшим осокой берегам. Солнечный свет, пробиваясь сквозь редкие здесь кроны, ложился на землю бледными, дрожащими пятнами. Пение птиц стихло, сменившись назойливым жужжанием мошкары и этим всё нарастающим, гулким рокотом воды.

Яром вернулся к возку, его лицо было напряжённым, глаза внимательно сканировали окружающую чащу. Он больше не улыбался.

— Мельница уже близко, — сказал он, и его голос звучал приглушённо, заглушаемый шумом воды. — Остался последний поворот.

Последний поворот лесной дороги вывел их на поляну. Воздух дрожал, наполняясь низким, беспрерывным гулом. Из чёрной обугленной базальтовой скалы срывался вниз яростный, пенящийся поток. Он падал с высоты, и удар воды о каменную чашу рождал сокрушающий рёв. Брызги холодной водяной пыли долетали до самых деревьев, покрывая всё вокруг мельчайшей, сверкающей на солнце росой. Эта неудержимая сила природы и заставила когда-то поставить здесь мельницу. Здесь не нужно было запрягать волов или лошадей — вечный двигатель, созданный самой землёй, день и ночь крутил гигантское, почерневшее от вековой влаги деревянное колесо, которое вращалось с тяжёлой размеренностью, и его скрип, похожий на стон исполинского существа, вплетался в грохот водопада.

Мельничный амбар, сложенный из толстых, тёмных брёвен, казался игрушкой, которую прилепили к подножию скалы-исполина. К его стенам липли влажные тени, а с крутой, моховой крыши непрерывно стекали ручейки. В двадцати шагах, на более сухом и ровном месте, ютилась жилая изба с крошечными, похожими на бойницы оконцами и низкой, но крепкой дверью. Из кривой глиняной трубы поднималась тонкая, серая струйка дыма — единственный признак жизни в этом оглушённом месте. От избы к амбару вела истоптанная тропа, а дальше, петляя между валунами, уходила в лес более широкая, укатанная колёсами дорога — путь, по которому крестьянские телеги привозили зерно и увозили муку.

— Живые! О, слава Без-Образному! Живые!

Из двери избы выкатился тщедушный, согбенный старичок. Его седые, жидкие волосы торчали в разные стороны, а лицо и поношенная рубаха были густо покрыты слоем белой мучной пыли, отчего он сам казался призраком. Это был мельник, по донесению убитый чудовищем. Он бежал, спотыкаясь о собственные ноги, его глаза, выцветшие от возраста, теперь были дико раскрыты и полны слёз. Он упал перед Богданом, ухватившись за полу его плаща, и прижался к ней лбом.

— Вы… вы от лорда? От Келвана? — он захлёбывался, слова вылетали рваными, горячими клочьями. — Думал… думал, с ума сойду там, в темноте! Думал, так и умру в своей яме, и кости мои мыши обглодают!

Богдан наклонился, сильной рукой поднял старика на ноги, заставил его выпрямиться.

— Дыши. Ты жив. В донесении было сказано — мельник убит.

— Убит! Ох, убит был бы я, как те бедолаги! — Мельник затрясся мелкой дрожью, похожей на озноб. Его пальцы, цепкие и жилистые, не отпускали ткань. — Я в подполе! Знаешь, под избой у меня яма глубокая, там всегда холод. Я там и сидел, когда… когда оно началось. Крик это. Вопль. Короткий, да такой, что кровь в жилах стынет. А потом… — он обернулся, с ужасом глянув на тёмный лес за спиной, — потом рык. Будто из-под земли сама преисподняя гаркнула. Я — свечу, что на полке горела, да в люк! Лестницу за собой выдернул, крышку на место! И сидел… Сидел, пока солнце в щель не ударило. Каждый шорох мне казался — оно тут, рядом, скребётся когтями в дерево…

Пока мельник изливал свой страх, Богдан осматривал местность. Его взгляд, холодный и методичный, переместился от вращающегося колеса к мокрым брёвнам амбара, а затем опустился на землю. На влажном, утоптанном грунте перед дверью лежали два тела.

Это были двое мужчин в кольчугах, надетых на стёганые поддоспешники. Наёмные мечники, которых лорд Келван прислал для охраны. Их простые шлемы с полусферическим навершием лежали неподалёку, будто были сброшены одним резким ударом. Но самое странное — их мечи. Короткие, крепкие клинки оставались в ножнах, прочно пристёгнутыми к широким кожаным портупеям. Пряжки даже не были застёгнуты — ремни висели распахнутыми.

Лиас замер, закрыл глаза на мгновение, сделал глубокий вдох. Потом поправил очки, которые уже начали сползать, взял свою потрёпанную кожаную сумку и двинулся вперёд. Его лицо, обычно подвижное и выразительное, стало маской профессиональной отстранённости.

— Прекрасное начало дня. Не в восторге я от такого осмотра, — пробормотал он, опускаясь на корточки возле первого тела. — На галере лорда Хагена как-то нам пришлось оперировать прямо на окровавленных досках под крики раненых… Привыкнуть нельзя, но научиться работать — можно.

Он осторожно отогнул кольчужное полотно на шее первого воина. Рана заставила его на мгновение замереть. Сбоку, чуть ниже линии челюсти и мочки уха, зияли рваные раны. Кожа и мышцы разорваны, вывернуты наружу, обнажая жутковатый сине-белый отблеск повреждённых позвонков. Запёкшаяся кровь заплела эти входы чёрными, бугристыми корками.

— Горло перегрызено полностью, — тихо констатировал Лиас. Его пальцы, не касаясь размозжённых тканей, замерли в воздухе над шеей одного из тел. — Хрящи, мускулатура, артерии… Огромная сила. И эти отметины… Укус, расположен полукругом. Четыре клыка,. Смерть, должно быть, была… мгновенной. Мозг отключился от шока и кровопотери быстрее, чем он успел понять, что случилось.

Второй воин лежал на спине, раскинув руки, прямо на пороге двери амбара. На его бородатом лице застыло не выражение ужаса, а чистое, почти детское изумление. Его глаза были широко открыты и смотрели в бескрайнее небо над водопадом. Те же рваные раны на шее. Его правая рука была отброшена в сторону, пальцы застыли в полусогнутом положении, в сантиметрах от рукояти меча. Казалось, он только начал движение, чтобы схватить оружие, и оно оборвалось на самой первой микросекунде.

Богдан в это время уже совершал свой обход. Он не смотрел на тела — он читал землю. Его глаза, сузившиеся до щёлочек, обыскивали каждый сантиметр влажного грунта, каждую примятую травинку, каждый крошечный камешек, сдвинутый с места.

— Восстановим картину, — заговорил он громко, ровным, лекторским тоном, не глядя на остальных. — Ночь. Эти двое находятся здесь, на посту. Один, — Богдан указал подбородком на тело у кустов, — испытывает естественную нужду. Отходит сюда, в сторону от света, к этим кустам. Остановился. Он расслаблен. Ничего не предвещает беды.

Богдан медленно прошёл по невидимой линии от тела к густым, тёмным зарослям у кромки леса. Трава здесь была примята. Неглубокие ямы, вырванные клочья травы с корнями, тёмные, запёкшиеся пятна на почве.

— Зверь ждал здесь. В засаде. Наверное подкрался в темноте. И когда цель оказалась в зоне досягаемости… — Богдан сделал резкий, короткий выпад вперёд, имитируя прыжок. — Прыжок. Атака. Вцепился в шею.

Богдан развернулся и прошёл обратно, к двери амбара, к телу второго стража. Его сапог толкнул разбитый, железный фонарь, валявшийся на боку. Стекла были вдребезги, внутри ещё пахло горьким, горелым маслом.

— Второй воин находился здесь. У двери. Возможно, дремал. — Богдан принюхался. Так и есть. В нос ударил сильный запах сивухи и кислого вина. «Расслабились ребята без начальства». — Услышал звук. Не крик — его не было. Хруст. Шум падающего тела. Шорох. Он берёт фонарь, — Богдан показал рукой, как человек поднимает светильник, — выходит, чтобы посмотреть. Видит… или не успевает увидеть? Его атакуют прямо здесь. На пороге. Он не делает ни шага назад, ни шага в сторону. Он замирает. И его убивают точно таким же образом.

Лиас, закончив осмотр второго тела, поднялся. Он вытер руки о пучок сухой травы, лицо его было задумчивым.

— Непонятная картина, — пробормотал Богдан, изучая местность. Он медленно прошёл от одного тела к другому, отмеряя шаги. — Тридцать пять шагов между телами. Света хватило бы, чтобы заметить бегущего зверя. А ведь не заметил?

Он остановился посредине, внимательно изучая примятую траву и тёмные пятна на земле.

— Не заметил, — тихо, но чётко произнёс Богдан, и в его голосе прозвучала холодная уверенность. — Может толком не проснулся?

Богдан медленно опустился на одно колено рядом с отпечатками следов среди травы. Его пальцы осторожно обвели контур одного из следов, даже не касаясь земли.

— Смотрите, — сказал он, и остальные, затаив дыхание, придвинулись ближе. — Форма… вытянутый овал, четыре пальца с отчётливыми вмятинами от когтей. — Он приложил свою ладонь для сравнения. — Это волчий след. Крупного волка. Очень крупного.

— Но таких здесь не водится, — тут же, сдавленно, отозвался Яром. Его голос, всегда такой уверенный, теперь дрогнул. Он присел рядом, его собственные пальцы замерли в сантиметре от земли, не решаясь коснуться. — Я знаю каждый звериный след в этих лесах. Волчий — вот. — Он быстро нарисовал палкой на земле знакомый, куда более скромный контур. — Этот же… — Он обвёл взглядом реальный, гигантский след, и его лицо стало пепельно-серым. — Он втрое больше. Этого не может быть. Таких волков… нет.

— Тенепряд, — тихо прошептал мельник, который всё это время жался позади них, дрожащим комочком. — Говорил же… Говорил! Оно из леса вышло! Не просто зверь…

Огнеза, которая всё это время молча наблюдала, прижав к груди маленький деревянный амулет Гринсы, тихо спросила:

— Значит… Тенепряд — это волк?

— Не знаю, Оги, — покачал головой Богдан, и его взгляд устремился в тёмную чащу за поляной, туда, куда вели следы. — Ещё ничего не знаю.

Следы, огромные и неоспоримые, лежали на влажной земле, словно печать, поставленная природой, выбившейся из всех известных рамок.

— Благодарь, — произнёс Лиас. — Укусы, следы клыков, характер разрывов… Это плотоядное. Но… — Он поднял взгляд на Богдана, и в нём читалось недоумение, смешанное с холодным, научным интересом. — Лазарет. Те люди. У них нет ни единой царапины. Ни следов зубов, ни когтей. Там не хищники орудовали. Там что-то другое. Как совместить одно с другим?

Богдан не ответил сразу. Он стоял, скрестив руки на груди, его взгляд был прикован к тёмному провалу леса, куда вели чудовищные следы. В голове, холодной и ясной, несмотря на усталость, раскладывались факты. Две картины. Одна — здесь, кровавая, звериная, примитивная в своей жестокости. Другая — в каменных стенах обители, тихая, бескровная, непостижимо ужасная в своей противоестественности. Одно существо с двумя лицами? Или два разных врага, выбравших одну и ту же землю для охоты?

— Может, это и есть его истинная сила, — тихо сказала Огнеза. Все повернулись к ней. Девочка не отрывала взгляда от деревянного амулета Гринсы, который крепко сжимала в руке. — Может, Тенепряд умеет быть разным. Иногда — тенью, которая крадёт мысли. Иногда… вот таким. — Она кивнула в сторону тел.

Яром, слушавший молча, резко выпрямился. Его уши, острые и чуткие, уловили то, что ещё не дошло до других. Он повернул голову к лесной дороге, по которой они приехали.

— Кто-то едет, — отрывисто сказал он. — Много лошадей. И повозка.

Через мгновение и остальные услышали — сначала смутный гул, нарастающий под аккомпанемент водопада, затем чёткий топот множества копыт и скрип тяжёлых колёс. Из зелёного туннеля лесной дороги вырвалась кавалькада.

Впереди скакали человек двадцать всадников в кольчугах, со щитами, на которых красовался герб — три спелых колоса на золотом поле. «Тучные Нивы», — вспомнил Богдан. За всадниками, подпрыгивая на каждом ухабе, тащилась массивная крытая повозка, запряжённая парой могучих волов. Возница сорванным голосом кричал:

— Дорогу! Дайте лорду дорогу! Чёртов водопад, оглохнешь!

Повозка, грохоча, вкатилась на поляну и замерла. Дверца распахнулась, и из неё появился лорд Яразин. Он был облачён в дорожный камзол из дорогого бархата, который теперь отчаянно жал ему подмышки и живот. Его лысеющая голова блестела потом, а лицо, обычно бледное, пылало краснотой от быстрой езды и волнения. Очки-нервюры съехали на кончик носа, и он яростно поправил их, окидывая поляну быстрым, беспокойным взглядом.

Его глаза скользнули по Богдану, задержались на Огнезе и Лиасе, проигнорировали дрожащего мельника и наконец, упали на тёмные пятна на земле, на неподвижные фигуры в кольчугах.

— Без-Образный! — вырвалось у него, и он, забыв про одышку, засеменил к телам, отталкивая в сторону собственного оруженосца, пытавшегося его поддержать. — Так и есть! Так и есть! Убиты! Я же говорил! Говорил всем в совете! Пока мы тут заседаем да бумаги перекладываем, эта тварь людей задирает!

Он остановился над первым телом, и его полное лицо исказилось смесью ужаса, торжества и ярости. Он не склонился для детального осмотра, как Лиас. Он тыкал в воздух пухлым пальцем, обращаясь скорее к своим воинам, уже спешивавшимся и мрачным кольцом окружавшим поляну.

— Смотрите! Все смотрите! Горло перегрызено! Зверь! Самый что ни на есть обычный, прожорливый, кровожадный зверь! Никакой там мистики, никаких призраков! Волки! Огромные, одичавшие волки развелись в наших лесах, потому что некому стало охотиться, потому что крестьяне боятся в лес носу высунуть!

Он повернулся к Богдану, и его маленькие, запавшие глаза сверкнули за стёклами очков.

— Ну что, Скиталец? Где твои теории теперь? Где твоё «расследование»? Вон они, твои улики! — Он с силой ткнул ногой (дорогой, но в пыли сапог) в направлении следов. — Следы! Волчьи следы! Каждому ребёнку понятно!

Богдан дождался, пока поток слов иссякнет. Он стоял неподвижно, и его спокойствие на фоне кипящего Яразина казалось ледяной глыбой.

— Следы действительно волчьи, лорд Яразин, — произнёс он ровно. — И укусы напоминают волчьи. С этим не поспоришь.

— Вот! Видишь! — торжествующе воскликнул Яразин, оборачиваясь к своим людям, будто ища их одобрения. — И сам признаёт!

— А люди в лазарете обители, лорд? — мягко спросил Богдан. — Те, у кого нет ни царапины? Чьи разумы превратились в пустые скорлупы? Их тоже волки покусали?

Яразин замер. Его рот, уже открытый для новой тирады, закрылся. Он покраснел ещё сильнее, и капли пота выступили на его лбу. Он нервно снял очки, протёр их краем плаща, снова нацепил.