Котиков придумал Бог

В ответ белки на скале, где жил царь зверей, плавиковой кислотой за неделю вытравили надпись, ставшую впоследствии крылатой:

«Лучший способ борьбы со свободой слова – набитые рты подданных».

Белок однажды спросили, почему они так часто спорят между собой, тогда как между обезьянами всегда царит согласие.

– Всё дело в том, – ответила одна из аристократок, – что у глупых мысли всегда сходятся, а у умных – нет.

Поев мухомора, Павиан завел с зеркалом светскую беседу:

– Видите ли, коллега, лишь стоит дать подданным свобод, как они тотчас захотят равенства и братства. А там не успеешь оглянуться, как чернь отнимет у вас всё остальное.

Помявшись, он добавил:

– Так, к чему это я? Пчёлы! Нас спасут только пчёлы. Осталось лишь придумать, как сделать так, чтобы они жалили кого надо, а не как сейчас. Например, белок. Давно уже пора устроить им молчание ягнят в тряпочку. Эх, власть – тяжёлое бремя, которое легче нести лишь в одиночку!

Однажды у белок спросили, почему они не желают устроить революцию, коль скоро они недолюбливают Павиана?

– Все революционеры – бандиты и террористы, а чумой холеру не вылечить, знаете ли, – мудро заметили белки.

«В лесу две беды – обезьяны и их количество», – любили говорить белки.

Павиан собрал обезьян и приказал выяснить, что о нём думают подданные. Обезьяны же, не будь дурами, в свою очередь собрали овец и баранов, произвели опрос общественного блеяния и бодро отчитались о стопроцентной лояльности вожаку.

Глядя на выходки царя зверей, белки заметили:

– Если звери эмигрируют из леса в результате такой блестящей политики, Павиан рискует стать царём одних лишь обезьян.

Однажды Павиан провозгласил в лесу свободу слова. Белки, хоть и знали это слово, тем не менее, произносить его вслух не стали, потому что были очень воспитанными.

Однажды обезьяна, избранная представлять царскую власть у зверей, навестила беличий аристократический клуб и поинтересовалась, почему те, подобно прочим, не восхваляют всенародную избранницу, ведь она видит в этом проявление неуважения к высшей власти.

– Не подразумевая никакого неуважения, мы просто копим добрые слова на хорошую эпитафию, – ответила за всех белка-поэтесса. – Поверь, эту поэму будут разучивать наизусть.

Недовольная обезьяна, выйдя от белок, с горечью произнесла:

– Старая аристократия – это белая кость в горле общества.

Глядя, как лемминги жалко копошатся среди корней деревьев, выискивая жуков, Павиан воскликнул:

– Моё величие только такими ничтожествами и уравновешивается!

На это белки заметили:

– Большие дела творятся трудами маленьких зверей, а меньшинство ничтожеств оказывается иногда подавляющим.

По заданию свыше обезьяна, представляющая интересы Павиана, посетила белок, чтобы предложить им карьерный рост в обмен на лояльность.

– Чем мельче зверь, тем крупнее его амбиции, мы же ни на что не претендуем, – сказали белки.

– Белка, конечно, – звучит гордо, но обезьяна – перспективно, – обиделась сановная обезьяна.

Павиан провёл ревизию съестных запасов и пришёл к выводу, что в лесу кто-то ворует. Создав верховный обезьяний суд, он объявил, что всякого лесного жителя ждут весы правосудия, и горе тому, кто, будучи взвешенным, будет найден лёгким!

Поразмыслив, белки изрекли:

– Коль скоро созданы весы правосудия, стало быть, у них имеются в наличии и соответствующие продавцы.

– Чем беднее зверь, тем свободнее он от реализации излишних потребностей, – однажды провозгласил Павиан и повысил налоги.

В ответ белка-живописец нарисовала шестнадцать плакатов «Да здравствует Павиан – самый заботливый из всех правителей!», и аристократки стали ходить с ними по лесу, громко славя царя зверей.

Павиан сразу понял, что белки замыслили неладное и, пытаясь разгадать их план, повредился рассудком.

Поддавшись панике, Павиан назначил одну из обезьян своей помощницей по делам белок. Надев маску дружелюбия, уполномоченная нанесла визит в одиозный клуб для укрепления взаимопонимания.

– Бал-бал-бал-бал, – приветствовали аристократки чиновницу, – бол-бол-бол-бол.

Обезьяна почесала голову задней лапой.

– Лок! Вок! Мок! Рок! – продолжали белки. – Лук! Лак! Лик! Лек!

«Дичь какая-то», – решила обезьяна и ушла ни с чем.

«Сложная это штука – взаимопонимание», – подумали оппозиционерки и продолжили заседание.

Павиану надоело читать свои мысли, и он решил научиться читать чужие. Для этого он уселся напротив одной из обезьян и стал молча смотреть ей в глаза. Обезьяна занервничала и начала чесаться, а глаза её забегали.

«Замышляет против меня», – понял царь зверей и бросился на неё.

Несчастная пустилась наутёк с жалобными криками. Остальные обезьяны поняли, что дело – дрянь, собрались и покинули лес.

– Так проходит слава мирская, – глубокомысленно заметили белки, глядя на нечаянное представление сквозь бокалы с виски.

А Павиан забрался в своё жилище и заперся там, поскольку ему открылись злые помыслы своих бывших подданных.

Когда стало ясно, что Павиан недееспособен, лесные обитатели собрались, чтобы обсудить, кто будет новым правителем. Много копий было сломано, пока не вмешались белки.

– Пусть царём станет тот, кто займет жилище Павиана, – предложили они.

– Я на скалу не влезу, – возразил Крокодил.

– Замечательно! – откликнулись аристократки.

Львы, волки, медведи и прочие могучие звери также отказались лезть на скалу. Птицы, горные козлы и некоторые зверушки могли, но тут вперёд вышли лемминги и робко заметили:

– Но ведь Павиан кусается.

– Именно! – радостно воскликнули белки. – В этом-то и вся соль!

Посовещавшись, лесные граждане решили, что как-нибудь обойдутся вообще без царей.

– А как же Павиан? – спросил Барсук.

– Пусть считает себя царём сколько влезет, а то жалко его как-то, – ответили оппозиционерки.

Бывший царь зверей вышел из своего жилища на обзорную площадку и сразу стал центром внимания свободных обитателей леса.

– Я вас всех насквозь вижу, – неуверенно сказал Павиан.

Кто-то рассмеялся, и старый обезьян вздрогнул.

– А ты, Ваше Величество, спустись вниз и выведи нас на чистую воду, – смело предложили львы.

Павиан часто заморгал, потом вдруг распрямился. Его взор на какое-то мгновение приобрёл осмысленность.

– А я смотрю, внутри даже самого благородного зверя, всё же, прячется гнилой человечишко, – горько изрёк он и зашёл назад.

Белка-поэтесса задумала написать роман в двух частях. С месяц она продумывала сюжетные повороты и разрабатывала развитие персонажей. Затем аристократка взялась за перо, но, так и не написав ни одной строчки, отказалась от затеи.

– Отчего ты не стала писать? – спросили её подруги.

– Внезапно мне стало жаль детишек, которых потом заставят проходить мой роман в школе, – ответила сердобольная белка.

Как-то раз шестнадцать одиозных белок заметили тенденцию лесных жителей потешаться над умалишённым Павианом. Поймав львов за бросанием грязи в его хижину, аристократки укоризненно посмотрели на них и сказали:

– Невозможно изгнать из себя шакалов, потешаясь над мёртвым львом.

Львы крепко задумались, пытаясь понять, оскорбили их или нет.

– Кто обидит бывшего царя, будет иметь дело с нами, – пригрозили белки и с того дня объявили себя, ко всеобщему недоумению, гвардейцами Павиана.

Однажды лемминги стали носить шапочки из фольги. Белки не преминули спросить их о назначении этой передовой технологии, на что получили ответ, что они-де, опасаются дистанционного воздействия на мозг, а так он не виден для злоумышленников.

– Сам мозг, само собой, не виден, но вот его отсутствие будет заметно и без шапочек, – заметили аристократки.

В штаб Шестнадцати заявились бараны и выразили обеспокоенность тем фактом, что волки стали наряжаться в овечьи шкуры.

– Это, несомненно, обескураживает, – подумав, ответили белки. – Теперь берегитесь, как бы они не начали рядиться пастухами.

К белкам пришла делегация зверей и пеняла им на бездействие. По мнению лесных обитателей участницы одиозного клуба должны были не только курить сигары и пить виски, но и формировать гражданскую позицию, участвовать в политической жизни, заниматься социальными вопросами и многими другими общественно-значимыми делами. Белка-поэтесса выдохнула дым красивыми колечками и предложила:

– А давайте мы Медоеда в лес вернём, чтоб не так скучно было.

Звери почесали головы и удалились. И больше они к белкам не приставали, вернувшись каждый к своему прежнему занятию.

***

Раб Божий Акакий бесил всех женщин, с которыми жил. Спустя год после последнего расставания, он заскучал от одиночества и принял решение нести подвиг юродства. Не на работе, конечно, а в храме. Вернее, в женском монастыре. Сперва Акакий хотел симулировать синдром Туретта, но побоялся быть изгнанным на паперть. Решение подменять матерную брань эвфемизмами пришло как-то само собой. Он подкрадывался во время службы к монахиням помоложе и выкрикивал разные подозрительные слова. Монахини краснели и усиленно молились за несчастного. Духовенство морщилось, но связываться с болящим не желало. А игуменья Акулина не могла определиться, что выбрать: благочиние на службах или возросшую популярность монастыря в связи с собственным юродивым.

Так продолжалось до тех пор, пока в обитель не прибыл отбывать месячное наказание некий протопоп по прозвищу отец Пью. В этот раз наказан он был за то, что по пьяни подрался со своим настоятелем. Заступив в череду, он сейчас совершал каждение на «Господи воззвах», задыхаясь от дешёвого ладана сорта «Смерть попам».

Акакий подкрался к нему сзади и выкрикнул одну из своих любимых фраз.

Отец Пью замер, не веря своим ушам и медленно повернулся к юродствующему, попутно бросив взгляд на умилённых прихожан и монахинь. Оценив нездоровье обстановки, отец Пью вопросительно хмыкнул.

Акакий привстал на цыпочки, заискивающе глянул в опухшее лицо священника, захлопал руками по бёдрам и торжественно провозгласил ещё один крайне сомнительный перл.

Отец Пью переложил кадило в левую руку, взял Акакия за грудки и сухо осведомился:

– Ты чё, ***, совсем того?

Раздался глухой звук падения молодого монашеского тела в обморок. Акакий судорожно вдохнул и мелко-мелко заморгал.

– Какая ещё щука? Я, ***, тебе покажу щуку! Ещё раз услышу, звездану кадилом! – убедительно добавил отец Пью.

После этих слов ещё две монахини потеряли сознание. Протопопу продлили наказание ещё на две недели, зато Акакий с того дня перестал юродствовать.

Одного физика остановил оборотень в погонах за разворот на перекрестке, где был запрещён поворот налево.

– Разворот – это два левых поворота! – строго изрёк поборник зла.

– Да Вы, батенька, никак, адепт идеи временно-пространственной дискретности? – изумился учёный.

– Чего? – не понял адепт идеи отбора денег у водителей.

– Согласно Вашей логике, движение прямо – это четыре левых поворота, друг мой, – констатировал завлаб.

– Как это? – попытался сообразить жезлоносный атомист.

Тяжело вздохнув, физик расквантовал собеседника на корпускулы и поехал дальше.

Когда Анна впервые появилась в Одигитриевском храме, у отца Никифора сразу как-то ёкнуло сердце. И вовсе не только потому, что она была яркой красавицей. Этого добра на Руси никогда не переводилось. Просто что-то в ней настораживало опытного пастыря, но вот, что именно – он никак не мог сформулировать.

Она улыбалась. Искренне, часто и легко. Улыбка без особых причин – явление нередкое среди болящих восторженных неофиток. Таких отец настоятель вычислял с полувзгляда. Их можно было ставить на любые послушания кроме помощи батюшке на дому, конечно же. Этот вид церковно-приходской эксплуатации требовал чёткого соблюдения возрастного ценза: 60+. А несоблюдение было чревато разными проблемами.

Анне было 35, но выглядела она лет на десять моложе. Стройная, одета неброско, но со вкусом, даже с неким изяществом. Не замужем, без детей, но держалась с куда большим достоинством и спокойствием, нежели сама матушка Пелагия – многодетная попадья благочинного. Анна не умела смотреть на мужчин оценивающе, словно Катерина Тихомирова на Гошу, она вовсе не желала найти себе пару и даже не пыталась чем-либо занять себя на приходе – зеленоглазая прелестница просто раз в неделю приходила помолиться и причаститься. Она всегда стояла в сторонке, но где бы ни встала, именно туда как-то сам по себе и перемещался центр храма. Даже юные пономари глазели на Анну, раскрыв рты.

Бабушки первое время пытались найти, как докопаться до новой прихожанки: а ну как чего-то не знает, не соблюдает. Но, приехавшая из отдалённого уголка нашей необъятной Родины, молодая женщина вела себя безупречно с точки зрения любой из бабуль. Ни одеждой, ни поступком, ни веждома помаванием Анна так и не подала никакого повода обвинить её в чём бы то ни было.

Тем не менее, отец Никифор сразу понял, что с ней что-то неладное. Её исповеди не запоминались, поскольку не содержали абсолютно ничего интересного. Ни тебе блудных помыслов или нарушений поста, ни пакостных родственников или сослуживцев, никаких жалоб или недоумённых вопросов. Максимум, рассеянность на молитве. Даже поймать на ереси её так и не удалось. А ведь он – бывший преподаватель догматического богословия, у которого никто никогда не получал оценки выше тройки.

А ещё Анна абсолютно спокойно реагировала на персону отца Никифора, статного блондина с внешностью конунга Рагнара. А это уж точно было ненормально, поскольку батюшка был звездой православного Ингосграма, да и молитву имел крепкую, действенную.

Однажды во время чтения кафизм отец Никифор наблюдал за Анной сквозь дырочку в массивных Царских вратах, и вдруг его осенило: независимость! Сформулировалось, наконец. Вот он – корень зла! Эта женщина вела себя так, словно ей ни от кого ничего не было нужно. Ну вот, просто совсем. Ни одобрения от человеков, ни чего-нибудь от Бога. Она никогда ничего не просила – только благодарила и непрестанно радовалась жизни.

Как будто у неё уже всё было: здоровье, счастье, успех, деньги, всеобщее уважение, одобрение и любовь. Более того, она как будто не переживала, как пройдет для нее Страшный Суд. Казалось, этот вопрос был уже решён положительно и озвучен ей заранее.

Страшная догадка коснулась ума отца настоятеля, и он, повинуясь внезапному наитию, выбежал из алтаря и резким движением дёрнул Анну за волосы, срывая с неё не парик, не маску – фальшивую человеческую кожу.

Так и есть – пред честным православным народом стояло, ранее притворявшееся человеком, ужасное инопланетное существо, от неожиданности коалесцирующее субзёрнами хромосфер всех своих подчелюстных ложноножек.

Один ученик спросил учителя:

– Мой сосед утверждает, что спит с чужими жёнами и чувствует себя прекрасно. Почему так?

Другой ученик возразил ему:

– Я вот, вообще не сплю ни с кем и тоже прекрасно себя чувствую.

Тут вмешался третий ученик и сказал:

– Я читал про человека, который спал только со своими жёнами. Кажется, он тоже чувствовал себя прекрасно.

Учитель на это ответил:

– Что тут скажешь? Человеку свойственно чувство прекрасного.

И все подивились мудрости учителя.

Воспитанием семинаристов занимались два суровых клирика, которые самоотверженно свидетельствовали о недопустимости курения для будущих пастырей. Семинаристы же не очень верили священнику и дьякону, поскольку доподлинно знали, что воспитатели курят сами, тщетно надеясь на несбыточность немецкой поговорки о знающей свинье, да на русских-то просторах. Поэтому курить мальчишки бегали за стены духовной школы. Где их, само собой, видели прогуливающиеся граждане.

Точку в этой истории поставил отец проректор в виде курительной урны в беседке на территории семинарии:

– Курите тут. А кого поймаю за оградой – отчислю.

В компании проректора семинаристам дымить было не комильфо, поэтому те, кто побогаче, ходили в ближайшую кальянную, а тем, кто победнее, пришлось завязать с этим делом аж до самой хиротонии.

В одну обитель поступил бывалый послушник. Его маршрут хождения по монастырям давал фору всем миссионерским путешествиям апостола Павла. Поэтому послушник доподлинно знал, где монашеский устав такой же, но с перламутровыми пуговицами. О том, как всё прекрасно устроено в иных обителях, он непрестанно рассказывал настоятелю и братии.

По всему выходило, что все настоящие монахи собрались в каких-то других монастырях, а тут остались сплошь подонки общества.

– От них же первый есмь аз, – с арамисовым выражением лица смиренно добавлял тот послушник.

В конце концов монахи напоили послушника хорошим коньяком, выслушав упрёки, что он-де пахнет клопами. А когда тот уснул, отнесли его к речке, уложили в лодку и хотели уже оттолкнуть от берега, как вдруг услышали сзади властное покашливание.

То был отец Тигрий, настоятель.

– Вы что творите, ироды? – сурово спросил он.

Братья потупили взоры и засопели.

– Вы христиане или где? – продолжил игумен. – Да за него на Голгофе кровь лилась! Думаешь, твоя?

Монах, к которому был обращён последний вопрос, замотал головой.

– Или, может быть, твоя, нет? – заглянул настоятель в глаза другого брата. Тот вместо ответа бухнулся в ноги игумену.

– Человек покидает нашу чёртову обитель навсегда, а вы ему еды в дорогу не собрали? Позорище!

Двое монахов со всех ног бросились в трапезную и принесли всякой снеди. Разложили вокруг спящего послушника и вопросительно взглянули на настоятеля. Тот кивнул.

Легкий ветерок разглаживал прибрежный камыш, лунный луч скользил по воде далеко-далёко. Лодка, покачиваясь на белёсых волнах, медленно удалялась от берега, а отец Тигрий благословлял её вослед, утирая скупую мужскую слезу.

Отец Пью, выйдя на проповедь, сказал:

«Господь являет чудо богатого улова апостолам. А их лодки чуть было не утонули от количества рыбы. И ведь это апостолы, а не абы кто.

Пойду ли просить у царя золота с ветхим мешком?

Порвётся, точно порвётся по дороге домой. Просыплется богатство на радость бродягам. Приду домой, и вот, нечем оплатить за коммуналку.

Тогда вымолю должность себе поважнее. Даст царь и это, не оскудевает щедрость его. Вот только навыки мои – рыбацкие. Казну считать не обучен, нежные нервы в дворцовых интригах не закалены, не готов я, нет. Раскусят меня, обведут вокруг пальца, должности лишат, а то и жизни.

Чего бы ни просил я себе у Царя царей, всё потребует подготовки и совершенствования. Не потому ли, порой, Он как будто не слышит некоторых моих просьб? Знает, что утонет ветхая лодка моя вместе со мной?

Пойду, сошью себе новый мешок, покрепче старого. Мышцы тоже неплохо было бы подкачать. Золото – металл вовсе не из лёгких. Многие надорвались. Аминь».

Прихожане покачали головами и сказали:

– Видимо, лишнего вчера употребил батюшка.

А игуменья Акулина обрадовалась и пошла менять сейф с деньгами на новый – покрепче.

Один совестливый дядька был избран депутатом. Пришёл он на работу, а там все спят, да в тетрис играют. Смутился дядька и начал готовиться к заседаниям. Ну, там, информацию всякую читать в интернете о ситуации в стране, аналитику заказывать у экспертов.

Захватило его это занятие, и стал он регулярно микрофон требовать. Выступать чтоб с критикой и предложениями. Ему дали. Потом даже тот микрофон включать стали, потому как говорил совестливый дядька занимательно, складно, а главное – подолгу. И ведь всё по делу.

Так его потом и прозвали – Птица Говорун. Хороший такой дядька был, совестливый.

Один добрый пастырь в порыве любви к людям освятил на Богоявление за мзду целый плавательный бассейн.

– Во Иорда-ане, – пел он, погрузив в воду крест, а у самого по густой бороде текли слёзы умиления.

А на епархиальном собрании он обличил подлого собрата, который вероломно вовлёк студентов в изготовление плюшевых свинок. Всё бы ничего, но по китайскому календарю был год свиньи. А потом этих свинок раздавали детям в больницах, подрывая устои Православия.

– Как же так, Владыка? – задыхаясь от любви к деткам и студенческой молодежи, рыдал вещий поп.

Свинский собрат подвергся публичному порицанию, ибо следить за китайским календарём всякого пресвитера обязывает православная совесть.

А на следующий год любвеобильного пастыря все зачем-то поздравляли с годом крысы. Вот ведь какая страшная зараза проникла в нашу Церковь!

Услыхав о Вифлеемском огне, ученики вопросили о нём учителя. Тот долго молчал, притворяясь спящим, затем, всё же, открыл глаза и сказал:

– Не хотел говорить вам о том раньше времени, но есть особые элементы века сего: Вифлеемский огонь, Мёртвая вода и Акелдамская земля. Элемент же воздуха скрытым пока остаётся от человеческого ума, и его временно заменяют Иерихонская медь и Гергесинское сало. Только тс-с!

И приложил палец к губам.

Один состоятельный человек заболел и пригласил к себе домой пресвитеров церковных, дабы они его пособоровали. Собрались пресвитеры, глядь – а их целых восемь. А чтений апостольских семь. И евангельских тоже семь. И молитв разных тоже семь. Что делать?

Восьмой пресвитер был человеком не то, чтобы неглупым, но сообразительным, и предложил следующее: он читает на выбор какое-нибудь апостольское зачало, потом случайное евангельское.

– А молитву сам придумаешь? – дружелюбно поинтересовался первый пресвитер.

– Почему бы и нет? – не растерялся восьмой, – Те молитвы, что часто рассылают циркулярами, тоже не святые отцы писали, знаете ли.

– А помазывать маслом надо же семь раз, – воспротивился третий.

– Сакральное число, – закивал седьмой.

– Восемь – тоже хорошее число, – заупрямился восьмой.

Посовещались семеро и просто вытолкали его взашей. Чтоб не умничал и не портил священное число своей неуместной восьмёркой.

Отцу Тигрию сообщили, что новоначальный монах странно себя ведёт в собственной келье. Братья затруднялись в формулировках, но были явно смущены.

Не в правилах настоятеля было подслушивать, тем не менее, он, встав у двери, напряг свой слух.

– Господи, слава Тебе за красоту фрактальной геометрии, за свечение азота и кислорода в полярном сиянии, за биолюминисценцию и пустынные миражи, за коронные разряды огней святого Эльма и пение колец Сатурна, за гейзеры и водопады, текущие вверх, за Глаз Сахары и Шоколадные холмы, за китов, пингвинов и бессмертную медузу. Спаси, Господи, и помилуй раба Твоего Александра Пушкина за его стихи, помяни и всех славных поэтов и писателей, что умягчили сотни тысяч сердец человеческих.

– И раба Твоего Гервасия Псальмова упокой, Христе Боже, – прошептал игумен, кандидат филологических наук, уже стоя на коленях под дверью кельи.

– Помяни, Господи, рабов Твоих Марка Нопфлера за его гитарное мастерство, боголюбивого Иоанна Златоуста Моцарта за его музыку вкупе с Бахом, Бетховеном и Вивальди, священником латинским…

Потихоньку встав с колен, отец настоятель перекрестился и на цыпочках удалился восвояси, задумавшись о тех вопросах, что стоило не забыть спросить у Бога при встрече.

С утра в алтаре происходила какая-то сумятица. Из благочиния прислали высочайший циркуляр и стопку бумаг. Запыхавшийся настоятель объявил, что всем должно подписать петицию. Дьякон метнулся устанавливать на амвоне складной аналой с высочайшим текстом. Мальчишки-пономари отправились к старосте за пластиковым тазиком с шоколадками – раздавать прихожанам за подписание. Отцу Пью подумалось, что это – излишняя трата, поскольку было понятно, что и так подпишут. Приоткрыв дверь дьяконских врат, он впустил в святая святых ручейки речей:

– Батюшку-то нашего златоуста сатаной назвал!

– Это которого по Спасу показывают?

– Его, родненького.

– Как не стыдно?!

– И отца Мизогиния, и отца Логорея – и в хвост и в гриву пропесочил ни за что.

Через пять минут протопоп был в курсе всех треволнений. Матушке Акулине был вменён в грех её собственный портрет, вывешенный в монастырской трапезной в ряду преподобных отцов. Депутату Клептоманову было отказано в визите на званый ужин. Владыка Мизантропий получил выволочку за то, что в гневе пробил своему протодьякону ногу посохом. Ну, не убил же. Досталось, по большому счету, всем уважаемым людям.

Вскоре настоятель вышел на амвон и зачитал текст петиции, которую всякий, кому не безразлична судьба Отечества и Церкви, обязан был подписать. По всему выходило, что Христос должен был быть распят. После настоятеля слово взял казачий атаман Дисфориев, особенно возмущённый отказом Христа благословить бить Его же собственных врагов.