Записки переселенца. Часть первая

Саша тут же вышел в спальню и через минуту вернулся с плотным пакетом. Он выложил на журнальный столик деньги. Двести тысяч рублей, несколько аккуратных пачек, перетянутых резинками. Сверху лежали новенькие фиолетовые пятитысячные банкноты образца 1993 года, снизу - старые советские "сотки".

Толя профессиональным, молниеносным движением перебрал рубли, шурша банкнотами. Его калькулятор снова пискнул.

- Так. Тут всё ровно, двести штук, - буркнул "меняла". - По курсу штука сто к одному получается сто восемьдесят баксов. Ну, еще пару сотен сдачи вам торчу. Спишем за услуги, идет?

Виктор Генрихович в ответ молча кивнул. Толян забрал рубли, перепроверил "сотки" на свет от люстры, убрал в "дипломат", затем вытащил пять хрустящих банкнот - одну стодолларовую и четыре двадцатидолларовые. Разложил веером на столе. Виктор Генрихович достал из внутреннего кармана пиджака свой кожаный портмоне и отсчитал ровно девять зеленых стодолларовых купюр. Положив доллары на стол, придвинув к ним стодолларовую бумажку, полученную от Толяна. Это была плата за билеты. Виктор Генрихович положил восемьдесят долларов в портмоне и убрал в карман. Рядом с купюрами положил четыре загранпаспорта. Толян сгреб доллары и паспорта в свой "дипломат" и щелкнул замками. Повернулся к хранившему молчание Николаю:

- Дядь Коль, паспорта и баксы я забрал. Завтра в это же время привезу билеты и паспорта. Семнадцатого вылет. Вопросы есть?

Мужчины покачали головами. Толян поднялся с кресла и, не прощаясь, вразвалку направился в прихожую. Николай вышел проводить его до двери. а Виктор Генрихович и Саша остались сидеть у стола. Помимо полутора тысяч долларов у них осталось сто восемьдесят долларов - все деньги от их надела и части родительского выходного пособия. В гостиную вернулся Николай, прошел к дивану, сел:

- Витя, мой совет тебе как другу - из квартиры ни шагу. Ты Толяна видел? Таких, как он половина города. Меня-то тут каждая собака знает, а вы люди новые, пришлые. Никаких прогулок, особенно по вечерам. Саша, это и тебя с Леной касается. Могут ограбить, изнасиловать, даже убить за пятихатку. Не хватало еще нажить себе проблем перед самым вылетом. Вы меня поняли?

Саша удрученно кивнул головой. Квартира Николая на неделю фактически стала их тюрьмой со всеми удобствами. Николай, покосившись на Сашу, продолжил:

- Ну, мужики, мне на смену пора, так что хозяйничайте без меня. Продукты в холодильнике и на полках в кухне. Найдете. Если Эмма будет что-то готовить, пусть и обо мне не забывает. А, Вить?

Виктор Генрихович за весь вечер улыбнулся:

- О чем разговор, Коль. Пока Эмма здесь, хоть побалует тебя нормальной, человеческой едой. Да, кстати, мы можем от тебя позвонить в Германию?

- Можете, только через коммутатор. Я попросил на станции отключить мой номер от восьмерки. Надоело уже чужие счета оплачивать. Если что, номер моего телефона ты знаешь. О деньгах за переговоры не беспокойся, я сам заплачу. Ну, все, бывайте.

Николай встал, крепко сжал руку Виктору Генриховичу, легонько похлопал Сашу по плечу и, забрав из прихожей ключи от машины, хлопнул дверью. Они остались одни в чужой квартире. Из спальни вышли Лена и Эмма Фридриховна:

- Пап, может хоть телевизор посмотрим?

- Смотрите, дочка. А я пока вздремну на диване. Устал я за сегодня очень.

На следующий день, приготовив обед из продуктов, оставленных Николаем, Эмма Фридриховна села у телефона в прихожей и никак не решалась позвонить на междугородку. Листок с цифрами, который Анна написала на обороте последнего письма, был измят и истерт на сгибах. Она глубоко вдохнула и набрала ноль семь:

- Омск, междугородная, пятая.

- Девушка, мне нужно позвонить в Германию.

- Переключаю, ожидайте

После пяти минут тишины и коротких гудков "занято" в трубке, наконец, зашуршало, и усталый женский голос сердито произнес:

- Омск, международная. Сообщите город и номер абонента.

Эмма Фридриховна, волнуясь, продиктовала:

- Германия, Ганновер. Код сорок девять, пять один один... Номер абонента шесть восемь... Вызывает Эмма Риммер. Если можно, пожалуйста, на ближайшее время.

Телефонистка сухо ответила:

- Все линии на Германию перегружены. Ожидайте от трех до восьми часов. Сейчас положите трубку, вам позвонят.

Ожидание растянулось почти до восьми вечера. Уже вернулся со смены Николай, Толян привез билеты и паспорта, а звонка с международной все не было. Вся семья сидела как на иголках. Саша то и дело выходил на небольшой балкончик, покурить вместе с отцом и Николаем. Лена и Эмма Фридриховна сидели в гостиной на диване, не сводя глаз от телефонного аппарата в коридоре. Любой случайный параллельный звонок мог сбросить их из международной очереди. Без четверти восемь вечера телефон внезапно взорвался требовательным, длинным звонком. Эмма Фридриховна на негнущихся ногах подошла к телефону и сняла трубку. Виктор Генрихович, услышав с балкона телефонный звонок, бросил недокуренную сигарету и вошел в гостиную. Саша следом за ним.

- Алло! Я слушаю!

В трубке щелкнуло, глухо зашипело, и далекий голос омской телефонистки, пробиваясь сквозь помехи, произнес:

- Эмма Риммер? Ганновер на проводе. Соединяю. Говорите.

Тут же в трубке раздалась целая серия щелчков, какой-то гул , и сквозь эту какофонию звуков пробился тонкий, прерывистый, но отчетливый голос Анны:

- Халлё!.. Халлё! Эмма! Эмма, бист ду дас?! Ихь ферштее дихь шлехьт!

Эмма Фридриховна прижимала трубку к уху дрожащими от волнения пальцами. Из-за шумов и треска на линии она почти кричала:

- Анна! Анна! И бишь Эмма! Грюшь ди! И хёр ди, Анна. Лош амоль, мир зэнт эм Омск, бам Коля, эм фрайнт вом майн ма...

О, майн Гот! - Голос Анны то становился высоким, то низким, уходя в шуршание помех. - Эндлихь! Вас ист мит ден виза? Вас ист мит ден тикетс? Хабт ир зи бекоммен?

- Аллес ам плецьле! Д’пэсс мит дэ виза унт д’карта хэн мир ин дэ хэнт! Мир флигэт цу дир! - Эмма Фридриховна обернулся к Лене и ее дрожащие губы чуть тронула улыбка. - Мир флигэт ам зипцэта август мит дэ Аэрофлот! Анна, шрайп уф: ам зипцэта август, дэр флук на Ганновэр!

- Ам зибцентен? Вундербар! - Анна на том конце провода явно засуетилась, в трубке послышался шелест бумаги. - Эмма, хёр маль цу! Ихь комме цум флюгхафен! Ихь верде ауф ойх ин дер анкунфтсхалле вартен! Эмма, вифиль коффэр хабт ир? Райхт дер плац им ауто?

- Мир хэн вир коффэр. Коммш ду зэльбэр?

Линия вдруг сильно затрещала, голос Анны превратился сначала в какое-то бульканье, потом в неразборчивое бормотание. Эмма Фридриховна сильней сжала трубку и в сердцах закричала:

- Анна, Алло! И хёр ди нэт! Сэгс амоль нохмаль!

Внезапно через помехи снова пробился голос Анны:

- Ихь комме зэльбст! Мах дир кайне зорген, вир криген аллес унтэр! Дас вихьтихьстэ ист - комт дурьхь дэн цоль! Декларирт ди вэрунк, немт нихьт юберфлюссигэс одэр алтэс мит! Эмма, хёрст ду михь?

В этот момент в разговор бесцеремонно вклинился строгий голос омской телефонистки:

- Женщина, Ваши три минуты истекли! Закругляйтесь, линию надо освободить. На Германию очередь!

- Аллес, Анна, мир зэнт трэннт! Ам зипцэта август на Ганновэр! Уф видэрсэ! - успела крикнуть в трубку Эмма Фридриховна.

- Бис бальд, Эмма! Ихь варте ауф ойх! Ауф Видерзеен! - Голос Анны внезапно оборвался короткими, частыми гудками отбоя.

Эмма Фридриховна медленно опустил трубку на рычаг. В гостиной и прихожей стояла тишина. Она медленно потерла виски, потом прижала руки к груди. Саша, стоявший в дверях прихожей со сложенными на груди руками, осторожно спросил мать:

- Мам, что она сказала?

Эмма Фридриховна посмотрела на сына счастливыми глазами:

- Она будет ждать нас, сынок. Семнадцатого.

Виктор Генрихович подошел к жене, обнял ее за плечи и улыбнулся:

- Ну вот и все, Эмма. Теперь у нас назад дороги нет.

Всю ночь никто не спал. В половине пятого утра, семнадцатого, перед тем, как ехать в аэропорт, Николай еще раз проинструктировал Виктора Генриховича:

- Вить, вы сейчас полетите в Оренбург, там открыли международный аэропорт.. Уже год оттуда летают за границу... И Вить... Будьте осторожны на таможне... Не вступайте в споры, лучше дать "на лапу". Поверь старому другу, так будет быстрее и проще. И вот еще что. Баксы лучше разделите сейчас. Толян сказал, что разрешено вывозить не более пятисот. Сколько у вас осталось?

Виктор Генрихович вытащил портмоне, пересчитал купюры:

- Тысяча шестьсот восемьдесят... Если на четверых разделить, получится по четыреста двадцать на каждого.

- Тогда дели сейчас... Так хоть что-то сможете вывезти.

В аэропорт приехали к пяти утра. В здании аэропорта стояла непривычная для такого раннего часа толчея: узлы, чемоданы, старики с мрачными лицами, плачущие дети, цеплявшиеся матерей. Прощаясь, Николай обнял Виктора Генриховича, ничего не сказал, только махнул рукой и отвернулся. Саша крепко пожал Николаю руку и вдруг понял, что не может подобрать ни одного слова. Эмма Фридриховна и Лена простились с Николаем по-своему, по-женски: поцеловав его на прощание в щеку. Риммеры двинулись к стойке регистрации билетов и сдачи багажа. Николай провожал их взглядом до тех пор, пока вся семья не скрылась в длинном коридоре аэровокзала, ведущем в зал ожидания местного сообщения. Потом он вышел из здания аэропорта, дошел до своей припаркованной "копейке", остановился, достал сигарету, облокотился о капот и долго задумчиво курил, смотря на все еще серое утреннее небо.

Настоящий ад для Риммеров начался уже в Оренбурге после приземления. После посадки Ту-154, на котором они летели, лайнер отрулил на дальнюю стоянку (для дозаправки и технического контроля, как объявила бортпроводница в салоне). Пассажиры шумно спускались по трапу, где их уже ожидали "Икарусы". Риммеры спускались вместе со всеми, поглядывая на стоящее поодаль здание аэровокзала. "Икарус" подъехал к старому павильону выдачи багажа, точнее к наспех отгороженной части этого павильона. Толпа пассажиров ринулась к старой, грохочущей ленте транспортера. На ней медленно кружились сваленные как попало чемоданы, огромные сумки китайского производства, баулы, рюкзаки. Вокруг ленты стоял крик, как на птичьем базаре. Люди толкались, стараясь пробиться к своим вещам или просто сверить багажные бирки со своими чемоданами. Оставив Эмму Фридриховну с Леной в стороне от толпы, Виктор Генрихович и Саша ринулись в самую гущу, работая локтями как таранами. Примерно через час, красные от злости и мокрые от пота, они тащили четыре чемодана к стоящим поодаль Эмме Фридриховне и Лене. Женщины с ужасом наблюдали за действиями разгоряченной толпы. Ориентируясь по редким вывескам и путаясь в многочисленных коридорах и переходах аэропорта, Риммеры, вместе с разрозненными группками других выезжающих, добрались до так называемого "международного сектора", расположенном в отдаленном крыле огромного здания. На входе в "сектор" стояли деревянные стойки предварительного контроля. Проверяли паспорта и билеты. Некоторых, пытавшихся проникнуть вглубь "сектора" останавливали таможенники и сразу передавали в руки милиции. Риммеры, в буквальном смысле дрожа от страха и негодования, следуя друг за другом, с багажом подошли к одной из стоек. Показав билеты и паспорта, они пошли дальше с чемоданами в руках в зону таможенного досмотра. В душном, не проветриваемом зале стояли высокие столики с лежавшими на них пустыми грязно серыми бланками таможенной декларации. Заполнив на каждого отдельный бланк, Саша передал их родителям и Лене. Терпеливо отстояв длинную очередь к столам досмотра, Риммеры водрузили на них все свои четыре чемодана. Два таможенника со злыми, усталыми лицами начали копаться в аккуратно сложенных вещах, грубо раздвигая и переворачивая их. Один из таможенников на самом дне нашел тонкую серую папку с черными завязками, завернутую в газету. Вынув газетный сверток из чемодана, он бесцеремонно развернул его. Открыв папку, он увидел лежащее в ней свидетельство о рождении дедушки Эммы Фридриховны с копией церковной метрики. Таможенник нахмурился и медленно проговорил:

- Ну-ка, ну-ка, что тут у нас такое?

Он брезгливо подцепил пальцем хрупкий край дореволюционной церковной метрики.

- Пытаетесь вывезти документы царского периода? А Вы в курсе, что вывозить исторические ценности без разрешения Министерства культуры запрещено?

У Эммы Фридриховны перехватило дыхание, лицо мгновенно побледнело. Она ловила ртом воздух. Лена, красная от гнева, сделала шаг вперед, закрывая собой мать. Саша тут же встал рядом с ней.

- Простите, это личный документ. Свидетельство о рождении моего прадедушки. Для нас это особо ценная семейная реликвия. Интересно, какая же в ней ценность для государства?

- Это закон определит, - грубо отрезал таможенник, не глядя на них. Он демонстративно отложил папку в сторону и постучал по столу ручкой. - Давайте, убирайте чемоданы. Пройдемте в дежурную часть для составления протокола об изъятии.

Очередь сзади недовольно загудела, кто-то крикнул: "Да пропустите уже их, посадка же сейчас начнется!". Виктор Генрихович понял, что их новая жизнь может рухнуть даже не начавшись, прямо здесь на этом грязном столе. Он отошел от очереди, полез во внутренний карман пиджака, вынул из портмоне стодолларовую купюру, снова подошел к столу и, прикрыв ее своей таможенной декларацией, придвинул к таможеннику. Тот даже не поднял глаз. Секундная пауза, шорох бумаги и купюра мгновенно исчезла в ящике стола. Он собрал у Риммеров оставшиеся бланки деклараций и с какой-то непонятной яростью отстучал по ним печатью.

- Ладно, - буркнул он, швыряя папку с бумагами, куском газеты и проштампованными декларациями обратно в чемодан, прямо поверх разворошенной одежды. - Думаю, ценности это не представляет, просто старый хлам. Можете забрать свое барахло. Следующий!

Забрав чемоданы, Риммеры отошли в сторону и присели на корточки, чтобы хоть как-то снова сложить вещи в чемоданах. На этот раз семейная реликвия перекочевала из чемодана в сумку Эммы Фридриховны. Отрывные корешки таможенных деклараций Виктор Генрихович положил во внутренний карман своего пиджака, к портмоне. Далее их ожидал паспортный контроль. Сразу за столами таможенников стояли деревянные кабинки, в которых сидели пограничники. Риммеры гуськом подошли к кабинкам, каждый таща свой, уже досмотренный, чемодан. Саша подошел к кабинке вторым, после отца. Положил паспорт в окошечко. Пограничник хмуро сверил лицо с фотографией на паспорте, проверял отметку о ПМЖ, визу и, наконец, поставив заветный штамп, швырнул паспорт обратно. После прохождения паспортного контроля нужно было снова сдать свой багаж. Они, вместе с другими, такими же измотанными и уставшими пассажирами, встали в длинную очередь у стойки регистрации багажа. Несмотря на страшную усталость и нервное напряжение, Эмма Фридриховна и Лена все еще держались. Только у Лены до сих пор все дрожало внутри от стычки с таможенником. Наконец, сдав багаж, они позволили себе расслабиться и немного отдохнуть в зале ожидания.

Лайнер вздрогнул, загудел и медленно покатился по взлетной полосе. Эмма Фридриховна закрыла глаза, ее губы снова беззвучно шевелились. Виктор Генрихович вжался в кресло, вцепившись пальцами в подлокотники, и впервые за много лет Саша увидел, как у отца дрожит подбородок. Лена схватила Сашу за руку и не выпускала до самого взлета. Двигатели взревели, самолет, качнувшись, рванулся вперед, набирая скорость. Вот он оторвался от земли, и в иллюминаторе стремительно поплыли вниз незнакомые поля, перелески и дымки далеких деревень. Саша смотрел в иллюминатор до тех пор, пока облака не затянули землю. Он закрыл глаза. Два года он охранял границу уже несуществующей страны и ни разу не задумался, что однажды пересечет ее без оружия, с одним чемоданом и билетом в один конец. Никто не крикнул ему "Стой, кто идет?!". Страна, которой он когда-то давал военную присягу, навсегда осталась внизу. Летели около пяти часов. Эмма Фридриховна уснула, привалившись к плечу дремавшего мужа. Лена долго глядела в иллюминатор, но и ее сломила усталость и нервное напряжение. Саша, прикрыв глаза, все вспоминал детство, школьные годы, службу в армии, последние дни в родной деревне.

Лайнер мягко, почти незаметно, коснулся земли. Кто-то в салоне захлопал, раздались аплодисменты. Люди благодарили судьбу и пилотов за удачный полет. Саша открыл глаза и посмотрел в иллюминатор. Первое, что он увидел, это мокрая взлетная полоса, небо, серое от туч, и распластанное двухэтажное здание аэропорта, от которого отходили трапы к самолетам. Рядом с аэропортом возвышалась футуристическая, похожая на факел башня диспетчерской службы.

В просторном светлом зале прилета было шумно. Люди обнимались, кто-то смеялся, кто-то плакал, пассажиры искали глазами тех, кто их встречал. Саша с Леной шли позади родителей, неся свои чемоданы. Вдруг он увидел, как мать остановились, потянула за рукав отца и прикрыла ладонью рот. У блестящего, никелированного барьера стояла пожилая женщина лет шестидесяти в модном светлом плаще, с седыми волосами, подстриженными под каре. Она обеими руками держала перед собой картонную табличку, как щит. На табличке большими печатными буквами было написано: EMMA RIEMER.

Они молча смотрели друг на друга. Две пожилые женщины, жившие вместе, когда были совсем еще детьми. Сестры, разлученные по воле судьбы на долгих пятьдесят с лишним лет. Они смотрели друг на друга и не узнавали. Потом Эмма Фридриховна произнесла несколько слов на швабском, которые Саша не понял. Анна вздрогнула как от удара, опустила табличку и ответила на том же языке, на котором ее мать столько лет шептала в темноте. Они обе шагнули друг к другу и со слезами обнялись. Анна, не выпуская сестру из объятий, повернулась к остальным. Глазами, полными слез, она посмотрела на Виктора Генриховича, потом на Сашу, на Лену и сказала по-русски, со страшным акцентом, пытаясь выговорить каждую букву, как это делают иностранцы:

- Сдрафстфуйтэ. Виктор. Саша. Льена. Допро пошалофат домой.

Она явно выучила эти слова специально, именно для этой встречи. Саша почувствовал, как к горлу подступил комок и защипало в глазах. Он вдруг понял - здесь их ждали. Так закончилась казахстанская жизнь Александра Риммера. И началась другая.