Записки переселенца. Часть первая

- Сашка, я буду очень скучать по тебе, - сказала она тихо. - Ты не забывай о нас, пиши. И на каникулы приезжай. Обещаешь?

Саша вздохнул и, чувствуя, как к горлу подступает комок, ответил:

- Обещаю, Ленусь.

Они долго сидели молча, прижавшись друг к другу, как в детстве, когда она читала ему перед сном. Они оба понимали, что с этой ночи что-то меняется навсегда. Утром он уехал. Так началась взрослая, самостоятельная жизнь Александра Риммера.

Старый друг отца, как и обещал, встретил Сашу на вокзале в Омске, на несколько дней оставил у себя, пока решался вопрос с общежитием, коротко, по-свойски объяснял, где и что находится в городе и каким транспортом туда доехать. Сдав документы, в том числе и направление из штаба погранотряда, Саша поступил на подготовительное отделение автодорожного института. Для него наступило самое тяжелое время. Он должен был вспомнить все, чему его учили в школе и что он за последние два с половиной года успел основательно подзабыть. Геометрия, тригонометрия, алгебра, физика... Все эти предметы школьной программы снова подлежали осмыслению. Саша не стал впадать в уныние и, как говорится, включил "сержантский режим". Он буквально заставлял себя заниматься через "не могу". На границе за два года он привык к ночным дозорам, поэтому ночные бдения над учебниками в комнате общежития при свете настольной лампы стали для него еще одной "границей", которую он не имеет права сдать или отступить. Так проучившись весь год, он успешно сдал вступительные экзамены и стал студентом первокурсником.

На летние каникулы Саша приехал к родителям. На этот раз, к крайнему изумлению, на автостанции его встречала Лена, приехав на отцовском мотоцикле. Как выяснилось из разговора, она тоже отучилась на вождение, получив категорию "В". И первое, что она освоила - езду на отцовском "Урале". На втором курсе, в разгар зимних каникул, к нему в Омск нагрянули мать с сестрой. По объяснениям Лены, вся поездка от дома до Омска, включая железную дорогу от Целинограда, заняла меньше суток. Саша быстро договорился со строгой вахтершей, что мама с Леной дня три-четыре поживут у него в комнате, а он перекантуется у приятелей - однокурсников. В качестве "благодарности" он преподнес вахтерше палку домашней колбасы и небольшую баночку меда.

Прошло еще два года, наступил тысяча девятьсот девяностый год. Это лето перед пятым курсом Саша, как и обещал, снова провел дома. Огромная страна, которую он знал с детства, стала потихоньку разваливаться. В магазинах постепенно пустели полки, по телевизору сменялись лица и лозунги, республики одна за другой начинали говорить о своей независимости. От прежней жестокой цензуры уже не осталось и следа. Перестали действовать запреты на поездки за границу, и люди, еще недавно боявшиеся произнести слово "Германия" или "Израиль", теперь открыто обсуждали, кто куда уедет, кНа летние каникулы Саша приехал к родителям. На этот раз, к крайнему изумлению, на автостанции его встречала Лена, приехав на отцовском мотоцикле. Как выяснилось из разговора, она тоже отучилась на вождение, получив категорию "В". И первое, что она освоила - езду на отцовском "Урале". На втором курсе, в разгар зимних каникул, к нему в Омск нагрянули мать с сестрой. По объяснениям Лены, вся поездка от дома до Омска, включая железную дорогу от Целинограда, заняла меньше суток. Саша быстро договорился со строгой вахтершей, что мама с Леной дня три-четыре поживут у него в комнате, а он перекантуется у приятелей - однокурсников. В качестве "благодарности" он преподнес вахтерше палку домашней колбасы и небольшую баночку меда.ому уже прислали вызов, кто будет продавать дом. В один из вечеров Эмма Фридриховна получила в конторе новое письмо от той самой Анны. Оно было куда подробнее прежнего. Анна уже не осторожничала, не прятала слов за вежливыми расспросами о здоровье. Она открыто писала, что очень хотела бы увидеть свою сестру и ее близких в Германии и готова помочь с переездом: с оформлением бумаг, с жильем на первое время, с деньгами. В конце стояла приписка о том, что Анна дала клятву своей матери перед ее смертью, что разыщет и поможет семье восстановиться. Внизу страницы Анна приписала свой номер телефона с кодом Германии и домашний адрес. Эмма Фридриховна читала письмо вслух, медленно, водя пальцем по строчкам и переводя на ходу, с трудом подбирая русские слова.

В этом и заключалась трагедия семьи Риммеров, о которой в доме не говорили вслух. Саша и Лена совершенно не знали немецкого и не могли его знать. С детства они слышали дома только русскую речь, говорили и думали только на русском языке, а о том, что они немцы, напоминали лишь фамилия да запись в паспорте. Виктор Генрихович и Эмма Фридриховна говорили между собой по-немецки очень редко и только тогда, когда их никто не слышал, вполголоса, на старом швабском диалекте со смесью южнонемецкого говора. На этом языке еще в семнадцатом столетии говорили в Вюртемберге и в северной части Баварии, откуда в незапамятные времена вышли их предки, и передавали его из поколения в поколение, от матери к дочери, от отца к сыну. Так продолжалось до самой войны. Потом пришли репрессии, лагеря, депортация, комендатура, трудармия. И страх, всеобъемлющий, почти животный страх за своих детей. Немецкий язык все реже и реже слышался в семьях переселенцев. Вместе с ним постепенно исчезали традиции и обычаи, тот особый, культурный уклад повседневной жизни, который сохранялся их предками на протяжении сотен лет. Это было понятно - слишком высокую цену заплатили русские немцы за сохранение своей идентичности. Старшее и среднее поколение в тайне сохранили свой родной язык, культуру своих предков, как хранят очень дорогую, но запретную реликвию. А вот молодое поколение воспитывалось в другом ключе. Большинство не знало своих корней, своего языка и не считали это зазорным. Они родились и выросли в послевоенное, мирное время, в стране, которую приняли своей единственной родиной и, по большому счету, не хотели знать, чего их лишила Советская власть.

Тем вечером, когда письмо было дочитано и сложено, Эмма Фридриховна долго молчала, потом осторожно, словно боялась обжечься, заговорила о возможном переезде на свою историческую родину. Саша не дал ей договорить. Он отодвинул стул, встал и категорически заявил, что никуда уезжать не хочет. Здесь он родился, здесь его страна, его земля, его дом. Здесь ему все понятно, а ехать неизвестно куда и зачем он не собирается.

- Мама, я не знаю страны, людей, их традиции, обычаи... Да что там обычаи, мама! Я даже языка не знаю! - говорил он. - Что мне делать в этой вашей Германии?

Мать опустила глаза и больше ничего не добавила. Лена, сидевшая у окна, молчала, но по ее лицу было видно, что глубоко в душе она согласна с братом.

Время шло. Саша заканчивал пятый курс, писал диплом. В июне девяносто первого он успешно защитился, и ему сразу же предложили вакантное место как начинающему специалисту в одном из государственных предприятий Омска. Однако Саша твердо решил вернуться в свой родной совхоз. За две недели до его отъезда домой пришло письмо от родителей. Мать с отцом сообщали, что решили покинуть Казахстан и переселиться в Германию, на землю предков. Мама слезно просила его уехать вместе с ними. Она писала, что в Германии с его способностями он сможет получить достойное европейское образование, найти себя и так далее, и тому подобное. На обороте письма рукой Лены была сделана приписка: "Саша, я поеду с родителями. Пожалуйста, не оставляй нас!". Он перечитывал эту строчку весь вечер. Ночью сидел на подоконнике своей комнаты в общежитии, курил в приоткрытую форточку и смотрел на редкие огни за окном, как когда-то смотрел на звезды над крыльцом отчего дома. Он видел, как вокруг все начинает рушится. Все, к чему он привык: производство и сельское хозяйство постепенно приходило в упадок, людям начали задерживать зарплату, росли цены, а с ними и инфляция, обесценивая заработанные людьми деньги. Привычная жизнь, в которой все было размерено и понятно, уходила навсегда и уже никогда больше не вернется. Но дело было даже не в этом. Саша вдруг ясно представил свой родной дом с запертой калиткой и ключом под второй ступенькой, в котором больше никто не живет. По спине пробежал холодок. Нет, он не сможет жить без своей семьи, без отца, матери, без любимой им сестры Лены, он просто не выдержит одиночества. Пока они все вместе, у них есть шанс начать все заново на чужой для них земле. Ответ пришел сразу и Саша уже не секунды не колебался. Утром он поехал на междугороднюю станцию, заказал переговор с родителями. Разговор был недолгим. Саша сказал, что выезжает домой и дает согласие на переезд в Германию. Это уже было его собственное решение, окончательное. Если бы он знал тогда, что его ожидает в Фатерланде, возможно, он никогда бы и не уехал.

В начале июля девяносто первого года Саша вернулся в родное село. Его сразу же назначили на должность заведующего ремонтными мастерскими. В условиях начинающегося распада в стране, его родной совхоз еще держался, но начинал трещать по швам от надвигающегося экономического кризиса. Ему все чаще и чаще приходилось самому лазить под капотом старых, допотопных ГАЗ-51 или КАМАЗов, так как механики старались основную часть времени заработать где-нибудь "налево". Совхоз сотрясали нехватка топлива, запчастей, а главное - рабочих рук. Наступала страда. Отец и сын с нарастающей тревогой ждали это время. Лена, точнее уже Елена Викторовна по-прежнему работала бухгалтером рядом с матерью в совхозной конторе. Но все понимали, сытые, доперестроечные времена закончились и ушли в небытие.

Сбор документов для переселения сопровождался немалыми трудностями. Саше не раз пришлось ездить и в Целиноград и в Алма-Ату, чтобы получить какую-либо справку или подтвердить той или иной документ. В конце концов в течение четырех месяцев все нужные бумаги были собраны и отправлены в Германию для принятия решения. "Ядром" всех отправленных документов, естественно, был переведенная на немецкий и нотариально заверенная копия свидетельство о рождении Иоганна Георга Штойбеля. Наступило время долгого тревожного ожидания.

Однажды, зимой девяносто третьего года в их калитку постучали. Это была почтальонша, казашка Айгуль. Саша как раз заехал домой пообедать, что было в последнее время редчайшим случаем. Айгуль вручила ему под роспись большой коричневый пакет с непонятным обратным адресом. Саша догадался, что адрес написан на немецком языке. Оставив нераспечатанный конверт в кухне на столе, он быстро перекусил и снова вернулся на работу. Вечером, как всегда, вся семья собралась за столом, и на самой его середине лежал тот самый пакет. Виктор Генрихович надорвал клапан, вынул документы и, нацепив очки на нос, стал разбирать присланные бумаги, бормоча что-то себе под нос. Это бормотание было на чужом немецком, совсем не похожем на тот, что он хранил в своем сердце и памяти. Все нетерпеливо смотрели на Виктора Генриховича. Из всего его бормотания Саша разобрал единственное незнакомое ему слово - «Ауфнамебешайд». Дочитав до конца, отец оглядел всех поверх очков и сказал:

- Нам разрешено переехать на постоянное место жительства в Германию в качестве поздних переселенцев.

Глава 2

Виктор Генрихович сидел за кухонным столом и смотрел в календарь. Он смотрел на дату, написанную Леной внизу календаря крупными красными цифрами и обведенную овалом - первое декабря тысяча девятьсот девяносто третьего года. К этой дате, ровно через год, разрешение на въезд превратиться в обычную бумажку, не имеющую силы. Они, в принципе, могли уехать хоть сейчас. Виктор Генрихович обвел глазами кухню, задержал взгляд на печке, перевел на оконные занавески и вздохнул. Они бросали все. Бросали свою отлаженную жизнь, работу, которой отдали большую часть своей жизни, соседей, знакомых. На сердце было тяжело, но в душе теплилась надежда - он верил, что в Германии им будет лучше, их не бросят одних на произвол судьбы. В кухню зашла Эмма Фридриховна. Лицо ее было грустно, глаза слегка покраснели. Было заметно, что она плакала. "Эммочка тоже переживает" - с горечью подумал Виктор Генрихович. Жена присела рядом с ним, взяла за руку, заглянула в глаза:

- Я боюсь, Вить, - тихо прошептала она мужу, - как мы там будем жить? Ведь придется все начинать с нуля...

- Если будем держаться вместе - не пропадем, - также шепотом ответил тот. - Будем надеяться на хорошее. И молиться, чтобы Анна нам помогла.

"Ауфнамебешайд" оказался не выигрышным билетом в богатую, сытую Германию. Этот документ был лишь пропуском в нее. Им предстояло пройти через бюрократическую систему разрешений, справок, окошек, печатей. Преодолеть все препоны и барьеры, за которыми начиналась их новая жизнь в другой стране.

На следующий день, получив расчет в конторе, Саша приехал домой. На кухне его уже ждала Лена, которая тоже уволилась по настоянию матери. "Дочка, мы с отцом еще поработаем. Мы не можем так сразу все бросить. А ты с Сашей займитесь документами, вы молодые, сильные. Вам двоим проще с этим справиться", - сказала она дочери накануне, когда они вместе готовили квартальный отчет. На следующее утро Лена, собираясь в контору, передала Саше слова матери. Она и сама понимала, что отцу одному не по силам сдвинуть этот сложный бюрократический маховик. Брат, как всегда, принял ее слова за решение к действию и в тот же день на работе обсудил с отцом предложение матери. Виктор Генрихович сразу ухватился за эту идею:

- Она права, сынок. Мы с матерью еще можем поработать. Деньги в семье всегда нужны, да и потратиться много придется. А ты с Леной начинай собирать документы.

Лена сидела за кухонным столом и что-то писала, время от времени поднимая глаза к потолку и как-бы размышляя. Саша подошел ближе:

- Что ты пишешь, Ленусь? - спросил он, хмуро разглядывая разлинованный на столбцы и строчки тетрадный лист.

- Список бумаг, которые нам нужно получить и срок их получения, - коротко, не оборачиваясь, ответила та. - Вот, смотри, Саш.

Список был столь внушительным, что у Саши все похолодело внутри: загранпаспорта, получение разрешений на выезд, справку об отсутствии долговых обязательств перед совхозом (обходной лист), в том числе справки из налоговой инспекции, справки с места работы, получение немецких виз и собеседование. Саша всматривался в каждое слово, но в глазах стоял туман. Может, не стоило все начинать? Может они вместе пережили бы надвигающийся кризис? Но, вспомнив взгляд отца, копавшегося вместе с ним в моторе сдохшего комбайна, застрявшего посреди еще не убранного поля, и его злые слова: "Что же это за жизнь такая пришла, сынок! Даже эти чертовы подшипники и тех невозможно достать!", снова сосредоточил взгляд на листе. Обходной лист выдали в конторе, вечером его домой принесла Эмма Фридриховна. На нем должны были расписаться все те, кому семья что-либо задолжала или что-либо брала: библиотека, клуб, медпункт, склад, жилконтора, сельсовет, школа, магазин. Эмма Фридриховна положила обходной лист на стол и придавила его ладонью:

-Так. Здесь должны стоять подписи. Все. Даже за книжки, которые ты, Лена, брала из школьной библиотеки. - Мать посмотрела на Лену. Та только кивнула.

- И что, думаешь, подпишут? - усомнился Виктор Генрихович.

- Подпишут, - усмехнулась Эмма Фридриховна, - если принести справку. А справку дадут, если увидят подпись.

Отец долга молча смотрел то на жену, то на обходной лист, потом хмыкнул и впервые за несколько недель расхохотался. Он, наконец, понял, с чем дети будут иметь дело. Но он точно знал, что они к этому готовы и справятся.

Итак, роли в семье были окончательно распределены. Саша взял на себя районный отдел виз и регистрации. Райцентр, где он когда-то встречал Лену на каникулах, стал местом, куда он теперь ездил на отцовском "Урале", как на работу. Он занимал очередь к нужному окошку еще с вечера, записывая свой номер на бумажке и дублируя его химическим карандашом на тыльной стороне ладони. Уезжал домой, чтобы переночевать. Рано утром, затемно, снова возвращался.

В коридоре районного управления внутренних дел всегда стоял особый запах: пыль, запах дешевых духов, табачного перегара и тревоги. Здесь собирались такие же, как он сам: немцы, русские, казахи, у которых в Германии проживал кто-то из родственников. Все переговаривались вполголоса, боясь, что их кто-то услышит за этим окошком и передумает. Кто-то в сотый раз перепроверял выданные ранее документы, кто-то пересчитывал деньги, кто-то просто смотрел в одну точку.

- Следующий! - крикнула женщина за окошком, не поднимая головы. - Фамилия?

- Риммер.

- Документы!

Саша протянул в окошко папку с документами: внутренние паспорта, оригинал разрешение на въезд с переводом на русском языке, свидетельства о рождении, свидетельство о браке родителей, справки из конторы сельсовета. Женщина быстро листала документы, потом вдруг остановилась:

- Это что у Вас?

- Перевод разрешения... С немецкого...

- Почему он нотариально не заверен?

- Мы думали...

- Думать будете дома, - грубо отрезала женщина. - Сделайте официальный перевод, заверенный нотариусом и приходите. Все. Следующий!

Саша вышел на морозный воздух с серым, уставшим лицом. Ощущение было такое, что он два раза подряд сходил в дозор. Он отошел от здания управления, закурил. Потом глубоко вдохнул и выдохнул. "Так Риммер, пора включать "сержантский режим", - мысленно сказал он самому себе. Выяснив в очереди, где в райцентре находится нотариальная контора с "немецким" переводчиком, Саша на мотоцикле рванул туда. Отстояв длинную очередь к переводчику и отдав ему под расписку оригинал разрешения, Саша к вечеру вернулся домой, смущенный и раздосадованный. На следующее утро он опять помчался в райцентр. Получил перевод и оригинал документа, снова отстоял очередь к нотариусу и, наконец, получил долгожданную запись и печать, удостоверяющую подлинность перевода. На все это у него снова ушел целый день. Дело постепенно сдвинулось с мертвой точки, но до получения заветных загранпаспортов и отметки разрешения на выезд было еще далеко.

Особенно запомнилась Саше сцена в кабинете военкома. Он, в который раз, приехал в райцентр снятся с воинского учета. В кабинете за столом, заваленным личными делами, сидел грузный подполковник. На его кителе были еще советские погоны, но сзади на стене вместо привычного портрета Ленина уже висел герб независимого Казахстана. Военком долго листал военный билет Саши, переводя взгляд с печати штаба погранотряда на его лицо.

- В Германию, значит, едешь, Александр? - негромко спросил подполковник, откидываясь на спинку кресла. Потом снова потянулся к военному билету. - Пограничник. Сержант. Отличник, награжден медалью за подвиг. Ты, наверно, забыл, что Родина в тебя деньги вкладывала, учила.

- Родина, товарищ подполковник, осталась там, в восемьдесят пятом, когда я демобилизовался, - спокойно ответил Саша, глядя офицеру прямо в глаза. - Да и страны, которой я давал воинскую присягу, уже больше нет.

Военком нахмурился, в его глазах блеснула злость, смешанная с усталостью:

- Да, страны нет, но земля осталась. Люди остались. Думаешь, там, за бугром, твоя присяга никого не волнует? Бывшие пограничники бывшими не бывают.

- Товарищ подполковник, к чему сейчас эти словесные экзерсисы, - холодно и жестко сказал Саша. - Я не военный, а гражданское лицо. Мои родители получил вызов. Моя семья возвращается на историческую родину, домой.

- Домой... - горько усмехнулся офицер. - Ладно. Давай справку из ОВИРа.

На свободной странице военного билета подполковник сделал запись прямо поверх пятиконечной звезды: "Снят с учета в связи с выездом на ПМЖ" и с силой грохнул тяжелую печать "Снят с воинского учета".

- Ты свободен, Александр. Езжай в свой Фатерланд. Только помни то, чему тебя армия научила. Мало ли, может еще в жизни пригодиться.

Тем временем Лена с чисто бухгалтерским подходом занялась продажей дома и хозяйства. Надел выкупили сразу: большая площадь, плодородная земля, сулящая осенью богатый урожай. Покупатель нашелся сразу. Он поначалу предложил сто тысяч рублей. После недолгих торгов, заплатил сто пятьдесят. Это были первые, отложенные на переезд, деньги. С домом было сложнее. Лена, посоветовавшись с родителями и братом, выставила цену в долларах. Желающие приходили, ходили по комнатам, стучали по стенам, заглядывали в печь и погреб. Одни хотели только в рублях по курсу, другие пытались сбить цену, третьи предлагали бартер: скот и натуральный продукт. Но Лена твердо стояла на своем: семье нужны были деньги в твердой валюте. Она была не дура, понимала, что рубль с каждым днем дешевеет и деньги, полученные ей сегодня, завтра превратятся в простую бумагу. Вскоре покупатель нашелся. Им оказался какой-то предприниматель из Целинограда. Он долго торговался с Леной, пытался надавить на Виктора Генриховича, но в конце концов уступил. Они сошлись на двух с половиной тысячах долларов. В середине марта девяносто третьего он внес задаток - тысячу долларов под расписку, заверенную у нотариуса у них в райцентре. Остальную сумму в полторы тысячи обязался выплатить до конца мая.

Виктор Генрихович все эти недели ходил хмурый: дом еще не продан, живность тоже, еще ничего не решено, а время идет быстро. В середине апреля выкупили поросят и кур, отдав за все тридцать тысяч рублей, а уже в конце мая покупатель полностью рассчитался за дом. Он привез оставшиеся полторы тысячи долларов. Виктор Генрихович через нотариуса написал финальную расписку в получении остаточной суммы, оформил и нотариально заверил договор купли-продажи дома и отдал все документы на дом новому владельцу. Тот официально распорядился съехать семье Риммер к первому сентября девяносто третьего года и уехал к себе в Целиноград. После продажи дома Эмма Фридриховна стала словно сама не своя. Она подолгу стояла между грядок, медленно обходила каждый куст, глядя с тоской как зреет урожай и украдкой смахивала слезы. Теперь это уже была не ее гордость. Через три месяца все здесь станет для нее чужим.

Лена молча раскладывала и сортировала вещи, семейные альбомы, документы, которые они должны обязательно взять с собой, деньги. Проверяя документы, ей на глаза снова попалось то самое свидетельство о рождении ее прадедушки, Иогана Георга Штойбеля, и приложенная выписка из церковной книги. Она бережно спрятала старые, пожелтевшие от времени, листы в отдельную папку, как священную реликвию их семьи на самое дно чемодана, и принялась разбирать другие бумаги. Вечерами, когда все ложились, мать и отец тихо разговаривали на своем швабском, и Саша, лежа на койке, прислушивался к певучим, чужим и вместе с тем будто знакомым словам, жалея, что не понимает их.

В начале июня, когда последняя печать была поставлена и последняя справка легла в заметно потолстевшую папку, Саша вышел из районного управления внутренних дел. Постоял возле крыльца, вдыхая горячий летний воздух, завел мотоцикл и поехал домой. Вечером за ужином Виктор Генрихович вдруг сказал:

- Знаете, я ведь всю жизнь думал, что строю тут свой дом навсегда.

Он замолчал, глядя в окно. Саша заметил, как по отцовской щеке медленно ползет одинокая слезинка. Он не произнес ни слова. Сын думал так же, как отец. Но жизнь рассудила иначе. У семьи Риммер оставался самый важный, самый трудный рубеж - получение немецкой визы на въезд и собеседование в немецком посольстве. Посольство ФРГ находилось в Алма-Ате. Самое неприятное было то, что в столице у них не было ни родственников, ни знакомых. Придется снимать номер в гостинице, если таковой еще найдется, или снимать комнату у бабушек с вокзала. Как-то вечером к Риммерам заглянул Владимир, механик, работающий в совхозном гараже. Они разговорились. Оказывается, его младшая дочь полгода назад тоже уехала с мужем и ребенком в Германию на ПМЖ. Володя скрывал этот факт от всех, боясь осуждения сельчан, мол, какой же ты отец, своими руками отпустил свою дочь и внука на чужбину. Владимир подробно рассказал, с чем столкнулся зять и его родители при оформлении документов на выезд. Особо заинтересовал Виктора Генриховича один нюанс. За подачу документов в посольстве надо платить пошлину - 45 немецких марок с человека. Об этом он, честно говоря, даже не знал.

- Да, Витя, - задумчиво произнес Владимир, - зятьку-то моему за себя четверых, да за мальца, внука моего, пришлось выложить полтораста тысяч за десять дней, да и то, мне кажется, он не договаривал, скорей всего больше отдал. Да жили они целую неделю как на иголках.

- Почему? - удивленно спросил Виктор Генрихович.

Володя как-то странно посмотрел на своего завгара и нехотя ответил:

- Отказать могут, Вить... Или какую-нибудь еще справку потребовать, ну, типа, были ли репрессированы твои предки при Сталине и если да, почему их не расстреляли по пятьдесят восьмой статье. Или документальное подтверждение, что твои предки на самом деле были немцами. Идиотизм, но факт остается фактом.

Слова механика глубоко засели в мозгах Виктора Генриховича. И про консульский сбор и про возможный отказ. Вечером снова собрался семейный совет. Ехать должны все, получить визы тоже должны все. Выходит, еще билеты не куплены, а деньги уже начнут таять. Лена с бухгалтерской точностью озвучила всю собранную сумму - две с половиной тысячи долларов и двести двадцать пять тысяч за картофельный надел, живность и оставшиеся деньги от их с Сашей выходного пособия. В конце концов решили взять с собой все двести двадцать тысяч, рассчитывая на одну, максимум полторы недели проживания в столице и сто долларов на консульский сбор. Насчет консульского сбора Лена предлагала взять больше, но Виктор Генрихович настоял на своем. Лена только и смогла посоветовала остальные доллары оставить в надежном тайнике, в погребе.