Записки переселенца. Часть первая

Анна замолчала, давая Виктору Генриховичу спокойно перевести ее слова. Через минуту Анна продолжила:

- В церковном архиве деревни я нашла церковную запись о рождении Фридриха Вильгельма Шмидта и Анны Магдалены Келлер. Это наши с тобой прабабушка и прадедушка по линии наших с тобой бабушек... твоей Вильгельмины Штойбель и моей, ее родной сестры, Катарины Краусс, обе урожденные Шмидт. Они уже родились в той самой колонии Элизабетенталь, в основании которой принимали участие и наши с тобой предки. Как я выяснила, колония была основана в тысяча восемьсот семнадцатом - тысяча восемьсот восемнадцатом годах в долине реки Асурети, в Грузии. Прадедушка и прабабушка приняли тяжелое решение - бросить все и бежать. Это было страшное время, Германия была разорена наполеоновской войной, разразился сильный голод, свирепствовали эпидемии, начались многочисленные восстания швабов за чистоту своей веры, что привело к массовым кровавым гонениям со стороны официальной церкви. Наши предки поверили русскому царю Александру Первому, который обещал немецким переселенцам свободу вероисповедания, освобождение от налогов и рекрутской повинности. За несколько лет колония превратилась действительно в райский уголок. Наши предки преодолели все: и многомесячное путешествие по Дунаю, когда разразилась страшная чума и практически каждая вторая семья хоронила стариков и младенцев на берегах этой реки, и первые годы существования в землянках, страдая от малярии и тифа, от нападения разбойников, которые отнимали у них последнее, обрекая на мучительную смерть... Они перенесли тяжелые, порой связанные со смертельным риском, испытания, назло судьбе выжили и победили. Твоя бабушка Вильгельмина, ее родная сестра Катарина и трое их младших братьев, Иоган, Адам и Франц родились уже в богатом немецком городке Элизабетенталь, в зажиточной семье Фридриха и Анны Шмидт. Прадедушка Фридрих имел несколько собственных виноградников и сыроварню. Наши бабушки в детстве очень дружили между собой. Даже когда бабушка Мина вышла замуж за твоего дедушку Ханси, а моя бабушка вышла замуж за дедушку Отле, они все равно не расставались...

Анна перевела дыхание. Эмма Фридриховна смотрела на сестру широко открытыми глазами.

- Наши матери и отцы тоже родились в Элизабетенталь. Я трижды проверяла информацию по этой колонии. Твоя мать Герда Шнайдер, в девичестве Штойбель, родилась в семье твоих дедушки и бабушки Иогана Георга Штойбеля и Вильгельмины Штойбель, в девичестве Шмидт. Твой отец, Фридрих Шнайдер, тоже был уроженцем этой колонии. Потом ты, Эмма, вышла замуж за Виктора и стала зваться Эмма Ример. Мой отец Георг Краусс родился в семье Отто Краусс и Катарины Краусс, в девичестве Шмидт. Он женился на Марии Элизабет Беккер, моей матери. Когда я вышла замуж, сменила свою девичью фамилию Краусс на Шеффер. Теперь вы, наконец, немного узнали нашу родословную. Но это еще не все. Перед самой войной, в сороковом году, наша большая семья распалась. Нам с тобой, Эмма, было по пять лет. Твои дедушка с бабушкой и ты с родителями и сестрами переселились в Поволжье. Я так и не смогла выяснить, по какой причине это произошло. Может быть возник конфликт между нашими семьями, может другая причина. Бабушка мне не рассказывала. Я, двое моих младших братьев, Якоб и Адам, с родителями и бабушкой Катариной переселились на Украину, в Житомирскую область. Мой дедушка Отле к тому времени уже умер. Он похоронен на немецком кладбище в Асурети, в Грузии. Я думала, что мы расстаемся ненадолго. А оказалось, что на всю жизнь...

Анна сделала паузу, давая возможность Виктору Генриховичу перевести, и грустно посмотрела на Эмму Фридриховну.

- В сорок первом началась война. Насколько я знаю, твою семью, Эмма, как и всех немцев Поволжья, почти сразу же депортировали. Сначала за Урал, а потом еще дальше - в Сибирь и Казахстан, в эти бескрайние, голые целинные степи, где вам пришлось выживать. О дальнейшей судьбе твоих родных я так и не смогла выяснить. Единственное, что я узнала от Красного Креста и Землячества немцев из России, что Эмма Риммер, в девичестве Шнайдер, была внучкой колониста Иогана Георга Штойбеля. Это и дало мне зацепку в дальнейших поисках. Что касается нас... - Анна опустила глаза на альбом, потом снова посмотрела на Эмму Фридриховну и ее глаза повлажнели:

- Нас депортировать просто не успели. Гитлеровские танковые дивизии продвигались очень быстро, и область заняли в первые же две недели. Мой отец… Он... Он не захотел оставаться в селе и прислуживать нацистам. Он ушел в лес, к партизанам. Он хотел защитить ту землю, которая стала ему домом. Мы остались втроем в селе: мама, бабушка и я с братьями.

Анна глубоко вздохнула, вспоминая детство под оккупацией, и ее взгляд стал отрешенным.

- Когда в наше село вошли солдаты, для них стало шоком, что здесь, в украинской глуши, живут немцы, говорящие на чистом швабском диалекте. Офицеры вермахта и эСэС относились к нам, этническим немцам, как к "вновь обретенным братьям по крови". Я до сих пор помню, как к нашему дому подкатил штабной автомобиль. Из него вышел молодой лейтенант, этакий щеголь. Увидев бабушку, он вежливо козырнул ей и заговорил по-немецки. Бабушка ответила ему на нашем диалекте. На следующий день нас перевели в особый статус, выдали больше пайков, муку, сахар...

Анна горько усмехнулась.

- Но для нас это был сущий ад, Эмма. Настоящий, непрекращающийся ад. Мы жили в тисках постоянного, удушающего страха. Местные жители, соседи, с которыми мы еще вчера делились последним куском хлеба, теперь смотрели на нас с ненавистью и подозрением - ведь для них мы стали предателями, пособниками немецких оккупантов. А мы каждую ночь занавешивали окна плотной тканью и молились. Молились, чтобы немцы не узнали, что мой отец возглавляет большой отряд партизан в соседних лесах. Помню, как один офицер в черной форме с блестящим черепом на черной фуражке посадил маленького Адама себе на колени, угощал немецким шоколадом, гладил его по голове и спрашивал о моем отце. А у меня к горлу подкатывал ком и подгибались колени: только бы братик не рассказал ему все. Если бы они узнали про папу, нас бы расстреляли прямо за домом, несмотря на всю нашу "чистую немецкую кровь". Папа несколько раз тайно приходил ночью, худой, обросший, пахнущий дымом и хвоей. Мама совала ему в мешок сухари и тихо плакала, кусая губы, чтобы не разбудить соседей.

Виктор Генрихович переводил тихим, ровным голосом. Саша и Лена слушали, боясь пошевелиться. Лена незаметно сжала руку Саши.

- В сорок четвертом немецкая армия начала быстро отступать. Оставлять нас советским властям нацисты не собирались: для Сталина все этнические немцы автоматически превращались в фашистов и изменников. Нас не спрашивали, хотим мы уезжать или нет. Просто погрузили в солдатские вагоны и привезли в специальный лагерь для переселенцев в Вартегау, в оккупированной еще Польше. Там мы прошли расовую комиссию. Нам измеряли черепа, заглядывали в зубы, глаза...

Анна содрогнулась, вспоминая эту унизительную процедуру. Эмма Фридриховна, прикрыв рот ладонью, с ужасом и жалостью смотрела на сестру. У Виктора Генриховича, когда он переводил последние слова, на лице играли желваки, в глазах был гнев. Лена и Саша смотрели в стол, затаив дыхание. Вилли, улавливая отдельные швабские слова, время от времени бросал на свою тетю взгляды, рассматривая старый альбом.

- В конце концов комиссия пришла к выводу, что мы являемся расово чистокровными немцами, как было написано в заключении "без примеси славянской или другой крови" и нас натурализовали. Я сохранила эти документы... Вот они, - Анна вынула из папки потертые листы. - Это свидетельства о натурализации... Это удостоверения фольскдойче на маму и бабушку... В этой вкладке вписаны я, Якоб и Адам. А вот это паспорт моей мамы... Видишь, написано Герда Шнайдер, урожденная Штойбель... Я его сохранила, как и свой детский паспорт и кеннкарту...

Виктор Генрихович спросил:

- Анна, а что такое кеннкарта?

- Это был внутренний паспорт, как сейчас единое внутреннее удостоверение личности - персоналаусвайс. Но я продолжу. Маме и бабушке выдали паспорта граждан Рейха и кеннкарты. Мне с братьями детские кеннкарты. Мама нашла работу на швейной фабрике, где шили солдатское обмундирование, а оме воспитывала нас троих и вела хозяйство в небольшой комнате, которую нам выделили от фабрики. Я и Якоб ходили в немецкую школу, где нас заставляли разучивать стихи о "нашем любимом фюрере", маршировать строем и петь нацистские гимны. Этот год мы жили как в тумане, под постоянными бомбежками, слушая по ночам страшный вой сирен... Я помню, как маленький Адам, забирался ко мне на матрас, прижимался ко мне всем своим худеньким тельцем и шептал: "- Анни, я боюсь. Скажи, нас убьют? Мы умрем?"

Анна на мгновение закрыла лицо руками и закачала головой, словно отгоняя страшные картины прошлого. Так она просидела около минуты, потом вздохнула, убрала ладони с лица. Ее глаза уже были сухие, только на щеках сверкнули две мокрые бороздки.

- В начале сорок пятого на фабрике маме и другим работникам объявили, что весь персонал должен эвакуироваться в Рейх. В то время геббельсовская пропаганда вещала круглосуточно из каждого репродуктора, из каждого радиоприемника. Нам вбивали в головы, что идущая с востока Красная Армия не щадит никого, убивая не только солдат, но и мирное население. Я сама не раз слышала по радиоприемнику, как Геббельс говорил: "Каждого фольксдойче, который не успеет эвакуироваться в Рейх или решит остаться, ждет мучительная, страшная смерть. Большевистская солдатня не пощадит никого: мужчин расстреляют или угонят в рабство в Сибирь, женщин любого возраста просто изнасилуют и убьют. Но сначала на глазах несчастных матерей будут пытать и убивать их детей...". Как вы думайте, могли мы оставаться спокойными и равнодушными, после таких заявлений? Особенно после слов, что "из фольксдойче сделают живые щиты и погонят на окопы наших солдат...". При приближении Красной Армии нас все больше и больше охватывала паника. Мама и бабушка больше не хотели оставаться в Польше. Мы бросили свои пожитки, мама и бабушка взяли с собой только документы и немного рейхсмарок и поехали на запад. Они стремились на юг, в Швабию - туда, откуда двести лет назад ушли наши предки. Я слышала однажды ночью, как оми говорила матери: "- Если нам суждено погибнуть, то лучше на земле наших предков".

Голос Анны окреп, в нем появилось облегчение.

- В сорок пятом Вюртемберг заняли англичане и американцы. Нам повезло - союзники пожалели нашу семью и не стали выдавать советским властям. Позже я узнала, что за многими семьями фольксдойче эНКаВэДэ вело настоящую охоту по всей Германии, особенно на оккупированной Красной Армией восточной части. Нас тихо отправили в глухую немецкую деревню, далеко на юг от Штутгарта. Она называется... Подождите, сейчас вспомню... - Анна мучительно потерла виски, вспоминая название... - Кажется, Ридлинген... Да, да, точно, Ридлинген.... Там мы и осели. Оми совсем сдала от всего пережитого ужаса и страшных переживаний, и вскоре тихо умерла в своей постели, успев напоследок подышать родным швабским воздухом. От папы мы так и не дождались никаких известий, скорей всего он погиб или его нашли и расстреляли эсэсовцы. Мама до конца не могла поверила в его смерть. Но нам нужно было жить дальше, у ней остались мы и требовались сильные мужские руки. Спустя годы она снова вышла замуж за местного немца, вдовца, хорошего человека. Его звали Оскар. Уже в пятидесятых годах, когда Германия начала возрождаться из руин, отчим получил работу на севере, и мы всей семьей переехали в Ганновер... Сейчас Якоб живет во Франкфурте, у него семья, внуки. Адам был женат два раза, у него две чудесные дочери и сын от второго брака. Третий раз он так и не женился, живет холостяком в Дюссельдорфе. Вот такая наша судьба, Эмма... Все последние годы я искала хоть какую-то ниточку, которая могла бы привести меня к тебе. И вот ты здесь, рядом со мной...

Анна надолго замолчала. В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Слышно было только, как за окном шуршит листва. Виктор Генрихович закончил переводить последнюю фразу и устало опустил голову. Саша и Лена смотрели на свою обретенную тетку: история семьи, развернувшаяся перед ними, оглушала своей трагичностью. Эмма Фридриховна по-прежнему сжимала старыми, исхудавшими пальцами край старого фотоснимка. Она не двигалась, ее взгляд был прикован к одной точке на полу. Вдруг ее плечи слабо вздрогнули. В глазах, затуманенных годами беспамятства, промелькнула странная, пугающая искра. Она подняла глаза на Анну, и по ее бледной щеке покатилась одинокая слеза. Память, дремавшая под тяжелым грузом степных ветров Казахстана, впервые за шестьдесят лет дала трещину. Пальцы Эммы Фридриховны сильнее сжали пожелтевший снимок. Ее дыхание стало частым, прерывистым, словно она пыталась вынырнуть из глубокого, темного омута. Взгляд обрел пронзительную, лихорадочную четкость.

- Бабушка Катарина... - выдохнула Эмма Фридриховна по-русски, и ее голос больше не дрожал. - Оми Ринале... - продолжила она уже по-швабски. - Я только сейчас вспомнила ее. Она смогла выжить, потому что не уехала с нами в Поволжье. Я вспомнила... Перед тем, как мы расстались на вокзале, она обняла меня. У нее пахло чабрецом и чем-то таким... Домашним... Она плакала, обнимая меня, и сунула мне что-то в тряпице... Сказала, что самое дорогое, что у нас есть.

Эмма Фридриховна перевела дух, ее глаза заблестели от подступивших слез. Виктор Генрихович торопливо, едва справляясь с волнением, переводил ее слова детям. Анна слушала сестру, прижав ладонь к груди, боясь даже вздохнуть.

- Бабушка Мина всегда говорила мне, - продолжала Эмма Фридриховна, всматриваясь в лицо сестры, - что наш род не пропадет. Она рассказывала про своего отца, нашего прадедушку. Как он строил Элизабетенталь, как его уважали в колонии. Бабушка Мина говорила: "Эммеле, если все забудешь, помни только одно - мы швабы. Твои корни из Швабии". Я сохранила их глубоко внутри и никогда не вспоминала, чтобы выжить... Сейчас они вернулись.

В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим всхлипыванием Анны. Лена, у которой от волнения дрожали губы и текли слезы, медленно достала из материнской сумки ту самую тонкую папку, в которой хранилась их семейная реликвия и осторожно извлекла из него старый, бережно сохраненный документ - хрупкое свидетельство о рождении ее прадедушки, который по факту был дедушкой не только для ее мамы, но и для Анны.