Записки переселенца. Часть первая

- Сто двадцать, - тихо по-русски произнес он, ни к кому не обращаясь. И повторил, будто не веря своим глазам: - Сто двадцать.

Для него, бывшего завгара это была цифра, которую он видел только в заводском паспорте - предел скорости, которую могли развить "Волга" или "Жигули", да и то на испытательном автодроме. На степной дороге, с ее ямами и ухабами, на такой скорости их разнесло бы на части в первую же минуту. А здесь "Форд" шел ровно, не вздрагивая, не рыча натужно мотором, и в салоне стоял только низкий мягкий шум, словно они не мчались, а скользили. Стрелка спидометра дошла до ста тридцати и замерла. Вилли иногда поглядывал то на Виктора Генриховича, то на Лену через зеркало заднего вида. По его лицу было заметно, что быстрая езда доставляет ему удовольствие. Лена сидела, намертво вцепившись в поручень над дверью. Широкая автомагистраль летела им навстречу бесконечной серой лентой без единой трещины, без заплаток и швов. Белая пунктирная дорожная разметка сливалась в одну сплошную линию, над ними проносились огромные синие щиты с указателями направлений, черно-белые столбики мелькали так, что их невозможно было сосчитать. Лена закрыла глаза, открыла и снова закрыла.

- Саш, мы ведь не разобьемся, да? - тихо, дрожащим голосом, спросила она брата.

- По идее не должны, - так же тихо ответил тот.

Голос у него тоже дрожал, в животе возникло тянущее чувство, как при разбеге самолета, когда земля уходит из-под колес. Только теперь земля под колесами никуда не уходила, и от этого было еще страшней. Он, сидевший за рулем отцовского грузовика и лихо водивший мотоцикл, считавший себя человеком бывалым, вдруг понял, что абсолютно ничего не знает о высоких скоростях. Глаза ждали ям, колдобин, внезапного поворота, но их не было, и от этого страх ожидания только укреплялся. Внезапно слева, на бешенной скорости, их обогнал автомобиль. Это даже не было обгоном - черная блестящая тень просто промелькнула за долю секунды и, мгновенно превратившись в точку, исчезла. "Форд" слегка качнуло воздушной волной, но Вилли даже не обратил на это никакого внимания. Он вел машину, свободно держа руль обеими руками. Для него это такая же привычная езда, как для Саши от дома до гаража. Всю дорогу от аэропорта до города Анна с Эммой Фридриховной тихо проговорили между собой. Анна в двух словах рассказала сестре о своем покойном муже и детях. Хорст Шеффер умер два года назад от сердечного приступа, оставив супруге дом и все сбережения в банке. Ее дети, Штефан и Надин, обзавелись своими семьями и разъехались. Штефан, закончив университет, сейчас живет и работает в Висбадене, а Надин, получив средне-специальное образование, вышла замуж и переселилась с семьей в Ингольштадт. Теперь она одна в огромном доме. Разумеется, дети приезжают с внуками в гости, но не так часто, как хотелось бы самой Анне. Эмма Фридриховна при упоминании о покойном муже Анны, сочувственно взяла ее за руку. Она ведь совсем ничего не знала о жизни своей сестры. Когда "Форд" на большой скорости обгоняла какая-нибудь машина, Эмма Фридриховна прикрывала глаза и беззвучно шевелила губами. Она шептала по-швабски, возможно одну из тех молитв, которым в детстве учила ее бабушка. Анна, заметив это, тронула ее за руку:

- Не бойся Эмма, - сказала она по-немецки, медленно выговаривая слова. - Здесь все так ездят.

И, повернувшись к племяннику, попросила:

- Вилли, пожалуйста, по медленней.

Тот удивленно посмотрел в зеркало заднего вида сначала на Анну, потом на бледную Лену. Улыбнулся добродушно, с пониманием, и снял ногу с педали газа. Стрелка спидометра медленно поползла вниз, остановившись на отметке "сто". Саша заметил, как все в салоне разом облегченно выдохнули. Сейчас они ехали по средней полосе и слева их по-прежнему обгоняли, но при этом никто не сигналил, не мигал фарами, не злился. Справа ровной вереницей шли длинные фуры и во всем этом чувствовался порядок. Гонка по автобану закончилась так же незаметно, как началась. Вилли, посигналив поворотником, аккуратно перестроился в правую полосу, снизил скорость и свернул на съезд. Проехав немного по шоссе, они въехали в пригород. Вокруг снова появились дома, деревья, автобусные остановки, светофоры, люди. Лена, наконец, разжала побелевшие пальцы и посмотрела на ладонь - на ней остались красные отпечатки от поручня. Эмма Фридриховна, наклонившись к Анне, сказала ей несколько слов на швабском - какой огромный, какой чистый, богатый город, и что она никогда не думала... Договорить она не успела.

- Что она говорит? - не оборачиваясь к Анне, спросил по-немецки Вилли. Его губы растянулись в добродушной улыбке.

Анна замялась на секунду, потом коротко ответила ему. Эмма Фридриховна внезапно осознала, что ее слова перевели. Да, Анна перевела ее слова другому человеку, как переводят с чужого языка на родной. Эмма Фридриховна замолчала и отвернулась к окну. В эту секунду Саша увидел лицо матери: окаменевшее, с чуть подрагивающим подбородком. Он ничего не сказал. Район, куда их привезли, оказался спокойным, тихим, с невысокими частными домами и чистыми улочками. Ни одного забора выше одного метра, ни одной собаки на цепи. Перед каждым домом аккуратно подстриженный зеленый газон. Вилли повернул в проулок, притормозил у невысокой светло-серой калитки рядом с почтовым ящиком и сказал лишь одно слово: - Мы приехали.

Дом Анны был двухэтажный, из красного кирпича, под темно-коричневой черепичной крышей. Вдоль всего газона и дорожки к дому тянулась невысокая живая изгородь, с правой стороны виднелся низкий гараж с подъездом, выложенным серой плиткой. С левой стороны от входной двери, на стене висела белая фарфоровая табличка с готической синей надписью "SCHEFFER", из окон смотрели белые занавески. Все выглядело прочно, основательно, красиво. Виктор Генрихович, первый вышедший из микроавтобуса, невольно залюбовался домом и участком. Он, построивший собственный дом своими руками, подумал: "Да, этот дом построили на века". Анна жестом пригласила родственников в дом. Семья Риммер с чемоданами послушно последовала за ней. Войдя в прихожую, Анна жестом показала, что обувь в ее доме снимают на коврике у порога и достала из небольшого шкафчика мягкие войлочные тапочки. Саша оглядел прихожую. Белые в цветочек обои, белый крашеный потолок. Слева резная гардеробная вешалка из светлого дерева, под ней подставка для обуви с двумя полками и небольшой шкафчик. Рядом с гардеробной вешалкой большое, в рост человека, зеркало и рядом с ним платяной шкаф. Справа висела картина в деревянной раме с какими-то разноцветными каракулями и белая дверь. Дальше, перед гостиной с аккуратной полукруглой аркой на входе был маленький коридор и деревянная лестница, ведущая на второй этаж. Анна, разувшись, сделала гостеприимный жест в сторону гостиной. "Нда, тут не как у нас дома" - невольно подумал Саша, с любопытством разглядывая прихожую и небольшой коридор с лестницей. Анна провела семью Риммер в гостиную. Последним подошел Вилли и встал у арки, скрестив руки на груди. Риммеры с неподдельным удивлением и восторгом разглядывали просторную светлую гостиную. Мягкий полукруглый диван, рядом глубокие кресла с высокими спинками. У дивана на светлом ламинате небольшой пушистый ковер, у противоположной стены две стеклянные витрины с низкой длинной тумбочкой между ними. На тумбочке покоился черный телевизор с большим матовым экраном. В витринах стояли различные вазочки, деревянные резные шкатулки с инкрустацией, фарфоровые безделушки и экзотические статуэтки. На ковре перед диваном небольшой журнальный столик, на котором в живописном беспорядке лежали красочные иллюстрированные журналы, рядом с ними пульт от телевизора. На белых стенах гостиной висели живописные картины с видами Шварцвальда и Альп, фотографии в рамках. Саша, с интересом рассматривая висевшие на стене черно-белый и цветные фотографии, задержался возле одной. С черно-белого снимка на него смотрел симпатичный худощавый мужчина лет сорока пяти, одетый в костюм со странным галстуком в виде бабочки, на носу очки в тонкой оправе. Саше бросился в глаза его взгляд: добродушный, с легкой хитринкой. Рядом с ним на стуле с высокой спинкой сидела очень миловидная женщина в красивом белом платье. Ее длинные густые волосы волнами падали на плечи, на голове женская шляпка с твердыми полями. Рука мужчины покоилась на ее плече. Женщина с фотографии была очень похожая на Анну, только значительно моложе. Саша вгляделся в ее глаза: в них была какая-то затаенная грусть. Он украдкой посмотрел на Анну, потом снова на фотографию. Анна, видимо заметила его взгляд, потому что он тут же услышал ее голос, что-то говорящий на немецком. К Саше подошел Виктор Генрихович и негромко сказал по-русски:

- Я не уверен сынок, что правильно понял ее слова. Анна говорит, что это она в молодости. А рядом с ней ее покойный муж. Говорит, что этот снимок был сделан в семьдесят восьмом году, в Риме, в память об их отпуске в Италию.

Пока Виктор Генрихович и Саша осматривали гостиную, Анна повела женскую половину семьи Риммер на кухню. Вилли уже успел принести несколько небольших пузатых бутылочек пива. Он поставил их на журнальный столик, отодвинув в сторону журналы, и жестом пригласил мужчин сесть. Виктор Генрихович сел в кресло, Саша - рядом на диван. Вилли открыл пиво и протянул каждому по бутылочке. На его лице ясно читалось, что он не прочь с ними пообщаться, но все упирается в языковой барьер. Они втроем молча сделали по глотку из горлышка. Вилли попробовал завязать диалог.

- Скажите, Виктор, тяжело жить сейчас в России? - спросил он по-немецки, стараясь говорить медленно и отчетливо.

Виктор Генрихович на секунду задумался, как тогда, в посольстве. Вопрос, заданный Вилли, был для него понятен. Но поймет ли он его швабский. Виктор Генрихович решил попробовать ответить:

- Вайшт, Вилли, фриатэр эн др Унион иш аллэс айфахэр гвэ. Фрида, орднунг... Арбат хотс гха. Онд йецт гохт аллес... кувырком! (Знаешь, Вилли, раньше, при Союзе, жить было легче. Мир, порядок... Работа была. А теперь все... кувырком!)

Вилли напряженно вслушивался в речь Виктора Генриховича, наморщив лоб. Слова "Унион", "орднунг" и "аллес" он понял, но остальное как-бы пролетели мимо его слуха. Вилли глянул на Сашу, потом на Виктора Генриховича, и, видимо, решившись, обратился к Саше:

- Шприхст ду энглиш? Ду ю спик инглиш? (Ты говоришь по английски?)

Второе Саша понял. В его голове сразу всплыл голос школьной "англичанки" Нины Аркадьевны: "Репит афтер ми!" (Повторяйте за мной). Он выпрямил спину, как на уроке, и отчеканил:

- Ай эм Александр. Фром Казахстан. (Я Александр. Из Казахстана)

- О! Найс ту мит ю, Александэр! (О! Приятно познакомится, Александр!) - лицо Вилли просияло и он протянул ему руку еще раз, хотя они уже здоровались у машины.

- Хау ду ю ду, - ответил Саша, пожимая ее (дословно "Как поживаете?").

- Айм файн, сенькью! Энд ю? Хау... (Я хорошо, спасибо. А ты?), - и Вилли выпалил что-то очень длинное и веселое.

Из всего сказанного Вилли, Саша не понял ни слова. Он покраснел до кончиков ушей, лихорадочно перебирая в памяти все, что у него осталось от школьных уроков английского, и, наконец, выдал последнее:

- Сенкью (Спасибо).

На этом словарный запас английского закончился. Повисла долгая, неловкая пауза. Вилли сочувственно хмыкнул, а Виктор Генрихович, глядя на красного от смущения сына, уткнулся в бутылку, стараясь скрыть улыбку. Но Вилли не сдавался. Он почесал затылок, достал из кармана куртки шариковую ручку, взял один из журналов, разложенных на журнальном столике, развернул и принялся что-то быстро чертить на его полях. Через минуту он пододвинул рисунок Виктору Генриховичу и Саше. На рисунке красовался его "Форд" с четырьмя колесами, а рядом кособокий грузовик. Он ткнул пальцем сначала в рисунок, потом в окно, затем в Виктора Генриховича и вопросительно поднял брови:

- Ауто? Бай ойх? Лада? (Автомобиль? У вас? Лада?

Слово "Ауто" и "Лада" Виктор Генрихович понял моментально.

- Лада? - оживился он. - Ной. И хаб а Росс-Мотор. Онд а Ляштвагэ. ГАЗ (Нет. У меня русский автомобиль. И грузовик. ГАЗ). - Виктор Генрихович показал руками большой руль и изобразил, как будто переключает передачи. - И хаб эн др Гараж г'арбат. Гараженмайста. Др Копф (Я в гараже работал. Завгаром. Начальником).

А-а, майстэр? - обрадовался Вилли и уважительно кивнул. Потом ткнул ручкой Саше в грудь и изобразил руль: - Унд ду? Аух? (А ты? Тоже?)

- Ну... мотоцикл. И... И грузовик тоже, - сказал Саша по-русски и для пущей убедительности покрутил воображаемый руль.

Вилли радостно засмеялся и закивал. Потом нарисовал в журнале тарелку с ложкой и поднес ко рту воображаемую ложку:

- Эссен. Митаг. Вас? (Кушать. Обед. Что?)

И тут Виктор Генрихович, которому слово "эссен" было знакомо с самого детства, ответил за обоих. Он загибал пальцы и вспоминал слова, которые мать говорила ему на кухне в Казахстане: зуппа (суп), борщ, картоффэльн (картошка), фляйш (мясо), броат (хлеб)...

- Боршч! - вдруг вскричал Вилли. - Дас кенне ихь аух! Роте Бете! (Это я тоже знаю! Красная свекла!) - Он хлопнул себя по колену, довольный, что хоть что-то с чужой земли оказалось знакомым.

Саша смотрел на отца с удивлением. Впервые он видел как его отец говорит с местным немцем. Потом улыбнулся - оказывается стена между ним и этой страной не такая уж и глухая. Вилли придвинулся к столику, сделал еще глоток пива и, понизив голос, снова заговорил, обращаясь к Виктору Генриховичу. Саша смог разобрать только "Казахстан" и "медхен", остальное снова осталось вне его понимания. Виктор Генрихович нахмурился, метнул на Вилли недовольный взгляд и, как бы нехотя произнес:

- Вэгэ дэ Мэдла вайшт и никхс, сагэр и никхс. И би йецт з'алт дефюр... (На счет девочек не знаю, не скажу. Старый я для этого)

Услышав эти слова Вилли покраснел, сделал неопределенный жест в воздухе, замотал головой и пробормотал:

- Найн, найн... Эс вар нур фрагэ (Нет, нет... Это был только вопрос).

С лица Саши медленно сползла улыбка и он уставился на Вилли. Тот поднял обе ладони, показывая, что ничего дурного не имел в виду. Саша, хоть и не понял ни слова, все же уловил, что разговор свернул на скользкую тему. Не отводя взгляда от Вилли, он спросил отца:

- Что он сказал? Чего он хочет?

- Ничего, сынок, - ответил тот, стараясь не смотреть на сына, - спросил, какая у нас жизнь.

Пока мужчины общались в гостиной, Анна повела Эмму Фридриховну и Лену в свою священную обитель - кухню. Кухня была огромной, совмещенной со столовой. Белые, словно покрытые лаком, шкафы размещались вдоль стен. Одинаковые, без единой царапины. Анна показала свою гордость - индукционную варочную панель. Эмма Фридриховна сначала подумала, что это какой-то странный стеклянный стол, а когда Анна сказала, что это плита, не могла понять, где же у нее конфорки, пока та не включила плиту. На Лену же сильное впечатление произвел холодильник. Она, живя в общежитии, видела холодильники. У нее в комнате стоял маленький старый обшарпанный холодильник, в котором была всего одна полка и внизу маленький пластмассовый короб. Здесь же холодильник был почти с нее высотой, с полками и отдельной морозильной камерой. Эмма Фридриховна спросила Анну, как же они моют посуду. Та указала на посудомоечную машину внизу под столешницей. Потом Анна подошла к мойке, открыла кран и пустила воду. Лена прикоснулась к струе - вода была горячей. Горячей. Из крана. Без печки. Без дров. Они с матерью во все глаза смотрела на этот кран, как на какое-то чудо. Но окончательно их добила микроволновая печь. Они долго не могли понять, как за несколько секунд холодная еда становиться горячей, словно ее только что вынули из печи. Словом, для Эммы Фридриховны и Лены кухонная техника Анны была что-то вроде космического аппарата для аборигенов с острова Ява. Эмма Фридриховна ходила по кухне как в музее, слегка прикасаясь к шкафам, холодильнику, плите. Она в изнеможении присела за небольшой кухонный стол, медленно провела ладонью по гладкой глянцевой поверхности. Она вспомнила, как на ее столе, в кабинете главного бухгалтера, всегда была постелена газета, потому что клеенка была протерта в нескольких местах. Вспомнила старый, покрытый налетом кипятильник, которым кипятили воду в большой эмалированной кружке со сколами и что-то тихо сказала по-швабски. Как не странно, Анна ее поняла сразу. Она присела рядом и обняла сестру за плечи.

Перед тем, как накрыть стол на террасе, Анна решительно заявила, что гостям пора смыть дорожную грязь. Она показала комнаты на втором этаже, где они смогут переночевать и ванную комнату, попутно объяснив, где что находиться и как пользоваться ванной и душевой кабиной. После объяснений Анна велела всем принять горячий душ. Первым отправился Саша. Зайдя в ванную комнату, он хорошенько осмотрелся: она была почти такой же большой, как весь "зал" в их старом доме. Нежно-кремовый кафель на стенах от пола до самого потолка. Пол, выложенный черными квадратными плитами, был теплый на ощупь (как позже объяснила Анна, он был с подогревом), ослепительно белая ванна. Рядом с ней отдельная прозрачная кабина с такой же прозрачной, отъезжающей в пазах дверцей. На двух белых полках стопками лежали полотенца: большие, голубого и сиреневого оттенков, толстые и пушистые, как вата. На крючках висели белые и розовые махровые халаты. Над ванной на полочках стояли баночки и тюбики с кремами, какие-то высокие пластмассовые бутылочки. Открыв дверцу душевой кабины, Саша, впервые в своей жизни увидел смеситель и никак не мог понять, как он работает и в какую сторону надо поворачивать блестящий никелированный рычажок, чтобы пошла горячая вода. Не зная немецкого, он постеснялся спросить об этом Анну. Приоткрыв дверь и заметив Вилли, который поднимался на второй этаж с комплектом постельного белья в руке. Саша тихо позвал его: - Вилли! Тот обернулся, заметил Сашу и помахал ему свободной рукой. Саша поманил его и Вилли, отложив белье, подошел к ванной комнате. Саша жестами показал, что не умеет пользоваться смесителем. Вилли весело рассмеялся и стал при нем крутить рычажок смесителя вправо и влево. Потом ткнул указательным пальцем в небольшой красно-синий кругляш под рычажком. Он жестами показал, что синяя сторона кругляша это холодная вода, а красная - горячая. Потом слегка надавил на рычажок - из распылителя пошла вода, надавил сильнее - вода пошла сильнее. Убедившись, что Саша все понял, Вилли улыбнулся, слегка хлопнул его по плечу и вышел из ванной, закрыв за собой дверь. После душа Саша объяснил отцу, потом матери и сестре, как пользоваться душевой кабиной.

Когда настал черед Лены, она с опаской зашла в ванную комнату, остановилась в дверях и просто смотрела. Она, привыкшая к хозяйственному мылу и порошку "Лотос", разглядывала ряды разноцветных флаконов и баночек, как зачарованная. Она брала то флакон, то тюбик, то баночку, осторожно откручивала крышки и нюхала. Гель для душа в зеленой бутылке, такой свежий, травяной, с запахом хвои. Другой, в розовой бутылке, цветочный, сладкий. Шампунь "Шаума" в синем флаконе, потом еще один, потом какой-то бальзам для волос, о существовании которого Лена даже не догадывалась. Лена взяла наугад первый попавшийся ей на глаза шампунь и боязливо зашла в кабину. Когда Лена выходила из ванной, на ней был голубой халат, мокрые волосы пахли травами, лицо порозовело, как у школьницы после бани. Глаза у нее блестели. Саша, уже переодевшийся в чистое, посмотрел на сестру и тихо сказал:

- Ленусь, ты как будто на десять лет помолодела.

- Саш, я такого не видела за всю свою жизнь, - прошептала она. - Я думала, это бывает только в кино...

Она не договорила. Она просто стояла и улыбалась, и в этой улыбке было то, что не передать ни одним словом - усталость долгого пути, страх перед неизвестностью в чужой стране вдруг разом исчезли и возникло неожиданное чувство - а ведь можно жить по другому, иначе.

Обед был накрыт на широкой террасе. Она была под крышей, наполовину застекленной. Длинный, овальный стол, накрытый белой плотной клеенчатой скатертью, плетеные кресла, Рядом небольшой шкафчик и столик на колесиках, с поручнями. Дальше, за ступеньками, газон. Ровный, густо-зеленый, мягкий даже на вид. Лена не смогла удержаться, вышла в тапочках на траву и остановилась. Трава была как щетка, жесткая, ухоженная до последней травинки. Ни одного сорняка, ни одной желтой проплешины. Время приближалось к двум. Для семьи Риммер, чьи часы все еще показывали целиноградское время, уже был вечер, но голод оказался сильнее усталости. Когда все расселись за столом, Анна подала куриный суп с домашней лапшой, с зеленью. Потом шницели, картофельный салат с огурцами и укропом, свежие помидоры, нарезанные кружками. На десерт Анна поставила на стол блюдо с красным желе из ягод и ванильным соусом. Эмма Фридриховна поднесла ложку с супом ко рту, попробовала и вдруг замерла. Вкус супа напомнил ей что-то давнее , едва уловимое. Она посмотрела на Анну.

- Шпецле... - сказала она, не веря. - Ви бай м’р Мамале (Лапша... Как у моей мамы)

Анна опустила глаза, и ее губы дрогнули.

- И хаб дас ау но виссэ, Эмма (Я тоже это помню, Эмма), - сказала она тихо по-швабски, первый раз за весь день. - М’р Мамале хат м’р дас г’кохт. Фор’м Криг. До дра́ ко и ми ам бэстэ эринэрэ (Мне мама такую варила. До войны. Это я помню лучше всего).

Они обе замолчали. Вилли ничего не понял из их короткого диалога, но, кажется, почувствовал, что происходит что-то важное и тактично уткнулся в тарелку. Виктор Генрихович ел медленно, посматривая на обеих сестер и молчал. Лена с Сашей переглянулись. Когда тарелки опустели и Анна налила всем кофе, зерновой, настоящий, ароматный, она отодвинула чашку, положила руки на стол и встала. Руки были немолодые, с тонкими пальцами и маленькими коричневыми пятнышками. Эмма Фридриховна заметила, что сестра все еще носит золотое кольцо на безымянном пальце.

- Тья (Ну), - медленно сказала Анна. Она снова заговорила по-немецки, потом, взглянув на лица Саши и Лены, тепло улыбнулась. - Ир мёхьтэт варшайнлихь виссэн... ви эс дацу́ кам. Варум вир байдэ, Эмма, зо филе йаре... Ихь вердэ эс эртцелен. Хёрт айфах цу. Эс ист айнэ лангэ гешихтэ (Вы, наверное, хотите знать... как так получилось. Почему мы с тобой, Эмма, столько лет... Я расскажу. Просто послушайте. Это долгая история). Анна ушла в дом и через пару минут вернулась со старым фотоальбомом и синей кожаной папкой.

Она положила альбом и папку на стол, возле чашек с остатками кофе. Обложка из коричневого бархата основательно потерлась, особенно по краям до серой основы. Корешок альбома треснул и трещину кто-то давным-давно подклеил клейкой лентой. Вилли встал и уже собрался убрать посуду, но Анна жестом остановила его. Он снова сел. Она открыла альбом не с самого начала, а где-то посередине. Между страницами лежала очень старая почти выцветшая фотография с надломленными углами. Анна несколько секунд молча смотрела на нее и только потом придвинула к Эмме Фридриховне. С пожелтевшего снимка глядели две девочки лет пяти, в одинаковых светлых платьицах, панталончиках и с бантами, вплетенными в тугие косички. Они стояли на пороге какого-то низкого дома, взявшись за руки, и улыбались, прищурившись от солнца.

- Дэс бишт ду, Эмма, - тихо сказала Анна. Потом, помедлив, повторила: - Ду унд и (Это ты Эмма. Ты и я).

Эмма Фридриховна взяла снимок дрожащими руками, осторожно, словно он мог рассыпаться. Она долго вглядывалась в крохотные лица, пытаясь найти в них хоть что-то, и не находила. Девочка слева была для нее чужой, справа тоже. Губы ее беззвучно шевельнулись.

- И войс нмэ (Я не знаю), - сказала она наконец, и по ее лицу было видно, как тяжело далось ей это признание. - Анна, и войс гар никсмэ (Анна, я совсем ничего не знаю).

Анна с жалостью глянула на сестру и покачала головой.

- И войс. Дром эртцель и др-с йо (Я знаю. Поэтому я и расскажу тебе).

Виктор Генрихович подвинулся ближе к Саше и Лене и вполголоса переводил суть диалога. Анна начала медленно, делая паузы, чтобы Виктор Генрихович смог переводить.

- Мы с тобой, Эмма, обе родились на Кавказе, - начала Анна. - В колонии Элизабетенталь. В последние годы, еще задолго до смерти моего мужа, я неоднократно обращалась во все организации от Федерального архива в Берлине до Немецкого Красного креста в Мюнхене и Церковного архива Евангелической Церкви в Штутгарте. Я по крупицам собирала разрозненную, порой даже противоречивую информацию обо всем, что касалось наших семей, наших предков. Теперь я, да и ты, Эмма, знаешь, что наши прадедушка и прабабушка родились в начале 1800 года... К сожалению точной даты я установить не смогла... Так вот, оба они родились в королевстве Вюртемберг, в небольшой горной деревушке Бальгхайм, недалеко от городка Тутлинген. Я едва смогла найти эту деревушку. В списках колонии она значилась как деревня Бальглинген. Она находиться на самом юге, рядом с Боденским озером, у швейцарской границы... Я побывала там и ты, Эмма, сможешь туда приехать, когда обустроитесь...