Записки переселенца. Часть первая

Утром в понедельник, седьмого июня, Саша поехал в райцентр, в отделение связи отправить все собранные документы в немецкое посольство заказным письмом. По словам Владимира и по их собственным подсчетам, ответ из посольства должен был прийти не раньше, чем через месяц, максимум два. После отправки документов для семьи Риммер потянулись тягучие недели ожидания. Саша и Лена, сделав последние приготовления к переезду, решили помочь родителям: Саша отцу в гараже, Лена матери в конторе. Это и реальная помощь, и время пройдет быстрее. О решении посольства они пытались не думать.

Официальное письмо из посольства Риммеры получили пятнадцатого июля. В документе, подписанной чиновником консульского отдела, сухо говорилось, что они, а также все члены их семьи приглашаются в Посольство ФРГ двадцать девятого июля девяносто третьего года в пятнадцать ноль ноль для оформления немецкой национальной визы и прохождения очного собеседования. В письме имелся еще один особый и немаловажный пункт: "...В случае невозможности явки по уважительной причине (болезнь, форс-мажор), заявители обязаны заблаговременно уведомить Консульский отдел с предоставлением подтверждающих документов. Назначенный срок переноситься на более позднюю дату. Неявка в назначенный срок без уважительной причины влечет за собой аннулирование ранее назначенной даты и времени...". Виктор Генрихович посмотрел на жену, перевел взгляд на детей и бросил только одно слово: - Едем!

Девятнадцатого июля Виктор Генрихович и Эмма Фридриховна написали заявления на увольнение по собственному желанию в связи с переездом в Германию на ПМЖ. В конторе совхоза получили трудовые книжки, расчет и выходное пособие. Все вместе составило сто сорок тысяч рублей. Эмма Фридриховна все-таки послушалась дочь и перед поездкой спрятала их в тайнике, вместе с долларами.

Билеты на поезд купили заранее - на двадцать шестое июля. До Алма-Аты ехали двое суток. Из села до райцентра их подбросил знакомый Саши по гаражу, оттуда автобусом до Целинограда (который уже успели переименовать в Акмолу) и дальше поездом, в плацкартном вагоне, где пахло вареными яйцами и сырой одеждой. Виктор Генрихович сидел у окна, перед ним на столике лежала пухлая папка. Он угрюмо смотрел в темное окно на пролетающие мимо столбы, полосатые шлагбаумы переездов, встречные поезда и время от времени вздыхал. Эмма Фридриховна сидела напротив него и, закрыв глаза, что-то шептала на швабском, а Лена с Сашей, лежа на верхних полках, слушали ее и молчали.

Жара обрушилась сразу, как только открылась тяжелая дверь их плацкартного вагона. В это время года на перроне стоял сухой зной, пропитанный запахами раскаленного мазута, пыли, дешевого табака и жареных пирожков. Перрон железно-дорожного вокзала напоминал бурлящий восточный базар, где перемешались эпохи. Вокруг сновали носильщики с самодельными грохочущими тележками, катили огромные клетчатые баулы челноки, местные женщины в легких халатах прямо с рук предлагали пассажирам ледяную воду, вареную кукурузу и наливные иссык-кульские яблоки. Прямо у вокзальных колонн стояли плотные шеренги местных жительниц - пожилых женщин и бабушек с картонными табличками: "Сдам комнату", "Сдам квартиру посуточно", "Сдам квартиру рядом с центром". Разумеется, жилье Риммерам было необходимо, но сначала надо было решить другую проблему.

Еще в поезде Лена снова напомнила отцу, что он не послушал ее и взял только сто долларов, посчитав, что этой суммы хватит на оплату. Ночью она случайно услышала негромкий разговор за стенкой. В соседнем плацкарте, видимо, ехала такая же семья будущих переселенцев. Из всего разговора Лена запомнила, что курс доллара к немецкой марке всего шестьдесят центов к одному доллару. Она быстро в уме сделала подсчет. Значит, на четверых им нужно заплатить сто восемьдесят марок или сто девять долларов. При этом из всей валюты у отца была всего одна единственная "сотка". Буквально перед прибытием поезда на вокзал Лена поведала отцу и брату о случайно подслушанном ночном разговоре и недостающих десяти долларах. Виктор Генрихович уже мысленно ругал себя последними словами за такую непростительную оплошность. Но другого выхода не было. Не возвращаться же им, в самом деле, обратно домой за деньгами. Надо было на месте решить этот вопрос и каким-то образом получить недостающую сумму...

Виктор Генрихович почувствовал, как Саша толкнул его в бок и едва заметным движением подбородка указал на стоящих около вокзальных ворот двух крепких парней в джинсовых куртках. Саша шепнул отцу, чтобы тот незаметно вытащил пачку сотенных купюр и передал их ему. Отец недоверчиво глянул на сына, но тот успокаивающе кивнул. Виктор Генрихович вытянул из внутреннего кармана пиджака пачку и быстро сунул ее сыну в карман брюк. Саша шепнул отцу на ухо, чтобы они ждали его у стендов с расписанием поездов, он мигом. Оставив семью, Саша сделал глубокий вдох, нащупал в кармане брюк плотную, перехваченную резинкой, пачку и направился к воротам. Он шел точно в сторону парней в "джинсе". Один из них демонстративно крутил в руках пачку советских "четвертаков", а второй, заметив блуждающий взгляд подошедшего к ним Саши, негромко, сквозь зубы процедил:

- Доллары, марки, рубли... Что, чувак, продаешь? Покупаешь?

Саша подошел к ним почти вплотную, стараясь казаться уверенным, хотя сердце бешено колотилось в груди. В этот момент мимо них не спеша прошли двое милиционеров в серой летней форме. Парни мгновенно сделали вид, что просто разговаривают, а Саша изучает вывеску кооперативного ларька. Как только патруль скрылся за углом, один из парней снова повернулся к Саше:

- Ну? Братан, не тормози.

- Нужно десять баксов, - тихо сказал Саша. - Плачу сотками.

- Курс - один к одному, - отрезал меняла, даже не моргнув. - В курсе? Тогда с тебя чирик. Давай сюда.

Саша скользнул рукой в карман брюк, вытянул пачку сотенных и протянул ее парню. Тот одним движением пальцев проверил толщину пачки, даже не срывая резинки, хмыкнул и сунул ее себе в карман куртки. Через секунду в руке у Саши оказалась заветная зеленая бумажка с портретом Гамильтона. Она была хрустящей, почти новой. Саша быстро спрятал купюру в карман брюк, выдохнул горячий воздух и поспешил обратно к перрону, где его с нетерпением и тревогой ждали отец, мать и Лена, бдительно охраняющие хозяйственную сумку с документами и деньгами. Так, с пошлиной разобрались, теперь жилье...

Примерно через час Риммеры стояли в тихом зеленом дворике пятиэтажной "хрущевки" недалеко от центра. Молчаливая бабулька с пронзительным взглядом бесцветных глаз, пересчитав у подъезда сторублевки, переданные ей Виктором Генриховичем, завела их на второй этаж и показала на дверь, обитую поцарапанным в нескольких местах дерматином. Затем открыла входную дверь и жестом пригласила войти. Оставив ключи на обшарпанной тумбочке в прихожей, она также молча удалилась. Впервые за двое суток Риммеры смогли смыть с себя дорожную грязь и переодеться.

В четверг, к двум часам дня Риммеры были уже в Горном Гиганте. Эта часть города считалась самой престижной. Зажиточный зеленый район у подножия Алатау казался им другой планетой, а немецкий флаг, развивающийся над ухоженным особняком, притягивал взгляд. У кованных черных ворот посольства и вдоль всего высокого решетчатого забора стояла длинная очередь уставших, измученных летним зноем и бесконечным ожиданием людей. Одни ждали назначенного часа, сверяясь с вывешенным у ворот списком, прикрепленном к доске объявлений. Другие с тревогой поглядывали через решетку забора на окна особняка. Виктор Генрихович, оставив семью, уверенно подошел к доске объявлений, нашел в списке свою фамилию и быстро взглянул на часы. Еще час времени. Риммеры отошли в тень большого дерева, растущего рядом с аллеей, ведущей к особняку. Виктор Генрихович то и дело поглядывал на ворота и стоявшего за ним верзилу охранника в белой рубашке с черным галстуком, с миниатюрной рацией в руке. Ровно в три все четверо подошли к воротам. Дверь особняка открылась и по мраморным ступенькам сошел молодой мужчина в строгом сером костюме. Подойдя к воротам, он кивнул охраннику. Тот приоткрыл створку. Молодой человек оглядел Эмму Фридриховну, Сашу, Лену и его взгляд остановился на Викторе Генриховиче. Он спросил по-русски с явным жестким акцентом:

- Семья Риммер? - Виктор Генрихович кивнул. - Вас ждут, проходите, пожалуйста.

Внутри особняка было прохладно, пахло дорогим освежителем, качественной бумагой и тонким, незнакомым парфюмом. Они вошли в квадратный холл. Справа и слева - плотно закрытые двери, впереди тянулся коридор. С права и слева около дверей стояли мягкие стулья. Молодой человек, референт, уверенным шагом направился по коридору, знаком показывая следовать за ним. У одной из дверей он остановился и повернулся к Виктору Генриховичу и Эмме Фридриховне:

- Господа, подождите здесь, пожалуйста. Вас вызовут.

Референт скрылся в кабинете. Эмма Фридриховна тяжело опустилась на ближайший стул. Ее лицо было бледно. Она поставила сумку себе на колени. Лена села рядом с матерью, чувствуя ее переживания. Виктор Генрихович и Саша остались стоять. За дверью кабинета было тихо. Через пять минут дверь открылась и из кабинета выглянул все тот же референт:

- Госпожа Риммер, господин Риммер, прошу Вас, заходите, пожалуйста.

Родители зашли, Лена и Саша остались в коридоре. Саша сел рядом с сестрой, взял ее за руку и, уставившись в одну точку на начищенном до блеска паркетном полу, принялся ждать.

Войдя в кабинет, Виктор Генрихович огляделся. Перед ним, за темным полированным столом сидел пожилой немец с гладко выбритым лицом и усталыми, проницательными глазами. Перед ним лежала раскрытая папка с их документами. Рядом, за другим столом, поменьше, сидел знакомый ему референт. Перед ним стоял монитор, лежала клавиатура и "мышь". Время от времени он что-то печатал. Консульский чиновник поднял на глаза на вошедшую пару и заговорил на безупречном, сухом немецком:

- Добрый день госпожа Риммер, добрый день господин Риммер. Пожалуйста садитесь. - Он указал рукой на стулья, стоящие напротив стола. Виктор Генрихович и Эмма Фридриховна сели. Спины обоих были напряжены. Чиновник продолжил:

- Итак, господин Риммер. Расскажите, пожалуйста, как осуществлялась Ваша логистическая и экономическая деятельность в структуре совхоза?

Виктор Генрихович на секунду замер. В кабинете повисла тяжелая пауза. Сидящий за отдельным столом молодой референт уже начал что-то печатать, решив, что этот "колхозник" запнулся на сложном вопросе. Но он ошибался. Виктору Генриховичу просто нужно было время осмыслить заданный вопрос. Он, привыкший к другому языку, переводил этот современный канцелярский немецкий на свой живой, домашний язык предков. Положив руки на колени, он неспешно начал на мягком, певучем швабском:

- Господин чиновник, я, как и мои родители, всю жизнь работал на земле...

Он говорил медленно, веско. Рассказывал про бескрайнюю казахстанскую степь, про заготовку сена, про свою жизнь в родном селе. Это был старый, уже давно забытый язык той, средневековой, Германии, сохраненный в сибирских и казахстанских поселениях вопреки депортации, лагерям, комендатуре и годам забвения. Чиновник, услышав речь Виктора Генриховича, откинулся на спинку кресла. Его надменно-строгий взгляд потеплел, на губах заиграла едва заметная улыбка. Сейчас он слышал голос той старой, доброй Германии, о которой ему самому когда-то в детстве рассказывала бабушка. Он понял - сбить с толку этого пожилого, крепкого мужчину невозможно. Тот не вспоминал заученные наизусть немецкие фразы, не подбирал мучительно слова. Он думал на этом языке. Чиновник повернулся к Эмме Фридриховне:

- Госпожа Риммер, теперь Вы расскажите о Вашей семье, о семейных традициях. Пожалуйста.

Эмма Фридриховна, как и муж, секунду помолчала, сглотнула комок в горле. И заговорила. Ее швабский был более мягким, каким-то домашним. Она рассказывала о том, как по выходным и на праздники всегда печет для всей семьи ривелькухен, рецепт которого передала ее мама, как празднуют Рождество за плотно зашторенными окнами, как по воскресениям шепотом читают Библию. Она говорила спокойно и уверенно, но ее пальцы судорожно комкали носовой платок. Чиновник долго молчал, глядя на эту пожилую пару. Затем он взял тяжелую черную ручку с золотистым пером и размашисто вывел в анкете: "Заявители говорят на глубоком, нетронутом швабском диалекте как на родном языке. Абсолютно достоверно". Внизу сделал приписку: "Выдать въездные визы в качестве поздних переселенцев согласно параграфу 4 Федерального Закона об изгнанных. Детям - согласно параграфа 7". Он опустил ручку и, слегка улыбнувшись, сказал, переходя на русский:

- Очень хорошо. Ваши документы в порядке. Оформление виз займет два-три дня, максимум неделю. Вы можете прийти за паспортами в следующую среду. Информацию о дате и времени выдачи ваших паспортов вы получите у нашего служащего, кабинет номер три. Мой помощник проводит Вас. - И снова перейдя на немецкий попрощался: - До свидания госпожа Риммер. До свидания господин Риммер.

Виктор Генрихович кивнул и поднялся. Однако Эмма Фридриховна продолжала сидеть. Он положил ей руку на плечо и сказал на швабском:

- Эмма, мы должны идти. Нас ждут дети.

Плечи Эммы Фридриховны вдруг задрожали. Две крупные слезы скатились по щекам, оставляя блестящие дорожки. Она подняла глаза на немецкого чиновника, полные многолетней, невыплаканной боли.

- Господин... Господин чиновник, - начала она тихо, на швабском. - Я Вас очень прошу, не мучайте наших детей... Пожалуйста. Они не говорят родном языке. Мой муж молчит, он не хочет говорить, но я скажу... Мы боялись за них. Понимаете? Очень боялись. На нас, пожилых, в совхозе давно махнули рукой, но если ребенок начнет говорить по-немецки, у нас ему жизни не будет. Заплюют, затравят. Мы очень боялись за них все эти годы...

В кабинете воцарилась звенящая, мертвая тишина. Виктор Генрихович замер у двери, опустив голову. Молодой референт перестал печатать и посмотрел в окно. Пожилой чиновник долго глядел на плачущую женщину из далекого казахстанского села. Затем он медленно закрыл папку с документами, поднялся, подошел к Эмме Фридриховне и осторожно коснулся ее плеча.

- В Германию вы поедите все вместе, одной семьей, - тихо, но твердо сказал он по-немецки. Он точно знал, что Эмма Фридриховна прекрасно поймет каждое его слово. - Не переживайте госпожа Риммер, Ваши дети выучат родной язык дома. Для вас все уже позади.

Эмма Фридриховна поднялась со стула и с благодарностью, сквозь слезы, посмотрела на него. Виктор Генрихович молча взял жену под руку, вежливо кивнул чиновнику, прощаясь и они тихо вышли из кабинета. Саша и Лена, с нетерпением ожидая родителей, вскочили со стульев:

- Ну, что?

Виктор Генрихович облегченно выдохнул, обнял их и произнес вполголоса:

- Мы едем домой, дети. В Германию.

Через секунду вышел референт. Он провел Риммеров до кабинета с блестящей цифрой 3 на двери. Женщина в деловом черном костюме за стойкой протянула заполненный бланк и сказала мягким голосом по-немецки:

- Поставьте, пожалуйста, свою подпись здесь и здесь. Вот талон на оплату консульской пошлины. Касса в комнате номер 8, прямо по коридору. Оплатить можете в немецких марках или в долларах США по курсу. Квитанцию принесете мне. Я подготовлю для Вас информацию о дате и времени выдачи Ваших паспортов.

В следующую среду, четвертого августа, как и обещал консульский чиновник, все четверо получили свои загранпаспорта с яркой переливающейся наклейкой с надписью VISUM и черным гербовым орлом. Выйдя на улицу, они остановились на ступенях посольства. Над городом стояло яркое южное солнце, пахло снегом с гор, по проспекту шли люди. Виктор Генрихович крепко держал свой паспорт в руках и, кажется, боялся выпустить его даже на секунду. Никто из них пока не знал, что их паспорта будут храниться в семейном архиве всю их оставшуюся жизнь.

В пятницу, шестого, когда оранжевое солнце потянулось к закату, вернулись назад в родное село. Вечером к ним пришли попрощаться соседи и бывшие коллеги. Каждый принес что-то свое: кто пирожки с капустой, кто чашку пельменей. Татарка Рая из дома напротив принесла свой фирменный ханум, почтальонша Айгуль - еще горячие баурсаки. За большим столом Риммеров собрались люди разных национальностей: русские, татары, казахи. За разговорами жалели, что Риммеры уезжают навсегда с насиженного места. На прощание Айгуль, обнимая Эмму Фридриховну, смахнула непрошеную слезу:

- Ах, Эммочка, за столько лет вы нам как родные стали. Но если решили уехать, наверно, так правильно.

В субботу утром Виктор Генрихович последний раз позвонил в Омск, Николаю.

- Коля, здравствуй, это я. Мне снова нужна твоя помощь.

- Привет, Вить. Все, что в моих силах.

- Спасибо. Ты можешь забронировать нам билеты до Ганновера? И мне нужно поменять двести тысяч на доллары или марки.

Николай молчал, обдумывая. Наконец, он тихо произнес в трубку:

- Сделаем так. Витя, собирай семью, бери билеты на ближайший поезд и приезжайте ко мне уже с вещами. На месте разберемся, что делать дальше.

В воскресение Риммеры всей семьей пошли на кладбище. Виктор Генрихович с Эммой Фридриховной долго стояли у могил своих родителей. Саша с Леной стояли чуть позади и молчали прощались с бабушками и дедушками. Мать глядела на могилы и шептала что-то на швабском, а отец поправлял оградку, которую сам когда-то ставил. Саша, глядя на них, понял: родители, возможно навсегда, прощаются с теми, кто так и не дожил до этого дня и не узнал, что их родной язык будет снова возрожден.

Последнюю ночь в доме никто не спал. Эмма Фридриховна в задумчивости сидела у стола, Виктор Генрихович медленно ходил по двору, огонек его папиросы мелькал в темноте. Лена и Саша сидели на крыльце, прижавшись друг к другу, и смотрели на звездное небо и каждый думал о своем. Рано утром у калитки остановился совхозный грузовик. Бывший товарищ Виктора Генриховича по гаражу вызвался довезти семью до райцентра и помочь сесть на автобус до Целинограда. Когда Виктор Генрихович попытался заговорить о деньгах, тот даже слушать не стал. Вещей оказалось немного - взяли только самое необходимое. Вышло по одному чемодану на человека и сумка с документами и деньгами, которую Эмма Фридриховна ни на секунду не выпускала из рук, где был весь их капитал: две с половиной тысячи долларов и оставшиеся двести тридцать шесть тысяч четыреста рублей. Все остальное, что было нажито за всю жизнь, так и осталось в доме. И, казалось, сам дом понимал, что прежние хозяева покидают его навсегда. Перед тем как выйти из калитки, Лена достала из кармана запасной ключ. Тот самый, что много лет лежал в потайном месте под второй ступенькой крыльца. Она постояла секунду, потом отодвинула ступеньку и опустила его на прежнее место, поправив доску.

- Если дом позволит, новые хозяева сами его найдут, - тихо сказала она, не поднимая глаз.

Грузовик тронулся. Эмма Фридриховна, сидящая в кузове, обернулась и смотрела на дом, пока тот не скрылся за поворотом. Виктор Генрихович молча сидел в кабине, глядя прямо перед собой, только желваки ходили на его скулах. Саша устроился в кузове между матерью и сестрой. Он сидел, привалившись спиной к борту. Дорога бежала мимо редких рощиц и лесополос, мимо телеграфных столбов. Он смотрел на степь, которую знал с детства, которая так и останется в его памяти на всю жизнь. Он не знал, увидит ли он ее когда-нибудь, но точно знал, что она будет ждать его возвращения. Он еще долго глядел назад до тех пор, пока не скрылись последние крыши их родного села. Лена, чувствуя внутреннее состояние брата, тихонько положила свою голову ему на плечо.

- Не оглядывайся назад, Саш, - прошептала она ему на ухо. - Теперь нам только вперед.

В Омск приехали утром. Саша вышел из вагона на перрон и на секунду ему показалось, что время повернуло назад. Тот же вокзал. Тот же город. Только теперь он сам стал другим.

Николай встретил их на привокзальной площади, крепко пожал руку Виктору Генриховичу, приветственно кивнул остальным и без лишних слов, взяв у Саши второй чемодан, пошел в сторону своей припаркованной "копейке". В холостяцкой квартире Николая пахло жаренным луком и табаком, на стене в гостиной висел ковер, на кухне натужно гудел холодильник. Николай предоставил женщинам свою спальню, а сам расположился с остальными в гостиной. Пока женщины хозяйничали на его кухне, готовя обед, мужчины сидели за столом и разговаривали так, как разговаривают люди, которые за много лет не успели сказать друг другу самого важного. Ночь прошла относительно спокойно. Утром, пока Эмма Фридриховна и Лена еще спали, Николай разбудил Виктора Генриховича и Сашу:

- Вот что, мужики. Есть у меня один знакомец, "меняла". За ним один должок числится, отмазать его пришлось. Я попробую с ним договорится насчет билетов. Не буду от вас скрывать, стоить это будет недешево, сами понимаете. Придется отстегнуть за скорость, и не только ему. Согласны?

Виктор Генрихович молча переглянулся с Сашей и кивнул. Николай набрал только ему известный номер:

- Здорово, Толян, это я. Слушай, ты можешь для меня организовать четыре билета до Ганновера? Что? Да, оплата в баксах... На какое? - Николай повернулся к Виктору Генриховичу и Саше, прикрывая трубку ладонью: - На какое число нужны билеты? - Виктор Генрихович не успел сказать, как Саша коротко бросил: - Чем раньше, тем лучше. - Николай кивнул и снова заговорил в трубку: - На самое ближайшее число... Да... Сегодня одиннадцатое... На семнадцатое? А раньше никак? Понял... Хорошо. Подъезжай сегодня вечером и "зелень" прихвати. Да, будем дома. Давай.

Николай положил трубку и глянул на Виктора Генриховича и Сашу. Те выжидательно смотрели на него. Николай улыбнулся:

- Он подъедет сегодня вечером. Объяснит что и как.

- Коль, а насчет деньги поменять?

- У него и поменяем. Не хочу, чтобы вы светились в городе.

Вечером приехал тот самый "меняла", здоровенный бугай в кожанке с косым шрамом на щеке и неприятными бегающими глазками. Он пожал руку Николаю у порога, прошел в гостиную и сел в кресло, даже не сняв куртку. Свой потертый кожаный "дипломат" он положил на журнальный столик. Окинув цепким взглядом Виктора Генриховича и Сашу, он повернулся к Николаю:

- Да, дядь Коль, время сейчас шизанутое, сам видишь. Из-за этой гребаной реформы с "деревянными" все как с ума посходили, баксы прям из рук рвут. Ну, давай сразу к делу, без лишнего геморроя. Кто летит?

Николай кивнул в сторону Риммеров:

- Свои, Толян, свои. Мой старый кореш и его семья. Четыре человека, взрослые. Ты сказал, что есть билеты на семнадцатое. До Ганновера. Я ничего не перепутал?

Толян криво усмехнулся, отчего шрам на щеке натянулся:

- Места-то есть, я уже лапу наложил после твоего звонка, пришлось напрячь знакомую герлу в аэрофлотовской кассе. Короче, она придержит билеты до завтра под мою мазу. Только тариф сейчас - вешайся! На Ганновер борта есть, а там каждый первый - немец с мешками. Плюс герле знакомой отслюнявить надо... Ну, чтоб билеты на "левак" не пустила. Короче, двести пятьдесят баксов за штуку. За все про все штука баксов за четверых. Потянет твой кореш?

Николай вопросительно глянул на Виктора Генриховича. Тот молча кивнул, хотя едва понимал полу блатной жаргон Толяна. Его лицо оставалось спокойным, только внутри все сжалось от какого-то предчувствия. Стоявший рядом с отцом Саша лишь крепче сжал кулаки, глядя в "менялу".

- Идет. - Николай покосился на "дипломат". - С этим договорились. Теперь давай пройдемся по "деревянным". Кореш привез двести штук. Надо в баксы перевести. Что дашь?

Толян замер, его бегающие глазки сузились. Он почесал шрам и недовольно поморщился:

- Дядь Коль, ты угораешь? Двести штук... Август на дворе, через пару недель этими фантиками только туалет обклеить для красоты. Сейчас в ходу новые бабосы образца девяносто третьего года, а у твоего кореша, небось, старые "сотки" да полтосы?

- Деньги чистые, Толя, - вмешался Виктор Генрихович. - Расчетные из совхоза и за землю. Купюры разные, есть и новые пятитысячные.

Меняла тяжело вздохнул, бросил взгляд на Николая, открыл дипломат и достал оттуда калькулятор. Быстро защелкав кнопками:

- Короче, дядя. Из уважения к дядь Коле, за мной старый должок. Официальный курс в банке сейчас около штуки, но валюты там и в помине нет. Пацанам с улицы я по штуке двести пятьдесят насчитал бы. Для вас, так и быть, сделаю по штуке сто. Берешь?

Саша быстро прикинул в уме: двести тысяч по такому курсу - это чуть больше ста восьмидесяти долларов. Потери на обмене были грабительскими, но выбора не было. Каждая неделя промедления могла сжечь эти рубли окончательно.

- Беру, - тихо сказал Виктор Генрихович. - Только давай все сделаем прямо сейчас, здесь.

Толян почесал шрам на щеке, бросил взгляд на Николая, который выразительно кивнул, и нехотя согласился:

- Ладно. Дядь Коля за вас мазу держит. Давай свои "деревянные", пересчитаем.