Жизнь в пролет (эпизоды)

***

Наша школа располагалась в очень старом, потрепанном временем здании дореволюционной постройки. Она была совсем небольшой и вовсе не современной. Но в ней было что-то камерное и очень домашнее. Все знали друг друга в лицо, и редко случались какие-либо серьезные катаклизмы, которые связаны с раздорами между учениками. Находилась она в самом центре города, в его исторической части, в шаговой доступности от самых значимых объектов культуры, крупных торговых точек и злачных мест.

По дороге на остановку, когда я проходил мимо продуктового магазина, известного в народе как "Первый", мне пришла мысль, что ходить в гости с пустыми руками не очень прилично. Я пошарил по карманам и наскреб пригоршню мелочи - остаток от денег, которые выдавала мне мать на школьные перекусы и проезд на автобусе. Я пересчитал кругляшки на ладони и понял, что мне вполне хватает на какие-нибудь сладости к чаю. Магазинные полки не перегружали взгляд изобилием, но и я не страдал от переизбытка финансов. Мы с этими полками были в полной гармонии. Смешливая продавщица в когда-то белом халате скрутила кулек из коричневой упаковочной бумаги, насыпала в него несколько горстей конфет, на которые я указал, и нагрузила этим весы. Докинула еще несколько штук для нужного веса и вынесла свой вердикт. Я расплатился. Она пересчитала мои медяки, широко улыбнулась и дежурно сострила:

– Смотри, чтоб не слиплось.

– Мне не страшно. У меня дома тазик есть. Если что, размочу, – не менее дежурно парировал я.

– Шутник?

– Ага. В цирковом на клоуна учусь.

На том и разошлись.

Я вышел на крыльцо магазина и издалека увидел, как от остановки отъезжает мой автобус, но бежать не было смысла: не успевал. Автобусы ходили не часто, а в моем направлении их и вовсе можно было посчитать по пальцам. Пешком идти по разбитым тротуарам, где снег подтаял от смеси соли и песка, тоже желания не возникало. Поэтому мне пришлось тащиться на остановку и ждать следующего нужного рейса. Ожидание затянулось больше чем на полчаса. Я замерз как собака, и когда добрался до дома, первым делом метнулся на кухню поставить на плиту разогреваться обед. В то время, как чугунная сковородка шкворчала котлетами и картошкой, я пошел переодеться в домашнее.

***

На журнальном столике рядом с магнитофоном лежала записка: "Придешь со школы, поешь. Потом отнеси тете Шуре мясорубку. Она в синей сумке на ручке кухонной двери. Целую. Мама". Тетя Шура – родная сестра моей матери. У нее дочка Ирина, старше меня на семь лет, и муж Иван Антонович, отчим Иринки. Они жили в соседнем доме, на одной лестничной площадке с Васиным и Царевым. Я раньше нередко бывал там, но в последнее время мы с ребятами встречались в основном у меня, и притом не особенно часто. К тетке мы ходили только по праздникам, поздравить и посидеть за столом.

Я набил пузо простыми домашними яствами[5], переоделся, взял, как было велено, синюю сумку и отправился к тетке. Так же решил использовать случай и заглянуть к пацанам. Почему-то каждый раз, когда я входил в их подъезд, на меня накатывала ностальгия. Еще совсем недавно я проводил здесь уйму своего свободного времени. Когда у Вовок дома были родители, мы, чтобы им не мешать, часами сидели в подъезде на подоконнике у небольшого окна и играли в свои немудреные игры, общались бог весть о чем и наблюдали за тем, что происходит внизу во дворе. Это было наше окно в большой мир. Зачастую в этом подъезде я находился чаще, чем дома. Теперь это время безвозвратно ушло, словно кто-то щелкнул рубильником и выключил детство, разогнав нас по разным углам.

Тетя Шура запеленговала[6] меня из кухни, когда я был на подходе к их дому и пока поднимался на нужный этаж, она уже открыла дверь и ждала в коридоре.

– Привет, совсем нас забыл. Скоро встречу тебя на улице и не узнаю. Племяш, растешь как на дрожжах, уже выше меня вымахал, – вывалила она на меня свои претензии кучей.

– Я на минутку, хотел еще к Вовкам зайти.

– Вовки твои разбежались. Один больше часа назад, другой минут пятнадцать как. Заходи давай, оболтус, без разговоров. Сто лет тебя не видела. Я пироги пеку. Ты такие любишь.

Несмотря на то, что ко мне она всегда относилась с теплом и по-родственному, характер был у нее будь здоров: под горячую руку лучше не попадать. Тетка умела настоять на своем и поставить любого на место. Соседи и коллеги ее уважали и прислушивались к тому, что она говорит.

Я знал, что спорить бесполезно, поэтому снял верхнюю одежду и прошел на кухню, откуда доносились соблазнительные ароматы свежей выпечки и ванили. У меня еще не переварился недавний обед, но было ясно, что удержаться от угощения не смогу.

– С чем плюшки? – проявил я интерес.

– Картошка-яйцо-зеленый лук, творог, яблочное пюре и сливовое повидло на выбор.

– Можно яблочного?

– Ты смотри аккуратнее, горячие еще. Только достала. Язык не обожги, – она ткнула в одну из кучек с румяными пирогами.

– По какому поводу вкуснятина? Гости или праздник какой? Или все в одном флаконе?

– Я в отпуске. Мои кто где целый день. Скучно дома одной. Решила их побаловать.

– Понятно. Отпуск – это хорошо.

– Зимой – так себе. Летом хоть на даче можно делами позанимать и отдохнуть заодно. В деревянном доме спится совсем по-другому, не то что в бетоне, и опять же, на свежем воздухе целый день.

– Знаю я ваш отдых. После вашего отдыха еще двойной отпуск нужен, чтобы от отдыха отдохнуть.

– Сам знаешь, приходится все самим. Чай не ба́ре[7]. Своими руками в два раза вкусней и без химикатов. К тому же зимой не надо метаться – и картошка своя, и соленья-варенья, - она развела в стороны белые от муки руки, как бы констатировала непреложный факт[8].

Мы еще поболтали минут двадцать о том о сем, и я начал потихоньку собираться домой и уже одевался в коридоре, когда тетка вынесла обратно мою синюю сумку:

– Я вам тут пирожков и варенья положила. Мать твоя не любит, сам поешь с чайком.

– Спасибо, я всегда только за.

Я начал медленно поворачиваться к входной двери и боковым зрением заметил часть той навязчивой картинки, которую никак не мог воссоздать в памяти несколько дней. В дверном проеме комнаты был виден кусочек монументального румынского мебельного гарнитура, который был куплен по великому блату пару лет назад.

– Теть Шур, а у вас случайно в том углу за гарнитуром не завалялась гитара? – ткнул я пальцем в сторону комнаты с открытой дверью.

– А ты умеешь играть?

– Блин, вы вроде русская, а все туда же – вопросом на вопрос. Не умею, но страсть как хочу научится.

Она с улыбкой глянула на меня, затем повернулась и направилась в комнату. Спустя несколько секунд появилась с заветной гитарой в руках. Она молча прошла мимо меня и скрылась на кухне. В душе у меня все ликовало: я понимал, что вот-вот получу то, о чем так страстно мечтал. Между тем меня озадачил ее непонятный ее маневр. Я даже начал немного нервничать, но еще через пару минут тетка вновь была в коридоре:

– На, забирай, если надо. Я ее немного протерла. Стоит в углу уже двести лет, вся запылилась. Даже не помню, откуда она взялась в нашем доме. Давно хотела ее выкинуть, но было жалко. Наверное, она тебя дожидалась. Правда, на ней несколько струн порвались. Ну, разберешься.

Я все еще не верил своему счастью, но взял из теткиных рук гитару, по-быстрому распрощался и метнулся домой, при этом едва не забыл поблагодарить за подарок и угощенья. В квартиру ввалился запыхавшись, еле дышал. При этом даже не заметил, как добрался до дома и взлетел на четвертый этаж. Сбросил башмаки в коридоре, на ходу стянул пальто и прошел в свою комнату.

С замиранием сердца я повертел гитару в руках и внимательно со всех сторон осмотрел. По ней было видно, что, скорее всего, всю свою жизнь она служила элементом декора и вряд ли когда-либо использовалась как инструмент. Была как новая, без трещин и сколов на лаке, лишь порвались две струны, концы которых я запихнул в дырку в корпусе, чтобы было удобнее нести. Мою гитару несколько лет назад сделали в Иваново, о чем гласила наклейка внутри.

Я еще немного полюбовался своей красавицей, изобразил перед зеркалом рок-гитариста, несколько раз ударил пальцем по оставшимся струнам и убрал на шкаф, чтобы с ней, не дай бог, ничего не случилось.

***

Весь вечер и первую половину следующего дня я провел в мучительном ожидании встречи с Иванычем и в борьбе с желанием снять свою обнову со шкафа. К тому же я никак не мог окончательно решить, брать гитару с собой или пока придерживаться версии, что у меня ее нет. Ближе к шести вечера я умаялся от сомнений, устал физически и морально, взвесил все доводы за и против и все-таки решил взять гитару с собой. Я собрал в сверток конфеты и большую часть теткиных пирожков, оделся и отправился в путь.

Я стоял в автобусе с гитарой в руке и чувствовал себя чуть ли не избранным. Но держал ее так, чтобы скрыть проблему со струнами: не хотел чтобы кто-нибудь догадался, что на ней никогда не играли. Мне казалось, что все смотрят лишь на меня, причем с интересом. Временами по спине пробегала мелкая дрожь от собственной значимости. При этом я понимал, что окружающим совсем безразличен. Но это не мешало наслаждаться моментом.

Я вышел на нужной мне остановке и мог пойти коротким путем напрямик или сделать небольшой крюк и пройти через Централку. Мой выбор, конечно же, пал на Бродвей. Я видел вокруг сугробы и со стопроцентной гарантией знал, что там никого быть не может в такую погоду, но ноги несли меня туда сами.

Когда я шел мимо ниши, в ярких красках представил себе, как мы с моей бесподобной гитарой сидим на заветной лавочке и одариваем местный бомонд своими шедеврами, а они внимают нам, наполняются трепетным пиететом[9] и просят исполнить на бис.

Я так замечтался, что едва не врезался в какую-то огромную тетку и, чтобы избежать столкновения, очень резко шарахнулся в сторону, поскользнулся и плюхнулся задницей на тротуар. При этом больно ударился копчиком при столкновении с обледеневшим асфальтом. Я сидел посреди пешеходной дорожки, высоко задрав руки со своею поклажей. От тепла приземленного тела подо мной таял снег, и штаны на пятой точке моментально промокли. Тем не менее, я спас гитару от неминуемой гибели.

Все произошло очень быстро и мне потребовалось какое-то время, чтобы прийти хоть немного в себя. Чары рассеялись – бомонд, который я представлял, улетучился. Руки у меня были заняты и мне пришлось приложить немало усилий чтобы снова встать на ноги. Я прижал к себе сверток рукою с гитарой, а освободившейся отряхнулся и продолжил свой путь. Мне было одновременно и смешно, и досадно. Я в красках представил, как уморительно выглядел, когда сидел в луже на заднице с поднятыми к небу руками. Это пробуждало улыбку, но вызывали сожаление обстоятельства, из-за которых я попал в такую глупую ситуацию.

Несмотря ни на что, мне удалось достичь подъезда, который мне обозначил Иваныч, и я уже стоял возле лифта. Меня не мучал страх небольших закрытых пространств, но я не питал доверия к механизмам, поломка которых могла обернуться печальным итогом.

Лифт относился именно к таким агрегатам. Не могу сказать, что я их боялся, однако испытывал беспокойство, находясь в этой тесной коробке, подвешенной на тросах в узком бетонном колодце. У меня замирало сердце, когда лифт, сотрясаясь всей своей хлипкой конструкцией, двигался вверх и, издавая при этом жуткие звуки, все выше поднимал меня над землей. В такие минуты я вспоминал почти всегда бухого соседа, который работал лифтером.

Лифт в последний раз резко тряхнуло, и он на секунду затих. Затем со скрежетом разъехались двери и чудовище мне даровало свободу, отпустив на седьмом этаже. Я нашел дверь с номером двадцать восемь и нажал на звонок. Мое действие не возымело реакции на другом конце провода, который уходил вглубь квартиры от кнопки. Это слегка озадачило, и я принялся внимательнее изучать обстановку, которая меня окружала.

Лестничная площадка – ничего необычного. Пошарпанный пол с керамической плиткой, которой кое-где не хватало. Невзрачные грязно-зеленые стены, покрытые краской и серый от времени потолок. Три входные двери утеплили, обшив дерматином. И лишь нужная мне, сохранила себя с момента строительства дома в нетронутом виде. Здесь даже не было коврика возле входа. Но в этом не было ничего криминального. Скорее удивляло, что целых три двери были приличными и имели презентабельный вид.

Я прекратил свои безрезультатные изыскания и решил последний раз попробовать добиться отклика от звонка. Но и эта попытка не увенчалась успехом. Тогда я не громко несколько раз стукнул костяшками пальцев чуть ниже дверного глазка. Прошла примерно минута, но за дверью по-прежнему не было слышно ни звука. Я уже начал потихоньку подумывать, что напрасно приехал, и поднял руку для повторной попытки достучаться до обитателей квартиры номер двадцать восемь, когда дверь, противно скрипнув, открылась, и в проеме показалась заспанная физиономия Витьки. Он широко зевнул, посторонился и пропустил меня внутрь.

– Здоро́во. Что-то меня сморило, – он протянул мне руку.

– Привет, может, я не вовремя?

– Не, нормально. Я даже выспаться успел. Теперь буду пол ночи колобродить.

Пока я раздевался, успел бегло осмотреться вокруг. Вешалка с тумбой для обуви располагались слева от входа, справа ванная и туалет. Сразу за ними по правую руку небольшой коридорчик, ведущий на кухню, а дальше открытый вход в комнату. Еще одна дверь прямо напротив входной. Состояние у того, что я смог рассмотреть, было довольно плачевным. Зеленый линолеум изрядно потерт, обои с непонятным рисунком засалены и местами повисли клоками, беленый потолок такого же серого цвета, как тот, что в подъезде. Краску на дверях нужно давно подновить. Здесь вряд ли когда-то производили ремонт, а если и делали, то это было ужасно давно.

***

Иваныч пресек мои попытки снять обувь и пригласил проходить. Пока я шел за ним в комнату, которая располагалась справа, заметил, что дверь со стеклянной вставкой, ведущая на кухню, плотно прикрыта. За ней смутно угадывалось какое-то движение, и доносились приглушенные голоса.

Комната, в которую мы вошли, была столь же убога, как и прихожая. Ее интерьер дополняли просиженный диван без покрывала и большая двуспальная кровать со спинками из хромированных металлических труб, которая была завалена грудой постельных принадлежностей. Они стояли друг против друга и занимали почти все пространство этой небольшой комнатенки.

– Я тут принес немного гостинцев к чаю, – неловко выдавил я из себя и протянул ему свой пакет.

– Ага. Спасибо. Там есть что в холодильник? – Спросил он, изучая содержимое пакета, – Похоже, что нет. Это хорошо.

Он поднял жалобно скрипнувшую сидушку дивана и сховал[10] в его недрах мое скромное подношение.

– Мелкие обещали зайти. Будут рады. Спасибо, – еще раз поблагодарил он.

– На здоровье!

Ни то, чтобы я рассчитывал на совместный ужин с чаепитием и поеданием моих гостинцев, однако меня немало озадачил его способ хранения продуктов.

– Если отнести на кухню, там все сметут за пять минут халявщики-троглодиты – Иркины ухажеры. Это моя старшая сеструха. Они там бухают уже часа два, а закуси почти нет. Им этот пакет, что слону дробина: умнут и не почувствуют, – он, видимо, заметил вопросы, которые явно появились у меня на лице.

– Садись, – предложил он; указал на диван и протянул руку к моей гитаре.

– Ты, вроде, говорил, у тебя нету. У кого отнял? Какого-нибудь пионера обездолил? Или родственников раскулачил?

– Тетку родную по дороге на помойку перехватил. Еле успел.

– Поделишься ее маршрутом? Может, я тоже там подежурю.

Мы посмеялись, и он начал осмотр инструмента:

– Простенькая, но состояние не плохое. Классно, что она шестиструнная. Сейчас попробуем оживить и настроить.

– А какие еще бывают?

– Шестиструнка – это классическая и эстрадная. Семи – считается русская. Цыгане, как правило, на таких играют. Четырех – бас для ансамблей, но это обычно электрогитары. Еще бывает двенадцати, но это та же шести, только каждой струны по две штуки. Наверняка, еще какие-то есть, но я не слышал.

Одновременно с выдачей мне азов гитароведения, Иваныч вытащил из-под кровати огромный старинный чемодан с блестящими накладками на углах и отломанными застежками на замках. Он открыл его и начал извлекать на свет божий всякую всячину, по большей части мне неведомого назначения, пока не докопался до мотка со струнами и какой-то небольшой железной штуковины в виде трубочки с «рыбьим хвостом».

– Лучше поменять все. У меня есть неплохой старенький комплект, а твои оставим про запас.

Я молча соглашался, кивал головой и наблюдал, как Иваныч со знанием дела приводил гитару в рабочее состояние.

– Ты вообще никогда в руках не держал? – Он кивнул на гитару.

– Полный ноль, абсолютный.

– Ясно. Это корпус – Иваныч похлопал ладонью, указывая куда надо смотреть, – он же резонатор[11]. Он состоит из верхней деки[12] и нижней деки. Боковая узкая часть – обечайка[13]. Сюда вставляются струны – это бридж[14]. Дальше вот это длинное – гриф[15]. Он состоит из основания с ровной накладкой, в которую вделаны металлические порожки. Их называют ладами. Эта планка с прорезями для струн – верхний порожек. Внутри грифа проходит стальной стержень – анкер. Выступ, которым гриф крепится к корпусу – пятка. Верхняя часть грифа – голова. На ней устанавливается колковая механика с шестеренками для натяжки и настройки струн. В целом это и все. Ничего мудреного.

– Фига ты профессор. Тебе можно преподавать. Откуда столь обширные познания? Учился?

– Учился. По вечерам во дворе. У нас пацаненок был, он три года жил с родителями в Латинской Америке и ходил в тамошнюю музыкалку обучаться игре на гитаре. Он даже там, у них, в заграницах, какие-то конкурсы выигрывал. У него мать музыкантша, консерваторию заканчивала по скрипке. Видимо, он в нее смышленый и руки откуда надо растут. И рассказчик был толковый. А когда играл, мы все сидели тихо и с открытыми ртами. Мне так никогда не научиться.

Он поменял струны, вставил «рыбий хвост»[16] в специальное отверстие на пятке грифа, пояснив, что это гитарный ключ и начал что-то им регулировать:

– Ключом регулируют расстояние от струн до ладов. Оно должно быть везде одинаковое, – он еще немного повозился с ключом и начал настройку, кратко объяснив суть, не вдаваясь в подробности.

Я никогда не учился музыке. Уроки в обычной школе, разумеется, не в счет. Но как-то на одном из музыкальных уроков училка вздумала проверить слух у каждого из учеников нашего класса. Она вызывала нас по очереди к фортепиано, нажимала пальцем на одну из клавиш, утверждая, что это "до", и требовала повторить звук голосом. Она давала несколько попыток, не прекращая тыкать в пианино. Это была еще та веселуха. Насмеялись мы от души. Нашлось всего несколько человек, кто смог одолеть эту задачу. Неожиданно для себя я оказался в их числе.

Теперь, когда Иваныч настраивал гитару, зажимая одну из струн на каком-то определенном ладу и пытаясь добиться одинакового звучания с предыдущей, я отчетливо улавливал тот момент, когда ему это удавалось. Было удивительно и по-настоящему интересно наблюдать, как во мне постепенно проклевывались первые зачатки новых знаний. Меня это вдохновляло, и от волнения даже слегка кружилась голова.

Мой наставник закончил отладку инструмента и известил об этом, взяв на нем несколько незамысловатых аккордов. Выражение его лица показывало, что проделанной работой он остался доволен. Затем передал гитару мне, а из угла за кроватью достал свою, потрепанную, переделанную из семиструнной, и проверил ее настройку.

***

Все было готово к началу занятий. Но в этот самый момент из кухни, находившейся за стеной, раздались громкие крики и звон разбившегося стекла.

– Не лезь, чего бы не происходило. Все будет нормально, – его тон был категоричен. Он встал, положил гитару на спинку дивана и пошел разбираться.

– Может, все же помочь?

– Сказал же – не лезь!

Я услышал, как, хлопнув, закрылась дверь после того, как он ворвался на кухню. Там сразу стихли все звуки. Через несколько секунд до меня начали доноситься обрывки реплик Иваныча. Он скорее кричал, чем говорил. Полностью разобрать монолог, состоявший в основном из матерной лексики, не представлялось возможным. Но даже из того, что удавалось расслышать, становилось понятно, что происходящее вызывает у него недовольство. Тирада длилась пару минут без перерывов и пауз. Ее подхватил негромкий расплывчатый лепет нескольких голосов, перебивавших друг друга. Витек что-то крикнул и все опять замолчали. Больше не было сказано ни единого слова. Кухонная дверь открылась и, шаркая обувью по немытому полу, кто-то направился в сторону выхода. Судя по звукам, доносившимся из подъезда, они не стали ждать лифта и отправились восвояси пешком.

В квартире воцарилась спокойная обстановка, лишь из кухни доносились редкие всхлипы, там кто-то плакал и вполголоса причитал.

– Вить, ну прости. Я не знала, что они такие ублюдки, – явно нетрезвый молодой женский голос пытался взывать к Иванычу. – Мы только хотели немножко выпить. Не знаю, что на них нашло. Я сейчас все уберу. Они здесь больше не появятся. Я тебе обещаю, – продолжала она монолог, извлекая из себя плаксивые нотки.

По всей видимости, это и была та самая Ирина, которая приходилась Витьке старшей сестрой. Она еще какое-то время поголосила, принося свои извинения и тоже затихла. Иваныч больше не изрек ни единого слова, вышел из кухни и закрыл дверь за собой.

Когда он вернулся, лицо у него было белым, как полотно, а руки заметно дрожали. Глядя на него, было понятно, что с обучением на сегодня закончено. И хотя у меня подгорало, наседать на товарища в таком состоянии было ни к месту.

– Пожалуй, я пойду. Как-нибудь в другой раз попрактикуемся, – это была скорее констатация, чем предложение.

– Прости! Не знал, что она их сегодня притащит. Задолбали. Сил больше нет. Не знаю, как с ней еще бороться. Соседи ее уже сдавали ментам два раза. Мы с малышней насилу отвоевали. Хорошо, один и тот же следак был оба раза, и он адекватный. Но тоже сказал, что больше ее не простит. Отправит лечиться к алкоголикам в психбольницу. Она какое-то время держится, а потом опять все по новой. Еще этих упырей с собой привела.

– Может, я могу чем помочь?

– Спасибо, но… – он только развел руками и покачал головой, давая понять, что, мол, благодарен, но я ничем помочь не смогу.

Очень хотелось спросить, где их мать и младшие брат с сестрой. Но момент был не самый удачный.

– Ладно, я покатил.

– Давай. Еще раз прости. Гитару оставляй, чего ее таскать по морозу.

И, наверное, заметив сомнение в моих глазах, добавил:

– Не переживай, с ней будет все нормально. Отвечаю.

На том и расстались: я с несбывшимися ожиданиями и без гитары, Иваныч – с семейными проблемами и пьяной сестрой.

***

Каждый новый учебный день повторял предыдущий, почти не принося с собой ничего интересного. Чтобы безболезненно перейти в девятый класс, мне было достаточно уверенно завершать все четверти на "три" и "четыре". Что я и делал без особых усилий, не прикладывая к этому почти никакого труда. Первая половина учебного года неспешно подкатывалась к своему завершению, предваряя Новый год и каникулы.

Вне школы жизнь была не на много насыщенней. Остатки старого года и все зимние каникулы я каждый вечер проводил у Иваныча. В основном мы занимались моим обучением игре на гитаре, но при этом успевали поговорить. Он много рассказывал мне про себя и семью, в которой он вырос, а я, в свою очередь, поделился с ним некоторыми эпизодами из своей биографии.