Жизнь в пролет (эпизоды)

– Привет, – и жестом показал: «Поднимайся»

Так на ближайшие несколько лет я стал частью «Централки». Это был пятачок на Центральной улице возле лавки в нише рядом со входом в кафе. Но чаще его называли: «Бродвей»

***

Городские подростки по большей части кучковались по районному принципу. Это были в основном старшеклассники, студенты местного техникума и ПТУ, которые уже переросли детские игры, но еще не успели войти во взрослую жизнь. Район для них представлял собой не просто географический адрес, это их среда обитания, их компания, их образ жизни. Оказавшись в чужом квартале, можно было запросто схлопотать, если ты попал туда в неудачное время и не являлся частью местной тусовки. В случае, если кто-то из пришлых попадал в поле зрения и у него был "неправильный" взгляд, это уже повод для разговора, а то и для драки. Никаких патрулей или специальных облав, конечно, никто не устраивал, однако пройти безнаказанно рядом с местом сбора дворовой шпаны было почти невозможно.

Те, кто не знал о местных разборках, не понимали, почему подростки с такой яростью защищают свою территорию, ведь учились они в одних школах, ходили в те же кинотеатры и клубы, а порой даже общались и дружили между собой. Но ребята относились к защите района серьезно: воспринимали это как незыблемый долг.

Бродвей представлял из себя нейтральную зону, островок безопасности. Возможно потому, что находился почти в центре города. Здесь было так принято: лояльно относились ко всем, независимо от того, где ты проживал. Сюда заглянуть мог любой, точно зная, что тебя не попросят уйти и не предъявят, что ты здесь не к месту. Иногда на Централке сходилось по двадцать и более человек, и многие из них даже не знали друг друга. На относительно регулярной основе это место посещали около пятнадцати индивидов. Но все вместе даже они вряд ли здесь хоть раз собирались, несмотря на то, что были отлично знакомы. Бродвей, словно живой организм, сам делал отбор и отторгал тех, кто был ему неугоден. Быдло, хамье и остальная разношерстная публика надолго не приживались – тусовка постоянно обновляла состав.

Это не было клубом по интересам. Здесь не устраивали тематических диспутов[2] и собраний по поводу. Не вели открыто фарцовку и не организовывали массовых пьянок. Однако каких-либо жестких ограничений тоже никто не навязывал. Например, кто-нибудь мог поставить мольберт и рисовать картину старого города, что простирался напротив через дорогу. Или провести весь вечер за чтением книги, присев на одну из ступенек широкой уличной лестницы, которую мы часто использовали вместо скамеек. Кто-то приносил с собою кассетник, и звучала музыка, пока батарейки тянули. Кто-то приходил с гитарой и устраивал экспромтный концерт, и такое случалось не редко. Это воспринимали как нечто абсолютно нормальное. Здесь было удобно назначить свидание, чтобы затем пойти погулять, собраться толпой перед походом в кино или на танцы. Заходили поболтать, покурить или в надежде встретить старых знакомых. Можно было сюда заглянуть, чтобы просто погрузиться в особую атмосферу Бродвея, молча посидеть и пропустить все, что здесь происходит, через себя.

Я и сам не заметил, как стал время от времени там появляться. Это случалось два-три раза в неделю, без какого-либо особого повода или цели. Меня никто не звал, я сам приходил. Непременно являлся туда, если дома было нечем заняться. Мне нравилась непринужденная, размеренная обстановка этого места. Оно было по мне, и я стал там своим.

Выдалась неделя, когда на Бродвей я вообще не попал, потому что слегка приболел. Ближе к выходным, когда хворь отступила, я почувствовал, что мне не терпится ускользнуть от опеки домашних и поехать навестить своих новых знакомых. Это не было желание лишь бы время убить. На Централку хотелось, я испытывал в этом потребность. Меня тянуло туда как магнитом, я скучал.

Вечерами становилось прохладно, и на Бродвее народа собиралось все меньше. Мы появлялись там реже и расходились все раньше. Погода вносила свои коррективы. Зимой здесь и вовсе было трудно кого-то застать. Но та пятница выдалась на удивление теплой, не по сезону.

Вечера я дождался с трудом. Поспешно оделся, стремительно спустившись по лестнице, вышел из дома и направился в сторону автобусной остановки. Она была конечной и просматривалась издалека. Автобус еще не приехал, а значит, его надо ждать. Драгоценное время терять не хотелось, и я свернул на одну из тропинок, чтобы добраться пешком. Если автобус попадется навстречу, смогу догнать его на одной из следующих остановок.

Ходу пешком минут тридцать, но на автобусе ненамного быстрее: он делал большой крюк и останавливался примерно в десяти минутах ходьбы от заветного места. Погода располагала к прогулке, а желание побыстрее добраться ускоряло походку. На моей счастливой физиономии невольно расцветала улыбка.

Когда я свернул у дворца направо вниз на Центральную улицу, увидел, что на нашем пятачке, который уже считал по-настоящему "нашим", собралась большая толпа. По всей вероятности, это была последняя возможность встретиться в этом году до наступления сильных морозов. Сегодня пришли почти все, кто считал себя хоть в какой-то степени причастным к этому месту.

На Бродвее было необычно шумно и многоголосо. Напротив лавки, на другой стороне тротуара, располагалась клумба с высоким бордюром, который нередко использовали как дополнительные места для сиденья. Там устроилась многолюдная группа, которая оживленно обсуждала кино, премьера которого стартовала недавно.

На лесенке вниз тоже было битком. Кто-то стоял, а кто-то сидел на ступеньках на сложенных в несколько раз картонных коробках, которые лежали стопкой у входа в уже закрытое на ночь кафе. Кто-то заранее позаботился и принес их в немалом количестве, позаимствовав на задворках продовольственных магазинов.

Достаточно громко, не особо экономя расход батареек, на одной из ступенек, почти у самого подножия лестницы, работал кассетник. Его динамики не справлялись с напором басов и натужно хрипели. Звучало что-то тяжелое, однако невозможно было понять, что именно он пытался озвучить.

Основная тусовка кипела у лавки. Оттуда сегодня доносились аккорды гитары и слегка различимый хрипловатый напев. Мелодию и исполнителя я здесь слышал впервые, но интонации показались неимоверно знакомыми. Возможность приблизиться и рассмотреть, кто поет, была нулевая, поэтому я решил сначала пройтись, поискать знакомые лица в толпе.

Вдоволь обсудив погоду, которая на прощание преподнесла нам приятный сюрприз, и убедившись, что за прошедшую неделю ничего интересного здесь не случилось, решил все же добраться до лавочки и утолить свое любопытство.

Я активно работал локтями и на ходу извинялся, но неуклонно продвигался вперед, пока не смог разглядеть гитарно-вокальное трио. Двух гитаристов я знал в лицо: они были завсегдатаями на Бродвее. Мне их представляли, но имен вспомнить не смог. Третий пел и играл. Им оказался никто иной, как Иваныч. Здесь я видел его первый раз. То, что он тут появился почему-то меня весьма поразило.

***

Он допел очередную песню, передал гитару следующему, кто пожелал музицировать, и направился прочь сквозь толпу, которая за ним опять плотно сомкнулась. Я окликнул Иваныча, но он меня не услышал, и мне пришлось отправиться за ним в след. Я догнал его через несколько метров и хлопнул слегка по плечу. Он остановился и так резко обернулся, что застиг меня врасплох, и я едва не налетел на него. Он попятился, шагнул назад правой ногой и слегка отклонился. Его руки сжались в кулаки и начали двигаться вверх. Витек почти принял защитную стойку, но застыл на пол пути.

– Серег, ты? – выдавил он с явно выраженным удивлением на лице.

– Нет, не я, – вырвалось у меня в тон ему.

– Привет, ты че здесь? – он расслабился и протянул мне руку.

– Я хотел тебя побить, но больно уж ты грозен, – попытался я пошутить и ответил на рукопожатие.

– Не надо меня бить. Не люблю я этого, – парировал он и улыбнулся.

– Умеешь ты убеждать. Благо я сговорчивый, – продолжил я в том же тоне.

Он хохотнул и легонько толкнул меня кулаком в плечо, как закадычного друга.

Раньше мы с ним пересекались только в школе и общались редко, лишь по необходимости. Перемены он обычно проводил с двумя курящими пацанами из нашего класса, а после уроков нам было не по пути, мы расходились по домам разными дорогами. Поэтому меня несколько удивило его панибратское отношение ко мне во время встречи этим вечером, но по выражению лица было видно, что он рад меня видеть. Мне тоже было приятно здесь с ним встретиться. За последнее время я несколько сблизился с некоторыми представителями местной тусовки, но все они были для меня новыми людьми, с которыми я прежде не был знаком. На их фоне Иваныч выглядел почти как родной. Еще был Борисов, но здесь я встречал его всего два раза, включая день моего первого появления на Бродвее.

Он достал из потрепанной пачки "Беломорину", явно привычным движением пальцев сложил мундштук[3] папиросы крестом, чиркнул спичкой и прикурил. Мне он не предложил, потому что знал, что я не курю.

Прежде мне уже доводилось курить. На каникулах, после пятого класса, меня сослали на лето в деревню. Там у бабушки был свой частный дом. Мы с троюродным братом, на год младше меня, пока его отец пьяный спал на диване, стащили пачку сигарет, торчавшую у него из кармана. Она была почти полной. При этом мы понимали, что, когда он проснется, вряд ли вспомнит о ней. Мы курили за сараем по одной сигаретине в день; затягивались, поочередно передавая окурок друг другу. На самом деле, курить нам не нравилось, мы постоянно давились дымом и кашляли. Важен был сам процесс: мы представляли себя большими и важными – персонажами крутого кино. Когда сигареты закончились, мы не искали возможность пополнить запас и впредь к этой теме не возвращались. После этого меня никогда не тянуло курить.

Мы с Иванычем, чтобы не напрягаться в попытках перекричать тусовку, которая гудела, как пчелиный рой, немного отошли в сторону и разговорились. Выяснилось, что Витек здесь оказался случайно, когда возвращался домой с автобусной остановки. Он приехал от своей бабушки, которая проживала в моем районе. Иваныч часто проходил тут и раньше, поскольку жил в доме, к которому примыкала пристройка с нашей любимой нишей возле кафешки, но никогда не задерживался. Сегодня же его привлекло большое столпотворение, и он остановился послушать концерт гитаристов, поскольку сам любил играть на гитаре и петь.

Витькина мать несколько лет назад увезла всю семью в другой город, а до этого он почти с самого рождения жил у бабушки, буквально в нескольких пятиэтажках от меня, и ходил в школу в нашем районе. Когда же они вернулись обратно в наш город, его определили на учебу ближе к новому дому. В отличие от Иваныча, я всегда ходил в одну школу, независимо от того, где мы жили. А за пару лет мы сменили не меньше четырех адресов и уезжали все дальше от центра. Несмотря на это, переходить в другую я категорически не хотел. Дело было не в страхе перед новой школой, я просто любил свою. Теперь добираться до нее приходилось на автобусе, а затем еще немного пешком. Она находилась недалеко от Централки, буквально в пяти минутах ходьбы.

Вполне возможно, что когда-то в детстве мы с Иванычем пересекались, хотя и гуляли в разных компаниях. В более раннем возрасте, до отъезда, он обычно шлялся с местной шпаной из неблагополучных семей и часто ввязывался во всякие неприятности. Однажды его даже едва не поставили на учет в милиции. Наша компашка тоже не отличалась особой дисциплиной и кротостью: и нас порой заносило. Но родительский контроль у нас был значительно строже, что, по всей видимости, не позволяло уйти в разнос.

Летом по субботам вся районная детвора непременно собиралась на большой спортивно-развлекательной площадке через дорогу от моего дома, чтобы посмотреть мультики и кино, которые показывал киномеханик Валера из Дворца культуры. На площадке находилась огромная веранда, к крыше которой крепили большой экран, почти как в кинотеатре. А напротив, располагались три десятка лавочек в несколько рядов и специальная подставка. На нее ставили кинопроектор, который Валера привозил вместе с экраном на небольшом грузовичке. Просмотры неизменно сопровождались множеством комментариев и дружным гоготом «в зале». Это действо не пропускали и отъявленные хулиганы, и прилежные дети. Многие взрослые то же были постоянными посетителями этих мероприятий. Киношка объединяла всех: возможно, и мы с Витьком там встречались.

В процессе общения с Иванычем, нашлись и общие знакомые, и воспоминания одних и тех же событий из детства. Мы ходили по одним и тем же улочкам и тропинкам нашего района и, может быть, даже не раз вместе гоняли мяч на баскетбольной площадке с асфальтовым покрытием, которая заменяла нам футбольное поле. Она почти никогда не пустовала, если только позволяла погода.

Народ, который начал понемногу расходиться по домам, напомнил нам, что уже поздний вечер и минут через пять, мы тоже направились каждый в свою сторону, хотя еще долго могли бы чесать языками.

***

Календарь позволял осени почудить еще какое-то время, но зима в этом году наступила неожиданно быстро и застелила наметами снега все, что попалось ей на пути. На дворе стало бело и ясно. Холодная красота наполняла субботний день призывом пойти погулять, встать на лыжи, двинуться в лес и рассекать лыжней нетронутую целину. Потом упасть на спину в пушистый сугроб и очуметь от переизбытка свежего морозного воздуха.

Но мне так и не удалось убедить себя выйти на улицу из уюта теплого дома. Тем более, что Борисов принес мне бобину с новым альбомом AC/DC, и у меня были планы послушать его погромче, пока никто не будет мешать. В последнее время мы с Серегой немного сблизились на музыкальной почве. Его старший брат Гоша, по паспорту Игорь, водил связи с московскими меломанами, и они писали ему музыку на бобины с импортного винила на очень приличной технике, которая выдавала чудесное качество звука. У Гоши была огромная фонотека с большим разнообразием жанров и стилей. Кроме того, он немного подрабатывал: делал записи под заказ. Он никогда не давал свои катушки на вынос. Но иногда в халяву записывал на мои бобины что-нибудь свеженькое на свой вкус, когда удавалось застать его дома. Работал он сменами по два-три дня, а иногда где-нибудь зависал со своими многочисленными поклонницами. Как и младший брат, он был вполне привлекательным высоким блондином. Девушки не обделяли его своим интересом.

Моя музыкальная аппаратура была не очень высокого класса, но на мой примитивный слух ее хватало с лихвой, особенно если качество записи было на уровне. У большинства моих знакомых водилось что-нибудь кассетно-переносное, чтобы брать с собой и слушать на улице. Мне же нравилось наслаждаться музыкой дома, где не отвлекали посторонние звуки и прочие факторы. Я обычно крутил катушки и реже пластинки. Импортный винил был в дефиците и не по карману, но иногда и "Мелодия" выпускала что-нибудь любопытное. Когда появлялось что-то из новых подборок, неизменно находилась компания, чтобы послушать. Не упускали такой возможности Серега Борисов и два друга детства, живущие по соседству: Вовка Васин и Вовка Царев. Иногда еще кто-нибудь прибивался до кучи.

Сегодня я находился дома один, и это мне вполне подходило: смогу спокойно насладиться новинкой. Никто не попросит повторить композицию, которая ему вдруг резко понравилась, или перемотать ту, что не зашла. Я всегда прослушивал новый диск целиком, от начала и до конца, а только потом, если что-то пришлось мне по вкусу, находил еще раз, чтобы послушать повторно.

Я перемотал катушку с пленкой в начало, нажал «Пуск» и упивался забойными риффами[4] Ангуса Янга и хрипловатым голосом Брайана Джонсона, который заменил умершего вокалиста. Фанатом тяжелого рока я не был, хотя слушал его регулярно, и некоторые песни непременно ложились мне в ухо.

Этот диск меня зацепил. Я прослушал первую сторону и перемотал опять на начало, что со мною случилось впервые. Затем надел наушники и с наслаждением слушал по новой. Музыка затянула меня с головой, я притопывал ногами и покачивался в такт звучанию песен. Закрывал глаза и воображал себя с гитарой и микрофоном на сцене перед толпами зрителей, которые срывались в раж от моего исполнения. Я пел, а точнее выкрикивал в огромный зал незнакомые английские фразы, которые для меня ничего не значили, и азартно бренчал по струнам гитары, на которой никогда не играл и даже не пробовал.

Во мне зрело желание не просто слушать музыку, а научиться ее создавать и выражать через ноты свои чувства и мысли. Эта потребность формировалась внутри и разрасталась все сильней с каждой песней, с каждым новым аккордом, который я слышал. Мне хотелось быстрей научиться воплощать в мелодии те эмоции, которые переполняли меня в тот момент, чтобы однажды разделить их с другими. Я уже представлял, как буду с гитарой в руках осваивать новые знания, экспериментировать со звучанием и постепенно искать собственный стиль. Это казалось делом непростым и далеким, но вместе с тем удивительно увлекательным и по-настоящему значимым.

Я прослушал катушку дважды и нажал кнопку «Стоп», когда понял, что у меня болят уши и трещит голова. Откинулся на спинку старого кресла, наслаждался тишиной вокруг и мелодиями, которые все еще продолжали звучать у меня на подкорке. Закрывал глаза и вновь видел себя на концерте перед обезумевшей публикой. Это ничуть не пугало, а завораживало и вдохновляло. Мне хотелось, чтобы это не заканчивалось никогда.

Впервые я ощутил, что помимо обыденных дел и обязанностей, можно жить ради чего-то более значимого, того, что дарит радость и окрыляет. Музыка стала не просто звуком, а путеводной звездой, которая указывает дорогу к признанию и славе.

Я еще долго сидел и вслушивался в себя и никак не мог расстаться с этим новым ощущением. Меня непреодолимо тянуло в этот мир: мир музыки, света и всеобщего внимания. Сердце у меня сжималось от желания стать музыкантом. Правда были проблемы: я не умел играть ни на одном музыкальном инструменте, никогда не пел и имел о нотах довольно поверхностное представление.

Следующую неделю я провел в терзаниях: мне надо было срочно научиться играть на гитаре. Для начала ее надо было где-то достать. Я лихорадочно пытался вспомнить, где она попадалась мне на глаза, в каком всеми забытом углу. На ней накопился слой пыли, она явно была не у дел. Этот образ навязчиво маячил у меня в голове. Он был расплывчат, никак не мог сформироваться в четкие очертания и мучал меня уже несколько дней. Потом я махнул рукой и решил, что пока у меня нет собственной гитары, буду искать иной способ достичь свой цели.

***

В одну из предновогодних учебных пятниц на большой перемене мне захотелось подышать свежим воздухом. Как только звонок возвестил об окончании урока, я вышел из класса и направился на первый этаж, чтобы выйти во двор. Когда проходил мимо буфета, где уже собралась приличная толпа страждущих жареных пирожков с повидлом и капустой, почувствовал, как кто-то придержал меня за руку.

– Подышать? – это был Иваныч, он тоже двигался в направлении выхода.

– Ага. И ты подышать?

– Типа того. Фофан лютует, третий день гоняет всех из туалета курить на улицу, благо сегодня не так холодно, – отозвался он, упомянув нашего физрука, на которого иногда находило, и тот устраивал в туалете мальчишек облавы на курильщиков.

Не сказать, чтобы некурящая часть пацанов нашей школы сильно на него за это обижалась, так как аромат отходов человеческой жизнедеятельности, щедро присыпанные хлоркой, и без того не располагал к длительному пребыванию в туалете. Временами случалось, что в это небольшое помещение одновременно набивалось человек двадцать курящих, тогда войти туда без противогаза не представлялось возможным.

Мы вышли за школу, где уже дымило несколько парней. Поздоровались с ними и отошли в сторонку поболтать. Иваныч ловко прикурил папиросу, мастерски собрал дым в колечки и залихватски пустил их вверх.

– Да ты братец паровоз, – засмеялся я.

– Лучше пароход. Я больше море люблю. Наверно потому, что я его никогда не видел.

– Я видел два раза. У меня бабушка, мать отца, живет в Скадовске под Херсоном. Это на Украине, на берегу Черного моря. У нее есть небольшой частный домик прямо напротив входа на городской пляж. Я был там в семь лет, летом, перед первым классом. Из всего отдыха только запомнил, как мы с отцом выходили на обычной деревянной лодке далеко в море на рыбалку. Сильные волны и ветер ужасно раскачивали нашу хлипкую посудину, и я всю дорогу боялся, что мы перевернемся и утонем. Не знаю, удалось ли нам что-то поймать, но страшно мне было до усрачки. К счастью, обошлось. Второй раз попал на море, когда мать и две ее подруги поехали отдыхать в Крым и взяли меня с собой. Мне было десять. Я в первый день на пляже съел два мороженых и десять дней из четырнадцати провалялся с ангиной. Так что море я тоже люблю.

Мы засмеялись и потихоньку направились обратно, так как Иваныч уже докурил, а просто гулять погода не располагала. Мы вошли в школу и неспешно двинули к классу.

– А ты еще где-нибудь был? – спросил он у меня.

– Еще был в деревне в Тверской области у второй бабушки, но это не в счет.

– А почему у бабушки, которая на море больше не ездил? Она умерла?

– Мать с отцом развелись, когда я учился в третьем классе. Он уехал на Украину, потом писал мне несколько раз, звал в гости, но я не ответил. Я обиделся на него, считал он нас бросил. Потом он перестал мне писать. Не знаю, где он сейчас и что с бабушкой.

– Прости, я не знал.

– Да не, нормально. А твои родители? – он задумался и как-то сразу погрустнел.

– Отца я никогда не знал, а мать – это отдельная долгая история. У нее четверо детей от четверых разных мужиков и ни одного мужа в наличии. У меня еще две сестры и брат.

Над самым ухом громогласно затрезвонил звонок, и мы ускорились, чтобы не опоздать на урок.

– Ладно, как-нибудь потом поболтаем.

Он сказал это с такой тоской в голосе, что я сразу же пожалел, что задал этот дурацкий вопрос про родителей. И с трудом смог состряпать сочувственную мину, которая со стороны наверняка выглядела отвратительно.

Все следующее занятие я просидел как на иголках. Меня терзали угрызения совести. Я понимал, что рано или поздно мы непременно вернемся к этому разговору. Одновременно я осознавал, что Иванычу говорить об этом было непросто. Я пытался себя утешить тем, что все не так страшно и ему просто надо выговориться, поделиться тем, что накопилось. Я ничего не знал об этом человеке: как он живет, что делает и чем увлекается в свободное от школы время, с кем дружит и есть ли у него вообще друзья, которым можно довериться.

Я не собирался набиваться к нему в товарищи, но решил все же попробовать пообщаться с ним поближе. Мне нужен был повод. Сразу пришлось отвергнуть спорт, учебу и совместный поход в кино или на прогулку. Идея родилась неожиданно и поразила меня своей простотой и очевидностью. Я убивал всех зайцев сразу, а заодно и кроликов одним выстрелом. Я искренне порадовался за себя и был вполне собою доволен. Мои угрызения совести улетучились.

Я едва дождался звонка на перемену, встал из-за стола и метнулся в сторону Иваныча, не давая ему возможности выйти из класса. По-видимому, он не ожидал от меня такого маневра и немного опешил.

– Иваныч, а научи меня играть на гитаре. Ты же умеешь? Только у меня гитары нет, – выпалил я сходу и вставил в свою тираду неуместный вопрос, как будто никогда не видел, как он играет.

– Да запросто. Гитара у меня есть. Ты, если хочешь, приходи ко мне в выходные. Попробуем, – он развернулся и пошел к выходу.

После школы я стоял у центрального входа, который сегодня неожиданно для всех открыли, хотя обычно это делали лишь по большим праздникам. Я дождался Виктора, и мы с ним договорились встретиться в субботу в шесть вечера у него дома. Он назвал мне подъезд, этаж и номер квартиры. Дом я уже знал. Мы попрощались и разошлись в разные стороны.