В тени хрустального трона

Ни звука шагов. Ни бряцания лат. Ни кашля часовых.

Пост у основания башни действительно пустовал. Два тяжелых кованых стула для гвардейцев стояли пустыми возле потухшей жаровни, на полу сиротливо валялся оброненный игральный кубик из слоновой кости.

Я не испытала облегчения. Напротив, ледяной холодок подозрения сжался на моем затылке тугим узлом.

Дамиану де Гранвилю было всего двенадцать лет. Даже с учетом его титула единственного наследника, снять ночной караул в личной цитадели отца без ведома коменданта крепости было неслыханной, почти невозможной дерзостью. Это означало одно из двух: либо мальчишка уже обладал в замке тайной, неподконтрольной родителям властью... либо Великий Герцог прекрасно знал об этой вылазке и наблюдал за ней из темноты.

Я перехватила рукоять ножа в рукаве так, чтобы лезвие легло вдоль предплечья, и скользнула мимо пустых постов к массивным бронзовым дверям, украшенным литым орнаментом из переплетенных лоз и змеиных голов.

Створка была приоткрыта на ширину ладони. Я протиснулась внутрь и замерла, растворившись в густой тени.

Зимний сад Цитадели Гранвилей ошеломлял своей мрачной, чудовищной роскошью.

Это был колоссальный оранжерейный чертог, накрытый грандиозным сводчатым куполом из толстого граненого стекла на ажурных чугунных ребрах. Снаружи бушевала осенняя буря: тяжелые потоки ливня с глухим ревом молотили по стеклу над головой, струи воды размывали очертания ночного неба, а редкие вспышки молний на долю секунды озаряли залу мертвенно-бледным, призрачным светом.

Воздух здесь был горячим, плотным и влажным, словно в тропическом болоте. Он был напоен густым, почти осязаемым ароматом прелой земли, гниющих папоротников и цветущего ночного жасмина. Но сквозь эту сладость отчетливо пробивался другой запах — горький, тревожный дух белых олеандров, чьи пышные ядовитые гроздья свисали с каменных арок.

Вдоль мощеных черным сланцем дорожек высились исполинские реликтовые древовидные папоротники и веерные пальмы, привезенные из покоренных южных колоний. Их огромные резные листья отбрасывали на землю причудливые, хищные тени, шевелящиеся от малейшего дуновения теплого сквозняка.

А в самом центре сада, окруженный кольцом невысоких каменных скамей, покоился широкий восьмиугольный бассейн из темного серпентина.

Вода в нем была неподвижной, гладкой, словно полированное зеркало из черного обсидиана. В ее глубине не отражались свечи — лишь холодные всполохи грозового неба над куполом.

Я сделала три бесшумных шага вперед и мгновенно прижалась спиной к широкому стволу замшелой гранитной колонны. Открытое пространство было смертью. Я зафиксировала взглядом выходы: узкая бронзовая дверь позади меня, арочный проход в глубине галереи, ведущий к оранжереям цитрусовых, и глухая стена справа.

— Ты опоздала на четыре минуты, леди Ариадна, — раздался тихий, ледяной голос прямо из тени за моей спиной.

Я не успела обернуться.

Холодная, узкая полоса стали скользнула из мрака и замерла в полудюйме от моей сонной артерии.

Прикосновение лезвия обожгло кожу сухим, смертоносным холодом. Я почувствовала затылком чужое дыхание — ровное, спокойное, пахнущее горькой мятой и ночным дождем. Мальчишка стоял вплотную, используя тень колонны так же искусно, как опытный лазутчик на поле боя. Он проверял меня. Он ждал панического вскрика, судорожной попытки вырваться, слез или мольбы о пощаде.

Я не вскрикнула. Мое тело среагировало быстрее, чем успел оформиться страх.

Вместо того чтобы дернуться назад, прямо на лезвие, я чуть сместила подбородок влево, одновременно сделав короткий, молниеносный шаг вправо, прижимаясь плечом к его груди. Моя правая рука вылетела из складки плаща. Стальное лезвие моего перочинного ножа глухо щелкнуло, раскрывшись в полумраке, и с силой уперлось сквозь ткань его шерстяного колета точно между девятым и десятым ребром — прямо напротив левого желудочка сердца.

Мы замерли.

Время в Зимнем саду словно остановилось. Над нашими головами глухо ревел ливень, разбиваясь о стекло купола. Тонкая сталь его кинжала щекотала мою шею. Острие моего ножа давило ему в грудь, готовое пробить ткань при малейшем нажатии.

Я медленно скосила глаза вбок.

Дамиан де Гранвиль стоял в полушаге от меня. На нем не было парадного бархата — лишь простой темно-серый шерстяной колет без гербов, узкие штаны и мягкие сапоги для фехтования. Его темные волосы были слегка растрепаны ветром.

Наши глаза встретились в полумраке на расстоянии четырех дюймов. Его янтарно-серые зрачки были расширены, в них не было детского испуга, но я отчетливо видела, как в них вспыхнуло острое, холодное изумление.

— Еще один дюйм стали у моей шеи, милорд, — мой голос прозвучал едва слышным, свистящим шепотом, но каждое слово падало с тяжестью свинцовой пули, — и лезвие в моем кулаке войдет вам под ребра на всю длину. А крик в этом саду разбудит весь гарнизон донжона. Посмотрим, как вы объясните отцу визит к нареченной невесте с обнаженным клинком посреди ночи.

Губы Дамиана дрогнули. Медленно, с убийственной неторопливостью, на его лице расцвела кривая, жесткая усмешка.

— Реакция неплохая, — негромко произнес он, не убирая клинка, но ослабив давление на мою кожу. — Большинство столичных дур на твоем месте уже валялись бы в обмороке среди олеандров.

— Я не столичная дура, Дамиан, — отчеканила я, надавив острием ножа чуть сильнее, так что ткань его колета натянулась с сухим треском. — Считаю до одного. Убери железо.

Две секунды мы буравили друг друга взглядами, измеряя глубину чужой решимости. Ни один из нас не моргнул. В этом молчаливом поединке воль не было места уступкам — здесь решалось, кто станет хозяином положения на следующие годы.

Дамиан плавно, без резких движений, отвел кинжал от моего горла и с глухим щелчком вогнал его в ножны из черной кожи на поясе.

— Твой ход, — сухо бросил он.

Я опустила руку, но не спрятала нож, оставив его зажатым в кулаке у бедра, наполовину скрытым складками плаща. Я сделала два шага назад, увеличив дистанцию до безопасных пяти футов, и встала боком, держа в поле зрения и его фигуру, и темную гладь бассейна позади.

— Зачем ты позвал меня сюда? — спросила я, и мой голос звучал холодно, как лед на пограничной реке. — Если это глупая мальчишеская попытка доказать собственное превосходство — я возвращаюсь в покои. У меня нет времени на детские игры в войну.

Дамиан оперся плечом о гранитную колонну, скрестив руки на груди. В неверном свете зарниц его фигура казалась темным монолитом.

— Если бы я хотел доказать превосходство, Ариадна, я привел бы сюда стражу герцогини, — ровно ответил он. — И завтра утром твой отец уже седлал бы коней для обратной дороги в вашу болотную усадьбу, покрытый несмываемым позором.

— Тогда говори. Без загадок и без угроз.

Дамиан чуть наклонил голову, и его серо-стальные глаза хищно сузились: — Мачеха не простила тебе ужина. Ты унизила ее перед слугами, процитировав кодекс Альбрехта Гранвиля. Такие удары в нашем доме не забывают. Виктория де Гранвиль происходит из рода Морват. А Морваты не вступают в открытый бой, если могут перерезать подпруги чужой лошади перед обрывом.

— Это я поняла еще за столом, — холодно парировала я. — Что конкретно она задумала?

— Полчаса назад из цитадели выехал конный гонец с письмом к графине Олимпии Морват, председательнице Высшего Женского Сената, — Дамиан говорил быстро, отрывисто, с безжалостной военной четкостью. — Завтра в десять утра собирается Малый совет знатных дам столицы. Они должны были официально утвердить твое зачисление в Императорский пансион благородных воспитанниц — единственный путь для девушки твоего возраста получить доступ ко двору и быть представленной императрице.

Он сделал паузу, вглядываясь в мое лицо: — Совет дам вынесет вердикт: отказать в прошении. Под предлогом того, что дворянство рода Нотлайт получено менее двух поколений назад, а значит, является «неподтвержденным для высшего круга».

Слова Дамиана упали тяжелыми камнями.

Внутри меня все похолодело. Это был сокрушительный, смертоносный удар. Без статуса воспитанницы пансиона меня не допустят ни к одному императорскому приему. Я останусь запертой в четырех стенах, не имея права появляться в свете рядом с женихом. А столичное дворянство воспримет это однозначно: род Нотлайт признан нечистокровным плебейским отребьем, недостойным даже порога благородных залов. Помолвка превратится в фикцию, которую через полгода расторгнут за «несоответствие статусу».

Я медленно сжала кулак. Внутри меня закипала глухая, темная ярость, но лицо оставалось фарфоровой маской.

— И ты пришел предупредить меня из чистой жалости? — мой голос сочился ядом. — Наследник Великого Герцогства внезапно проникся сочувствием к провинциальной сироте и решил пойти против мачехи?

Дамиан тихо, презрительно усмехнулся: — Не говори глупостей, Ариадна. Я не верю в жалость. В нашем роду тех, кто поддается жалости, скармливают псам еще в колыбели.

Он оттолкнулся от колонны и сделал шаг ко мне. Я не отступила, крепче перехватив рукоять ножа.

— Мачеха и ее клан Морватов спят и видят, как превратить меня в послушную марионетку, — в голосе двенадцатилетнего мальчика зазвучала тяжелая, взрослая сталь, от которой у меня по спине побежали мурашки. — Они хотят женить меня на сопливой кузине из северных домов. На безвольной дуре, чьими руками ее дядюшки будут управлять армией и казной Гранвилей, когда мой отец сложит голову в грядущей войне. Им не нужен союз с твоим отцом. Им не нужен союзник, спасший тридцать тысяч солдат при Черном Броде, и его закаленный ветеранский полк, верный императору. Они хотят слабины в броне нашего дома.

Он остановился в трех шагах от меня, вперив в мои глаза тяжелый, горящий взгляд: — А мне не нужна марионетка Морватов в постели и за спиной. Мне не нужна столичная кукла, которая при первом же выстреле побежит доносить мачехе или прятаться под перину. Мне нужен союзник. Тот, кто умеет держать удар и хладнокровно разить тех, кто пытается набросить ошейник. Сегодня за столом я увидел, как ты держишь удар. Ты раскатала Викторию в пыль тремя фразами. И я решил: я не позволю им сломать этот союз.

Тишина снова повисла между нами, нарушаемая лишь грохотом осенней бури за стеклом.

Я смотрела на мальчика напротив меня и впервые осознала весь масштаб той бездны, в которую нас затянуло. Двенадцать лет. Ему было всего двенадцать лет, но за его плечами уже стояли яды, заговоры и холодный, беспощадный расчет правителя, готового перешагнуть через ненавистную мачеху ради сохранения власти своего рода.

Он не был моим другом. Он не был благородным рыцарем из детских сказок.

Он был сыном Великого Герцога. И он искал не любовь — он искал оружие.

Позади меня темнела неподвижная гладь серпентинового бассейна. Влажный воздух оранжереи холодил шею, кончики пальцев левой руки покалывало от близости спящей массы воды. Если бы этот мальчишка сейчас дернулся, если бы попытался позвать засаду — я бы не раздумывала. Одного мысленного импульса хватило бы, чтобы поднять волну со дна чаши, сбить его с ног и всадить сталь между ребер прежде, чем он успеет издать хоть звук. Но Дамиан стоял неподвижно, не делая попыток сократить дистанцию. Он ждал. Он считывал каждую мою микроэмоцию с тем же ледяным терпением, с каким выжидают хищные птицы в скалах.

— Допустим, я тебе верю, — негромко произнесла я, не ослабляя хватки на ноже. — Но если курьер уже ускакал, что ты предлагаешь? Перехватить его на тракте и зарезать?

— Слишком шумно, — отрезал Дамиан. — И это оставит следы, ведущие ко мне. У нас есть другое оружие. Закон и спесь.

Он полез за пазуху своего колета и извлек на свет небольшой, тяжелый предмет, завернутый в темный шелк. Развернув ткань, он протянул его мне на ладони.

В полумраке блеснул холодный металлический кругляк из черненого серебра. На нем был выбит вензель: скрещенные скипетры и корона Первых Хранителей, окаймленные древней имперской вязью.

Личная печать Верховного Судии Империи. Знак, дававший право абсолютного вето на любые решения сословных советов.

— Завтра утром ты не будешь просить Совет дам о милости, — тихо, со зловещей уверенностью произнес Дамиан. — Ты войдешь в их залу и положишь этот свиток на стол графини Морват. И тогда охотники сами превратятся в дичь.

Я посмотрела на металлический кругляк в его руке, и в моих глазах вспыхнул острый, колющий огонек.

Влажный воздух оранжереи холодил шею, где еще мгновение назад покоилось лезвие его клинка. Ливень над куполом ревел глухим, яростным водопадом, но здесь, в полумраке среди гигантских папоротников, каждое произнесенное слово звенело с отчетливостью натянутой тетивы.

— Печать Верховного Судии... — медленно произнесла я, не спеша протягивать руку. — Личный знак твоего отца. Знак, который хранится в стальном сейфе Малого арсенала за тремя коваными замками. Откуда он у тебя, Дамиан? Ты украл его?

Дамиан даже не моргнул. В его холодных стальных глазах промелькнула едва уловимая насмешка: — Украсть у Великого Герцога Валериана? В этой крепости нельзя украсть даже огарок свечи, если отец не позволит этому случиться.

— Значит, он знает? — я шагнула чуть ближе, вглядываясь в его жесткое лицо. — Твой отец знает, что ты стоишь здесь посреди ночи и передаешь мне государственную печать?

— Мой отец — стратег, Ариадна, — Дамиан опустил руку, сжав шелк с печатью в кулаке. — Он ведет войну на десяти досках одновременно. Он прекрасно видит, как Виктория пытается сколотить коалицию с северными домами за его спиной. Но открыто осадить собственную супругу и клан Морватов — значит спровоцировать раскол в Сенате прямо сейчас, до того, как пограничные легионы твоего отца займут Редфордский рубеж. Отец не может вмешаться сам. Но он оставил ключ на столе в своем кабинете.

Мои губы тронула холодная, горькая усмешка. — Как удобно. Если мы победим — Великий Герцог сохранит союз с моим отцом и осадит спесь жены чужими руками. Если нас поймают — он объявит, что сопливый мальчишка и провинциальная девчонка украли печать, и с легким сердцем отдаст нас на растерзание Совету дам. Твой отец играет нами, как деревянными солдатиками на карте.

— Добро пожаловать в дом Гранвиль, — сухо парировал Дамиан. — Здесь все играют всеми. Вопрос лишь в том, кем ты хочешь быть: фигурой, которая двигается сама, или пешкой, которую сметут с доски в первый же ход.

Я молчала, взвешивая каждое его слово на внутренних аптекарских весах.

В его словах не было лжи — была лишь та страшная, кристально чистая правда, которой пропитаны стены древних цитаделей. Он не пытался казаться благородным защитником. Он предлагал сделку. Кровавую, опасную, пахнущую государственной изменой сделку на краю пропасти.

— Что в свитке? — спросила я.

Дамиан развернул плотный лист пергамента, с которого свисали тяжелые шелковые шнуры.

— Выписка из Тайного Реестра Коронных Грамот, заверенная личной подписью государя три года назад, — зашептал он, и в его голосе зазвучали нотки хищного торжества. — Когда твой отец вывел полки из котла при Черном Броде, император пожаловал ему не просто баронский титул. Он восстановил древний патент рода Нотлайт-Шанталь, присвоив вашему дому ранг «Потомственных Защитников Короны первой степени».

Я затаила дыхание.

— Виктория и графиня Морват рассчитывают, что у твоего отца на руках лишь простая армейская грамота с гербовой печатью пограничного генерала, — продолжал Дамиан, глядя мне прямо в зрачки. — Завтра в десять утра на Совете дам графиня Морват поднимет архивный кодекс и заявит, что баронство Нотлайт существует менее полувека, а посему его дочь не имеет права переступать порог Императорского пансиона. Все благородные дамы единогласно проголосуют за отказ. Они уже заготовили язвительные речи и бокалы с шампанским, чтобы отпраздновать наше унижение.

— А затем?

— А затем в залу войдешь ты, — Дамиан протянул мне свиток. — В сопровождении герольда Великого Герцога. Ты положишь этот документ на стол графини Морват. Статус «Потомственных Защитников Короны» дает право первоочередного зачисления в пансион без голосования Совета. Более того: любая попытка оспорить этот статус приравнивается к оскорблению личного указа императора. Олимпия Морват будет вынуждена собственноручно вписать твое имя золотыми чернилами во главу списка воспитанниц. На глазах у половины столичной знати.

Я посмотрела на свиток. Внутри меня все звенело, как натянутая струна арфы. Это был идеальный, смертоносный контрудар. Он не просто спасал мою репутацию — он публично ломал хребет столичной оппозиции, превращая их срежиссированный триумф в позорное поражение.

Но я не протянула руку.

Я заложила ладони за спину, гордо вскинув подбородок. Мой взгляд, ледяной и пронзительный, впился в лицо Дамиана.

— План безупречен, милорд. Но у меня есть условия.

Дамиан нахмурился, его брови сошлись на переносице: — Условия? Ты в своем уме, Ариадна? Я спасаю твой род от публичного позора, а ты смеешь торговаться?

— Ты спасаешь не мой род, Дамиан, — мой голос был тихим, но в нем хлестнула сталь. — Ты спасаешь собственную шкуру от брака с безвольной кузиной Морватов. Ты используешь меня как таран, чтобы пробить брешь в обороне герцогини. И если я иду на этот эшафот — я иду на своих условиях.

Он замер, уставившись на меня с мрачным, тяжелым удивлением. Я видела, как в его грозовых серых глазах вспыхнуло яростное пламя уязвленной гордости: двенадцатилетний наследник величайшего герцогства не привык, чтобы десятилетняя девочка диктовала ему правила.

— Слушаю, — процедил он сквозь зубы.

— Первое, — я сделала шаг вперед, сократив дистанцию до двух шагов. — До полудня твой отец подпишет указ о первоочередных поставках пяти сотен кованых кирас и обоза с мукой для пограничных гарнизонов баронства Нотлайт. Без столичных пошлин и без проволочек со стороны интендантства. Мой отец не должен стать заложником вашей блокады.

Дамиан коротко кивнул: — Отец уже дал предварительное согласие. Железо уйдет на запад в конце недели. Дальше?

— Второе, — я прищурилась, не сводя с него глаз. — Информация. Твоя личная разведывательная сеть в цитадели.

Мальчик напрягся всем телом, его рука на эфесе кинжала инстинктивно сжалась. — Откуда ты...

— Я видела пустые посты на винтовой лестнице, Дамиан, — холодно перебила я его. — Снять ночной караул в замке Гранвилей может либо комендант, либо человек, у которого есть свои уши среди низших чинов. Мне нужны имена. Кто в свите герцогини доносит графине Морват? Кто из лакеев наливает вино за столом моего отца? Я не намерена гадать, из какого бокала мне подадут яд на следующем приеме.

Дамиан смотрел на меня так, словно перед ним стояло привидение. Медленно, очень медленно на его губах появилась тень настоящего, неподдельного уважения — темного, холодного, лишенного детской наивности.

— А ты действительно волчонок с зубами, Ариадна Нотлайт, — негромко произнес он, и в его голосе впервые не было насмешки.

— И последнее, Дамиан, — я проигнорировала его выпад, глядя ему прямо в душу. — Запомни это крепко. Если завтра окажется, что этот свиток — искусная подделка, а у дверей зала меня будут ждать дознаватели инквизиции... Я не стану молчать. Я назову твое имя первым. И я приложу все силы, чтобы утянуть тебя на дно вместе с собой. Мы либо побеждаем вместе, либо ты сгоришь рядом со мной.

Две секунды в оранжерее стояла тишина, нарушаемая лишь глухим стуком дождевых капель о стекло.

Затем Дамиан полез в карман своего шерстяного колета и достал небольшой предмет из темной меди.

Это был крошечный походный фонарь с раздвижными шторками из слюды. Он щелкнул кресалом, высек искру, и внутри фонаря занялся ровный, теплый огонек единственной восковой свечи. Тусклый золотистый свет озарил пространство вокруг нас, отбросив на замшелые гранитные колонны и темную гладь бассейна две длинные, пляшущие тени.

При свете этой свечи лицо Дамиана казалось старше на десять лет: резкие тени под скулами, плотно сжатые тонкие губы, глаза цвета расплавленного янтаря.

— Я принимаю твои условия, — тихо произнес он.

Он протянул мне свиток с черненой серебряной печатью. Я взяла его кончиками пальцев. Пергамент был прохладным, тяжелым, с легким запахом сургуча и сухого лавандового порошка, которым пересыпали государственные архивы.

Затем Дамиан разжал левую ладонь. На ней лежала вторая серебряная запонка с оскаленным грифоном — точная пара к той, которую он оставил на подоконнике моей спальни.

— Запонки останутся у тебя, — сказал он, глядя на мои руки. — Лакеи и стражники, у которых на левом обшлаге рукава вышит серебряный шнур с тремя узлами, — мои люди. Мы называем их «Теневыми воронами». Если почуешь опасность, если кто-то из слуг герцогини начнет задавать лишние вопросы или в еде появится странный привкус — покажи эту запонку старшему лакею в портретной галерее. Он найдет меня в течение пяти минут.

Я взяла вторую запонку. Металл обжег пальцы холодом.

Никаких детских рукопожатий. Никаких клятв на крови. Мы стояли друг напротив друга при свете единственной свечи — два десятилетних ребенка, запертых в теле взрослых стратегов, заключивших пакт о выживании в самом сердце ядовитого столичного гнезда.

— А теперь уходи, — Дамиан задул свечу.

Мрак снова сомкнулся над нами, став еще гуще и непроницаемее.

— До рассвета осталось три часа. В четыре утра начнется смена караулов. Выход за папоротником справа — там потайная дверь, ведущая прямо на лестницу Восточного крыла. Иди и готовься к утру. Тебе понадобится все твое хладнокровие, леди Ариадна.

Я не стала прощаться. Спрятав свиток и запонки во внутренний карман дорожного плаща, я развернулась и бесшумно скользнула в заросли гигантских папоротников.

Путь обратно наверх показался мне короче, но в сто крат опаснее.

Каждый вдох давался с трудом. Мышцы ног гудели от напряжения, но я поднималась по винтовой лестнице шаг за шагом, прислушиваясь к каждому звуку в вентиляционных шахтах. Дамиан де Гранвиль... В моей голове безостановочно крутились его слова, его взгляд, холодная сталь его клинка у моей шеи.

Он был гениален. И он был смертельно опасен.

«Он дал мне оружие, — думала я, нащупывая сквозь шерсть плаща твердые грани серебряных запонок. — Но он дал его не ради меня. Он защищает свой трон. Сегодня наши враги совпали, но если завтра баланс сил изменится — этот мальчик без колебаний перережет мне горло той же рукой, которой протянул этот свиток».

Я не собиралась открывать ему спину. Никогда. Доверие в этом городе стоило жизни. Я приму его помощь, я использую его людей и его печать, чтобы защитить отца. Но я буду следить за каждым шагом Дамиана с тем же неусыпным вниманием, с каким следят за готовой к броску гадюкой.

Я толкнула потайную створку за гобеленом и бесшумно ступила на ковер своей спальни.

В комнате было тихо. Ливень за окном наконец начал стихать, сменившись мелкой, монотонной моросью. Издалека все так же доносился мерный, богатырский храп отца.

Я сбросила плащ, быстро подошла к тяжелому кедровому гардеробу в углу комнаты и опустилась на колени.

У самого плинтуса одна из дубовых плашек пола чуть пружинила под пальцами. Я подцепила ее лезвием своего перочинного ножика. Дерево поддалось с глухим щелчком, открыв узкую, сухую пыльную нишу между балками перекрытия. Я аккуратно уложила туда свиток с печатью Верховного Судии и обе серебряные запонки с грифоном, прикрыв тайник доской и задвинув край тяжелого ковра.

Сердце наконец начало сбавлять бешеный темп.

Я подошла к умывальнику, смыла с лица холодный пот, натянула льняную сорочку и скользнула под тяжелое бархатное одеяло постели. Тело ломило от усталости, веки слипались, но разум оставался кристально чистым, просчитывая сценарий завтрашней битвы на Совете дам.

Я закрыла глаза, погружаясь в зыбкую дремоту.

И в этот самый миг тишину коридора разорвал оглушительный, чудовищный грохот.

*БРАМ!*

Звук кованого железа, ударившего о гранит. Гулкое эхо десятков тяжелых армейских сапог, бегущих по каменным плитам галереи. Звон алебард, лязг лат и резкий, яростный крик начальника ночной стражи, разнесшийся под сводами Восточного крыла:

— Тревога! Перекрыть все выходы из цитадели! Пост у винтовой башни был самовольно оставлен! Замки Зимнего сада взломаны изнутри! Лазутчик в донжоне!

Я мгновенно распахнула глаза, вжавшись в матрас. Дыхание перехватило.

Топот сапог приближался с пугающей скоростью. Десятки тяжелых шагов неслись прямо по нашему коридору.

В соседней комнате послышался глухой рев отца: Альфред проснулся за долю секунды, его сапоги уже грохнули о пол, послышался лязг выдернутого из ножен запасного кортика.

— Элиза, стой за мной! — прогремел голос отца сквозь стену.

А в следующее мгновение тяжелый приклад арбалета с чудовищной силой обрушился прямо в дверь наших гостевых покоев.