В тени хрустального трона

Завтра в девять утра Вивьен подбросила бы эту записку под дверь мадам Обер перед самым началом инспекции. Матрона в присутствии графини Олимпии и старшего судебного пристава объявила бы чрезвычайный досмотр. Медальон извлекли бы из моего личного ящика при дюжине знатных свидетелей.

Уголовное обвинение в краже со взломом внутри закрытого императорского заведения. Никакой коронный патент «Потомственных Защитников», подписанный Судией, не имел силы против воровства, доказанного с поличным. Меня бы не просто исключили с несмываемым позором — меня бы арестовали на глазах у всего двора. Помолвка с Дамианом была бы расторгнута в тот же день по причине утраты чести невесты. Имя барона Альфреда втоптали бы в такую грязь, от которой род Нотлайт не отмылся бы вовек. Отца объявили бы главой семьи воров и мятежников, а его армию растащили бы по кускам столичные шакалы.

Они играли по-крупному. Они хотели уничтожить нас одним ударом, не запачкав собственных белых перчаток.

Я медленно поднялась с колен, сжимая в обернутых шелком пальцах тяжелый золотой медальон и записку.

За окнами завывал штормовой ветер, яростно хлеща струями дождя по лику каменных химер на карнизе. В полумраке опустевшего скриптория мои глаза вспыхнули ледяным, полярным огнем.

Они думали, что загнали в капкан испуганного провинциального ребенка. Они были уверены, что завтра будут упиваться моими слезами, мольбами о пощаде и публичным падением моего отца.

Они фатально просчитались.

Я медленно перевела взгляд через темную залу — туда, где на возвышении у камина стояла массивная, резная конторка из красного дерева, принадлежавшая персонально леди Вивьен Морват как старосте класса. На ее полированной крышке гордо поблескивал фамильный герб Морватов — серебряная змея, обвивающая кинжал.

На моих губах расцвела едва заметная, жуткая улыбка.

— Ты сама принесла яд в этот дом, Вивьен, — тихо, отчетливо прошептала я в звенящую пустоту скриптория. — И завтра утром ты выпьешь его до последней капли.

Я сделала первый неслышный шаг по направлению к резной конторке.

ГЛАВА 5. ТАНЕЦ ФАРФОРОВЫХ КУКОЛ

Предрассветная мгла над Столицей Хрустального Венца была тяжелой, студеной и серой, словно сырой могильный гранит.

В пять часов утра дождь наконец стих, оставив после себя лишь низко стелющийся туман, который жадно лизал мокрые базальтовые карнизы Цитадели Гранвилей. В наших гостевых покоях пахло лавандовым мылом, остывающим яблочным воском свечей и едва уловимым, металлическим запахом ружейного масла: отец, проснувшись задолго до первых петухов, сидел у дальнего окна и методично, привычным размеренным движением протирал промасленной ветошью звенья своего парадного офицерского пояса.

Его лицо было абсолютно спокойным. Ни тени вчерашней тревоги, ни следа ночной ярости. Ночной триумф, когда он одним лишь знанием воинского регламента обратил в бегство ночной патруль, не вскружил ему голову. Для барона Альфреда это был лишь очередной успешно отраженный ночной налет на аванпост. Но я знала: враги не оставят нас в покое. Они просто сменили оружие. Вместо тяжелых армейских палашей в ход пошли тонкие, отравленные фамильной ненавистью шпильки столичных гостиных.

Я стояла перед высоким овальным зеркалом в резной серебряной раме.

Мама затягивала на моей спине тонкие шелковые тесьмы нижнего корсажа. В ее ярко-голубых, сапфировых глазах — точно таких же, как у меня, — читалась привычная материнская сдержанность. На мне было уставное платье пансиона из темно-василькового сукна с глухим воротником-стойкой, отделанным белоснежным кружевом де Шанталь — единственной роскошью, напоминавшей о древней крови моей матери.

— Дыши глубже, Аля, — негромко произнесла мама, завязывая аккуратный узел на пояснице. — Морваты не прощают поражений. Вчера мы сломали их планы на Совете дам, и сегодня в пансионе на тебя будут смотреть двадцать пар недружелюбных глаз. Они станут искать любую оплошность: неровную строчку, неловкий реверанс, малейшую заминку в ответе. Помни: спину прямо, подбородок выше и никакого смущения. Наша честь ничем не уступает их спеси.

— Я помню, мама, — спокойно отозвалась я, глядя в зеркало на свое отражение. — Северный лед не тает от чужих насмешек.

Из глубины серебристого стекла на меня смотрела десятилетняя девочка с фарфорово-бледной кожей, абсолютно черными, туго заплетенными волосами и ледяными голубыми глазами. Ни единый мускул на моем лице не дрожал. Мама не знала — и не должна была знать, — что вчерашний вечер в пустом скриптории пансиона я провела вовсе не за повторением генеалогических таблиц.

Я вспомнила шум ливня за витражами и ту минуту, когда я, обернув пальцы шелковым платком, подошла к конторке леди Вивьен Морват. Тонкой шпилькой и костяным ножом для бумаги я без малейшего звука отжала пружинную защелку чужого замка. Туда, на стопку надушенных тетрадей Вивьен, лег массивный золотой медальон Мириэль и черновик доноса, начертанный высокомерным почерком самой юной интриганки. Свою же замочную скважину я слегка припорошила меловой пылью.

Капкан был переставлен.

Мама предостерегала меня от обычных светских шпилек, но даже она не догадывалась, что Вивьен заготовила против меня уголовное обвинение в краже со взломом. И сегодня эта петля должна была захлопнуться на шее самой нападавшей.

Отец у окна повернул голову, проведя большим пальцем по начищенной пряжке офицерского пояса:

— Не робей, дочка. Ты дочь пограничного полка. На севере волкам не кланяются.

— Я никогда не кланяюсь волкам, отец.

В восемь тридцать утра наша тяжелая дорожная карета с гербом дома Нотлайт загрохотала колесами по мокрому граниту площади перед Императорским пансионом благородных воспитанниц.

Утро выдалось пронизывающе-холодным. Над высокими стрельчатыми крышами дворцового комплекса кружили стаи черных галок, их хриплые крики эхом разносились над серыми каменными колодцами дворов. Пансион казался неприступным монастырем: массивные кованые ворота, узкие окна-бойницы нижних этажей и строгие караульные в серых форменных плащах у центрального портала.

Когда я переступила порог скриптория, в зале уже царила неестественная, напряженная тишина.

Двенадцать юных воспитанниц столицы сидели за своими дубовыми партами, выстроившись в два идеальных ряда. Никто не раскрывал учебников, никто не макал перья в чернильницы. В воздухе висело густое, душное ожидание скорой расправы.

Вивьен Морват восседала за своей резной конторкой на невысоком помосте у камина. Как и все воспитанницы, она была одета в уставную форму пансиона — строгое васильковое платье с белым накрахмаленным фартуком, — однако ее воротник украшало тончайшее фамильное кружево, а в золотистых, завитых спиралями локонах надменно поблескивали сапфировые шпильки. Она выглядела как ожившая фарфоровая кукла. Но в ее взгляде, скользнувшем по мне, полыхнуло такое ядовитое торжество, что сомнений не оставалось: ловушка готова к спуску.

Камилла и Беатрис, сидевшие на первых рядах, обменялись смешками и демонстративно отодвинулись, едва я прошла мимо них к своему месту в четвертом ряду у стены.

За нашей общей партой уже сидела несчастная Мириэль Ловелл. Дочь счетовода казначейства казалась серой тенью: ее худенькие плечи мелко дрожали, пальцы судорожно комкали батистовый платок, а шея, где еще вчера висел золотой материнский медальон с гранатом, была сиротливо пуста. Запуганная вчерашними угрозами Вивьен, она боялась даже поднять на меня глаза.

Я опустилась рядом с ней на жесткое дубовое сиденье и расправила складки юбки. Под прикрытием широкой дубовой столешницы я на долю секунды легко и ободряюще коснулась ее ледяных, дрожащих пальцев:

— Дыши, Мириэль, — шепнула я одними губами, глядя строго перед собой. — Не опускай подбородок. Скоро все закончится.

Девочка вскинула на меня полные слез ореховые глаза — с робким, ошеломленным трепетом, словно не верила, что в этих холодных стенах кто-то способен разделить с ней дыхание и встать на ее защиту.

Я положила перед собой тетрадь, вынула костяной пенал и замерла в безупречной позе. Мой пульс был спокоен, как глубинная вода под толщей северного льда.

Ровно в девять часов пятнадцать минут тишину коридора разорвал тяжелый, чеканный грохот подкованных сапог.

Двойные створчатые двери скриптория распахнулись с резким металлическим стуком, ударившись о гранитные ограничители.

— Встать! — визгливым, дребезжащим от подобострастия голосом скомандовала мадам Обер, первой семеня в класс.

Двенадцать воспитанниц синхронно поднялись на ноги, склонившись в глубоком реверансе. Я опустилась в церемониальном поклоне вместе со всеми, зафиксировав поклон ровно на положенной глубине — ровно столько предписывал малый коронный церемониал для встречи имперских чиновников третьего ранга.

В скрипторий вошли трое.

Впереди, тяжело ступая атласными туфлями с квадратными серебряными пряжками, шествовала графиня Олимпия Морват. На ней было монументальное платье из лилового бархата с необъятными фижмами, под которыми скрывалась ее тучная фигура. Лицо графини, густо выбеленное ядовитыми свинцовыми белилами, напоминало застывшую маску надменной жабы. В пухлой руке, унизанной сапфировыми перстнями, она сжимала золотой лорнет на длинной витой цепочке.

Справа от нее шел высокий, сухощавый мужчина в строгом черном судейском сюртуке с высоким стоячим воротником. Его лицо, изборожденное глубокими морщинами, походило на пергамент старинного судебного фолианта, а на узкой груди тускло мерцала золотая цепь с массивным медальоном в виде весов и скипетра.

Старший Провост Коронного департамента образования, лорд Корнелиус Брант. Человек, чьей неподкупности и фанатичной преданности букве закона боялась половина столичной аристократии.

Позади них, держа руки на эфесах коротких церемониальных полусабель, замерли двое констеблей в алых коттах с серебряным шитьем департамента правопорядка.

— Прошу прощения за внезапное вторжение в учебный процесс, юные воспитанницы, — произнес лорд Брант сухим, скрипучим голосом, от которого в классе стало физически холоднее. — Однако чрезвычайные обстоятельства требуют немедленного вмешательства короны. В стенах Императорского пансиона совершено дерзкое, постыдное уголовное преступление. Кража со взломом личного имущества воспитанницы.

По рядам девочек прокатился сдавленный, испуганный вздох. Камилла театрально прижала ладонь к щеке, Беатрис испуганно округлила глаза.

— Успокойтесь, дитя мое, — сладким, полным ядовитого сочувствия голосом пропела графиня Олимпия, подходя к нашей четвертой парте и опуская тяжелую руку ей на плечо. — Закон защитит вас. Говорите перед господином Провостом. Никто не посмеет угрожать вам в этих стенах.

Мириэль судорожно всхлипнула. Ее взгляд метнулся к Вивьен — та едва заметно, одними уголками губ, кивнула, и в этом жесте сквозила беспощадная, ледяная угроза.

— Вчера... вчера вечером, — запинаясь и глотая слезы, заговорила дочь казначея, — после урока этикета... кто-то сорвал с моей шеи фамильную реликвию. Золотой медальон с темно-вишневым гранатом. Память о моей покойной матушке... Я... я нашла цепочку перекушенной в гардеробной.

— Неслыханная дерзость! — взвизгнула мадам Обер, всплеснув руками в кружевных митенках. — Вор среди благородных воспитанниц империи! Пятно на репутации всего пансиона!

— И вы подозреваете кого-то конкретного, воспитанница Морват? — сухо перебил матрону лорд Брант, обращаясь напрямую к Вивьен.

Вивьен грациозно поднялась со своего места, опустив ресницы в притворном смущении.

— Мне больно и горько говорить об этом, господин Провост. Но долг старосты велит мне быть честной перед короной. Вчера, когда все воспитанницы уже покинули скрипторий, я вернулась за забытым сборником сонетов. И я видела... видела, как новенькая воспитанница, леди Ариадна Нотлайт, в одиночестве блуждала между рядами в сгущающихся сумерках. Она подозрительно долго копалась у своего ящика, отказываясь уходить, несмотря на предупреждения матроны.

Десятки пар глаз мгновенно вонзились в меня.

Графиня Олимпия Морват медленно навела на меня свой золотой лорнет. На ее белом, заплывшем лице расплылась хищная, победоносная гримаса.

— Вот как? Провинциальная дочь барона, чья семья едва сводит концы с концами на северных пустошах? Чего еще ждать от дикарей, не знающих столичного воспитания. Господин Провост, я требую немедленного досмотра ее парты! Нельзя позволить этой... провинциалке опорочить память благородного рода казначея!

Лорд Брант медленно повернул голову ко мне. Его серые, цепкие глаза ощупали меня с ног до головы, словно взвешивая на невидимых весах.

— Воспитанница Нотлайт. Вы слышали обвинение?

Я не опустила взгляда. Медленно, с плавной и несокрушимой грацией, которой меня годами учила мать, я поднялась со своего места. Ни единого резкого движения. Ни тени суеты. Мои руки спокойно лежали поверх серого кружева фартука.

— Слышала, господин Провост, — мой голос прозвучал чисто, ровно и прозрачно, как звон хрустального колокольчика в морозном воздухе. — И я заявляю, что это обвинение — ложь от первого до последнего слова. Я готова предоставить свою парту к полному досмотру констеблей.

Олимпия Морват победоносно усмехнулась, а Вивьен едва сдержала довольный вздох. Они были уверены, что жертва сама сунула голову в петлю.

— Констебль, приступайте, — коротко бросил лорд Брант.

Один из стражей в алой котте подошел к моему столу. Он достал из поясной сумки набор универсальных ключей, вставил один из них в латунную скважину выдвижного ящика и повернул.

Замок щелкнул. Констебль с силой потянул ящик на себя.

Вивьен подалась вперед, ее глаза жадно расширились, предвкушая золотой блеск реликвии и позорный крик стражи.

Но стражник замер.

Он заглянул внутрь, затем запустил руку в глубину ящика, прощупывая углы, и медленно выпрямился. Его лицо выражало крайнее недоумение.

— Чисто, господин Провост.

Тишина, повисшая в зале, стала оглушительной.

— Что?! — не сдержавшись, вскрикнула Вивьен, и ее ангельский голосок на мгновение сорвался на базарный визг. — Этого не может быть! Обыщите тщательнее! Потайное дно! Она спрятала его под тетрадями!

Констебль нахмурился, раздраженный приказом соплячки. Он демонстративно вынул стопку моих бумаг, перевернул пустой ящик вверх дном и постучал по деревянному каркасу.

— В ящике ничего нет, ваша светлость. Только три тетради по коронному праву, два чистых листа промокательной бумаги и деревянный пенал с перьями.

Лицо Олимпии Морват пошло уродливыми багровыми пятнами, пробивавшимися сквозь толстый слой белил.

— Чушь! Нелепость! Она успела передать его слугам! Нужно обыскать ее саму, обыскать ее карету!

— Минуту, господин Провост, — вдруг негромко произнес констебль, наклоняясь ближе к замочной скважине моей парты. Он поднес к латунной накладке белое сукно своей перчатки, провел пальцем и показал ее лорду Бранту. — На дереве вокруг замка свежие, глубокие сколы от постороннего инструмента. Замок взламывали грубо, снаружи, тонкой стальной полосой. А на латуни остался налет белого косметического воска с резким запахом... горького миндаля.

Камилла на первой парте судорожно спрятала руки под фартук, ее лицо смертельно побледнело.

Лорд Брант медленно подошел к моей парте, взглянул на замок, затем перевел тяжелый, леденящий взгляд на замерших дворянок.

— Замок был вскрыт кем-то посторонним до нашего визита.

Я сделала один размеренный шаг вперед. Мой взгляд скользнул по побагровевшей Олимпии, по растерянной Вивьен и остановился прямо на золотой цепи Провоста.

— Господин Провост, — произнесла я с безупречной, ледяной почтительностью. — Согласно четырнадцатому параграфу Статута Императорских пансионов, утвержденному указом Его Величества, если в отношении воспитанницы выдвинуто публичное обвинение в краже, а на ее личном имуществе обнаружены следы взлома, защита чести требует полного досмотра всех конторок класса без исключения.

Олимпия Морват буквально задохнулась от ярости, ее необъятная грудь ходила ходуном:

— Дерзкая нищенка! Как ты смеешь указывать верховному судье департамента?!

— Юная леди права, графиня, — отрезал лорд Брант голосом, не допускающим возражений. — Закон империи писан не для того, чтобы его нарушали в угоду знатным фамилиям. Более того, согласно тому же параграфу, первой свой стол к осмотру обязана предоставить староста класса, как лицо, несущее персональную ответственность за порядок в скриптории.

Вивьен пошатнулась, словно от физического удара. Вся краска мгновенно сошла с ее хорошенького личика, превратив его в маску смертельного ужаса.

— Нет... Господин Провост, это оскорбление! Я — дочь графа Морвата! Моя конторка неприкосновенна!

— В этих стенах неприкосновенны лишь законы императора, юная леди, — сухо отчеканил Брант. — Констебль, конторку старосты. Немедленно.

Констебль решительно поднялся на помост. Вивьен стояла ни жива ни мертва, ее пальцы судорожно вцепились в край бирюзового платья.

Страж вставил ключ в позолоченную скважину резного стола из красного дерева. Замок сухо щелкнул. Крышка конторки откинулась вверх.

Констебль запустил руку внутрь и замер.

Его рука медленно поднялась на свет.

На широкой кожаной перчатке стражника тускло блеснуло тяжелое золото. На тонкой, разорванной цепочке покачивался массивный каплевидный медальон, в центре которого багровым кровавым оком горел крупный чистейший гранат.

Мириэль, прижав ладони к пылающему лицу, тонко вскрикнула:

— Мой медальон! Это он!

Но констебль не закончил. Свободной рукой он извлек со дна конторки еще два предмета.

Тонкий батистовый платок, в который была завернута реликвия — с вышитым золотой гладью гербом дома Морват, изображавшим змею вокруг кинжала. И сложенный вчетверо листок плотной бумаги с гербовым тиснением.

Лорд Брант лично протянул руку, взял записку, развернул ее и пробежал глазами. Его брови медленно поползли вверх, а взгляд, устремленный на Вивьен, стал тяжелым, как гранитная могильная плита.

— Читайте вслух, лорд Брант! — внезапно ледяным тоном потребовала я из середины класса. — Пусть весь скрипторий услышит слова истинной воровки!

Провост кашлянул и зачитал перед застывшим классом ядовитые строки:

— *«Вниманию матроны и судебных приставов. Вор, осквернивший честь пансиона, сидит за четвертой партой у окна. Проверьте ее ящик — и вы найдете слезы Мириэль».*

В зале повисла такая тишина, что было слышно, как за окном с карниза срываются редкие капли дождя.

— Почерк леди Вивьен Морват, — констатировал лорд Брант с убийственным спокойствием. — Тот же наклон, тот же росчерк на букве «М», что и в классном журнале. Бумага из личной канцелярии ее сиятельства.

— Это подлог! Это ложь! — завизжала Вивьен, теряя всякое подобие светского лоска. Ее лицо перекосилось от бессильной ненависти, слезы ярости брызнули из глаз, смывая рисовую пудру. — Это она подбросила! Эта северная нищенка! Бабушка, скажи им! Они не имеют права!

Графиня Олимпия Морват стояла белая как полотно. Ее золотой лорнет выпал из дрожащих пальцев и со звоном ударился о каменный пол, покатившись к ногам констебля. Вся ее спесь, все ее влияние рассыпались в прах перед безупречной, неопровержимой уликой, найденной в присутствии главного законника ведомства.

— Молчать, Вивьен! — хриплым, сорванным голосом выкрикнула графиня, понимая, что каждое слово внучки лишь глубже затягивает петлю позора вокруг шеи их рода.

Лорд Брант аккуратно свернул записку и спрятал ее во внутренний карман сюртука. Медальон он лично передал дрожащей от слез облегчения Мириэль. Девочка бережно прижала материнскую реликвию к груди, и ее взгляд, брошенный на меня из-за парты, был полон немого, преданного обожания.

Затем старый законник повернулся к сжавшейся в комок Вивьен:

— Леди Вивьен Морват. Именем короны вы немедленно отстраняетесь от обязанностей старосты пансиона. Факт кражи и циничной попытки оговорить соученицу будет передан на рассмотрение Высокого попечительского совета. До вынесения вердикта вам запрещено покидать покои без сопровождения надзирательницы. Мадам Обер, проводите нарушительницу!

Матрона, дрожа от страха перед разгневанным судьей, подскочила к рыдающей Вивьен и под руки потащила ее к выходу. Проходя мимо моей парты, бывшая староста вскинула на меня полные слез и яда глаза, но я лишь спокойно встретила ее взгляд. На моих губах не было улыбки. Лишь абсолютная, холодная ясность победителя, знающего цену каждому ходу.

Графиня Олимпия Морват двинулась к дверям следом за внучкой. У самого порога она на мгновение обернулась и посмотрела на меня. В ее заплывших глазах горела такая страшная, смертоносная ненависть, что воздух вокруг нее, казалось, тлел серой.

— Ты пожалеешь об этом дне, северная выскочка, — едва слышно, одним лишь ядовитым шепотом выдохнула графиня. — Сегодня на приеме у Императрицы ты заплатишь за каждую слезу моей внучки.

Двери скриптория с грохотом захлопнулись за их спинами.

Я медленно опустилась на свою скамью, расправила тетрадь и аккуратно обмакнула кончик стального пера в чернила. Первый раунд остался за мной. Но настоящая битва в осином гнезде столичного двора только начиналась.

Дорога от пансиона до восточного крыла Цитадели Гранвилей заняла меньше получаса, но для меня это время пролетело как один напряженный миг.

В карете мама не проронила ни слова. Она лишь крепко сжимала мою руку в своих прохладных пальцах, и в этом молчании было больше нежности и силы, чем в любых пылких речах. Отец ждал нас у подножия парадной гранитной лестницы. Услышав краткий доклад матери о разгроме Олимпии и изгнании Вивьен из старост, барон Альфред не издал победного клича. Он лишь тяжело опустил свою широкую мозолистую ладонь мне на макушку, взъерошив выбившийся волосок, и глухо пробасил:

— Умница, Аля. Окоп выдержал первый штурм. А теперь готовься к параду. На дворцовом паркете скользко, а у столичных вельмож каблуки острые, как кинжалы.

К двум часам пополудни наш гостевой покой превратился в штаб придворного церемониала.

Детский императорский прием у Ее Величества Императрицы Ровены был событием, к которому наследников великих фамилий готовили годами. Это не был невинный праздник с марципановыми петушками и пряничными домиками. В Столице Хрустального Венца все знали: детский прием — это жестокие смотрины будущих хищников. Здесь оценивалось все: от наклона головы при первом реверансе до способности выдержать ядовитую насмешку соперника, не моргнув и глазом.

Мой наряд мама выбирала лично, отвергнув предложенные гардеробщицами герцогини пестрые столичные шелка.

На мне было строгое, царственное платье из тяжелого жемчужно-серого шелка де Шанталь с глухим вырезом под самое горло, отделанным тончайшей серебряной филигранной нитью. Нижняя юбка из плотного серебристого атласа при каждом шаге издавала сухой, благородный шелест, похожий на шорох свежего наста под лыжами. Рукава доходили до самых запястий, переходя в длинные облегающие перчатки из тончайшей черной замши — цвет тайного траура по погибшим северным соратникам отца, замаскированный под высочайший столичный шик.

Мои черные как смоль волосы мама уложила в сложную, монументальную прическу: тяжелые косы переплетались с тонкими серебряными цепочками, сходясь на затылке в строгий узел, пронзенный старинной шпилькой из белого горного хрусталя.

— Смотри на меня, Ариадна, — мама опустилась передо мной на колени, поправляя серебряный кант на моем подоле. Ее пронзительные сапфировые глаза смотрели мне в самую душу. — Императрица Ровена вместе с государем прошла сквозь огонь и предательства великой войны. Она презирает столичную лесть, фальшивые слезы и крикливую роскошь. Она уважает только одну добродетель — несокрушимую гордость, способную выдержать любой удар судьбы. Ты — дочь генерала, спасшего корону от мятежников. Не опускай глаз ни перед кем. Даже перед троном.

— Я не опущу, мама, — тихо ответила я, ощущая, как под ребрами медленно пульсирует знакомый, леденящий холодок моей пробуждающейся стихии.

Ровно в три часа дня наша карета въехала через Золотые Ворота на территорию Хрустального Дворца.

Это было исполинское, подавляющее своей монументальностью сооружение из белого северного гранита и горного хрусталя, возвышавшееся над столицей на скалистом утесе. Парадный подъезд был запружен десятками великолепных золоченых экипажей с родовыми гербами: вздыбленные львы графов Рошеров, золотые соколы дома Монсолей, черные грифоны дома Гранвиль и изумрудные змеи Морватов.

Сотни вымуштрованных лакеев в белоснежных париках и пунцовых ливреях с золотыми аксельбантами распахивали дверцы карет, принимая шелковые накидки и горностаевые пелерины.

Мы поднялись по широкой мраморной лестнице, устланной пурпурным ковром, и ступили под своды Великой Зеркальной Галереи.