В тени хрустального трона

Я не выказала ни малейшего неудовольствия. Медленно, с той плавной и бесшумной грацией, которой учила меня мама, я двинулась вдоль центрального прохода.

Мои мягкие кожаные туфли не издавали ни звука на натертом пчелиным воском паркете. Девочки в васильковых платьях при моем приближении демонстративно подбирали подолы своих накрахмаленных белых фартуков, словно опасаясь, что край моего темного провинциального шелка может осквернить их столичную чистоту. По аудитории прокатилась волна приглушенного, ядовитого фырканья, стыдливо прикрываемого надушенными батистовыми платочками. Слышался тихий, свистящий шепот: — Смотрите, идет... Солдатская дочка... — Боги, какое убожество... Ни единого банта на корсаже... — Говорят, ее отец рубил дрова в казармах, пока государь не бросил ему поместье из жалости...

Моей соседкой по парте оказалась маленькая, до крайности исхудавшая девочка с бледным, как папиросная бумага, лицом, робкими ореховыми глазами и скромными мышиного цвета косичками — леди Мириэль Ловелл, дочь старшего счетовода казначейства. Отец Мириэль был тихим кабинетным чиновником, запутавшимся в долговых обязательствах перед влиятельным кланом Морват, из-за чего Вивьен безнаказанно превратила его дочь в свою безответную жертву. При моем приближении Мириэль буквально вжалась в спинку скамьи, судорожно вцепившись тонкими пальчиками в край тетради, словно ожидала немедленной расправы.

Я опустилась на жесткий дубовый стул, расправила складки платья и положила руки на парту, выпрямив спину с той безупречной офицерской прямотой, которую с детства воспитывал во мне отец.

Мириэль скосила на меня дрожащий, испуганный взгляд и едва слышно, одним лишь шелестом пересохших губ, пролепетала: — Не... не смотри на Вивьен. Пожалуйста. Если она решит, что ты ей дерзишь, она уничтожит тебя. Мой отец говорит, что у ее семьи власть над половиной столицы... Она уже довела двух воспитанниц до исключения...

— Меня нельзя уничтожить взглядом, Мириэль, — так же тихо, не шевеля губами, ответила я, глядя строго перед собой. — Но спасибо за предупреждение. Держи спину ровно и не прячь глаза. Они бьют лишь тех, кто заранее сдался. Урок геральдики и коронной генеалогии вел магистр Ван Дер Хольт — тучный старик в академической мантии с полинявшей горностаевой опушкой, чье одутловатое лицо выражало крайнюю степень подобострастия перед великими фамилиями.

— Итак, благородные воспитанницы, — заскрипел магистр, мерно постукивая тяжелой костяной указкой по кафедре, — мы продолжаем разбор родословных древних родов Северного Предела. Откройте кодексы на странице триста двенадцатой. Герб дома Морват: лазурный ворон на серебряном поле, держащий в клюве ключ от северных врат...

Вивьен Морват на первой парте лениво потянулась, бросив через плечо быстрый, едва заметный кивок своей верной приспешнице — пухлощекой леди Кларисе, сидевшей ровно передо мной.

Сигнал к первой атаке был подан.

Клариса тут же зашевелилась. Сделав вид, что ее гусиное перо затупилось и требует немедленной правки, она поднялась со своего места, якобы направляясь к точильному станку у стены. Поравнявшись с моим столом, она споткнулась о совершенно ровный паркет с театральным, притворным вскриком: — Ах! Простите! Я оступилась!..

Ее пухлая рука с фальшивой неловкостью взмахнула в воздухе, намеренно и точно сшибая массивную керамическую чернильницу, стоявшую на углу моей парты.

Чернильница кувыркнулась в воздухе. В ней плескались едкие, несмываемые железные чернила глубокого иссиня-черного цвета, замешанные на дубовых галлах и купоросе. Если бы эта едкая жижа попала на мое платье и старинное игольное кружево де Шанталь, наряд был бы сожжен кислотой и уничтожен навсегда, а я предстала бы перед наставниками неопрятной замарашкой, облитой чернилами в первый же час занятий.

В этот краткий миг время для меня словно остановилось.

Я не закричала. Не отшатнулась. Моя левая ладонь, лежавшая на полированном дереве, судорожно сжалась, ногти впились в ясень.

*Вода.*

Любые чернила — это прежде всего вода. В глубине моего естества вспыхнула холодная, древняя искра тайного дара. Я не произнесла заклинания, не повела бровью — я лишь послала короткий, яростный мысленный приказ падающей жидкости.

Случилось нечто, чего человеческий глаз в суматохе не мог разглядеть в деталях: черная жижа, выплеснувшаяся из горлышка сосуда, на долю секунды неестественно натянулась в воздухе упругой пленкой, словно дрожащий мыльный пузырь, подчиняясь поверхностному натяжению моей воли, и резко изменила траекторию падения.

Вместо того чтобы брызнуть мне на грудь, чернильный сгусток рикошетом пролетел мимо моего плеча и с глухим, сочным шлепком рухнул прямо на безупречно белый, накрахмаленный шелковый фартук самой Кларисы, щедро залив ее подол и новые атласные туфельки!

— А-а-а-ай! — истошно взвизгнула Клариса, уставившись на свои испорченные шелка. — Мое платье! Мой драгоценный атлас! Мадам Обер, она меня облила!

По классу пронесся потрясенный вздох.

Вивьен Морват резко обернулась, ее сапфировые глаза округлились от искреннего шока.

Я же медленно, с убийственным хладнокровием достала из кармана льняной платок, промокнула две крошечные капли чернил, упавшие на край деревянной парты, и подняла ледяной взгляд на визжащую дворянку.

— Какая досадная неловкость, леди Клариса, — мой голос прозвучал кристально спокойно, отчетливо перекрыв ее рыдания. — Вам определенно стоит попросить наставницу танцев обучить вас правильной поступи. В провинциях даже крестьянские гуси ступают по осенней грязи с большей грацией, нежели вы — по сухому паркету.

Несколько девочек на средних рядах прыснули в кулаки, но тут же испуганно притихли под леденящим взглядом Вивьен.

— Тишина в аудитории! — взревел магистр Ван Дер Хольт, побагровев от возмущения. Он подскочил к нашему ряду, сверкая стеклами очков. — Воспитанница Нотлайт! Первый час в священных стенах пансиона — и вы уже устраиваете недостойные скандалы и портите наряды благородных учениц?!

— Я не шелохнулась, господин магистр, — ровно ответила я, глядя ему прямо в переносицу. — Ваши глаза были обращены к доске, но весь класс видел, что леди Клариса сама опрокинула прибор, направляясь к точилу. Мои руки лежали на столе. Спросите мою соседку.

Магистр метнул свирепый взгляд на Мириэль. Девочка затряслась, втянув голову в плечи, но тихо пискнула: — Леди Ариадна... не двигалась, господин магистр...

Ван Дер Хольт задохнулся от ярости. Наказать меня открыто он не смел — слишком свежа была память об утреннем императорском патенте, о котором графиня Морват успела шепнуть руководству пансиона. Но выслужиться перед северным кланом было его святой обязанностью.

— В таком случае, юная леди Нотлайт, — ядовито процедил старик, возвращаясь к кафедре и хватаясь за указку, — раз уж ваши руки столь невинны, проверим, столь же блестящ ваш разум! К доске! Немедленно!

Вивьен на первом ряду победно усмехнулась, расправив золотые локоны. Это была их главная ловушка: вытащить солдатскую дочь к доске перед всем классом и опозорить ее незнанием сложнейших родословных тонкостей высшего света.

Я поднялась. Мой темный шелк зашуршал в гробовой тишине. Спина прямая, плечи расправлены, подбородок высоко поднят. В моих ушах звенел утренний голос отца: *«Твой отец — твоя крепость»*.

Я вышла к кафедре, повернувшись лицом к двадцати парам злорадных глаз.

— Извольте перечислить, воспитанница Нотлайт, — магистр ткнул указкой в сложнейшую генеалогическую таблицу Северного Союза, висевшую на стене, — ветви дома Морват, начиная с Четвертой осады Озерного Края, а также назвать причины, по которым этот род утратил право носить золотые шпоры на императорских смотрах в царствование Карла Третьего!

Вопрос был рассчитан на полный провал. Магистр полагал, что провинциалка запутается в именах северных баронов. Но он не знал, что в доме барона Альфреда военные хроники империи изучались вместо колыбельных песен.

Я едва заметно улыбнулась одними уголками губ.

— Дом Морват берет начало от барона Гюнтера Пустоверхого, — начала я чеканить слова с той же железной, размеренной четкостью, с какой мой отец отдавал приказы полкам перед штурмом. — В период Четвертой осады род разделился на три ветви: Озерную, Белокаменную и Чернодольскую. Старшая ветвь пресеклась на графе Роланде, передав родовые права боковой линии... Что же касается утраты права на золотые шпоры...

Я сделала паузу, повернув голову и посмотрев прямо в расширившиеся сапфировые зрачки Вивьен Морват: — В царствование Карла Третьего граф Вальдемар Морват, приходившийся родным прадедом ныне здравствующей графине Олимпии, трусливо увел свой резервный кавалерийский корпус с поля битвы при Волчьих Ямах, бросив фланг императорской армии на растерзание степным кочевникам. За сие малодушие и измену присяге государь лишил мужскую линию рода права носить боевые шпоры сроком на сто лет, повелев на всех полковых штандартах Морватов изображать ворона с перебитым левым крылом. Лишь милостью покойной императрицы к женской половине дома это клеймо было предано забвению в светских гостиных... хотя в архивах Военного ведомства запись хранится по сей день за подписью Верховного Маршала.

Тишина в аудитории стала такой плотной, что казалось, воздух можно резать ножом.

Магистр Ван Дер Хольт застыл с открытым ртом, его костяная указка бессильно опустилась к полу. Лицо Вивьен Морват пошло страшными, багровыми пятнами. Ее фарфоровая маска ангельской невинности треснула, обнажив искаженную ненавистью гримасу: десятилетняя провинциалка при всем классе вытащила на свет самый позорный, тщательно замалчиваемый грех ее предков!

— Садитесь на место, воспитанница Нотлайт, — хриплым, жалким голосом выдавил учитель, промокая вспотевшую лысину платком. — Ответ... признается полным.

Я развернулась и с царственной неторопливостью вернулась за свою парту.

Мириэль рядом со мной смотрела на меня с благоговейным трепетом, словно я только что голыми руками сокрушила гранитную скалу.

Но это была лишь первая стычка. Настоящий «белый яд» ждал меня впереди.

На полуденном перерыве класс вывели на крытую галерею внутреннего двора пансиона.

Здесь царил сырой осенний сквозняк, пахло мокрым гравием, прелыми листьями и увядшим плющом. Ученицы мгновенно разбились на тесные кружки, перешептываясь и бросая в мою сторону колющие взгляды. Травля перешла на новый уровень — уровень абсолютной, ледяной изоляции.

Когда я подошла к широкой каменной скамье у неработающего фонтана, сидевшие там графини синхронно поднялись и отошли в сторону, брезгливо прикрывая носы надушенными кружевами.

— Боги, какой моветон... — сладко протянула Вивьен, проходя мимо меня в окружении пяти своих верных приспешниц. — В воздухе так отчетливо пахнет гарью солдатских костров и плебейской капустой. Неужели мадам Обер не приказала вымыть эту скамью с мылом и уксусом?

— Говорят, ее отец даже вилку держать не умеет, — поддакнула другая девочка с длинным лошадиным лицом. — Слышали? Он набросился на ночной патруль в Цитадели, как дикий медведь из чащи! Настоящий разбойник с большой дороги!

Они ждали, что я сорвусь. Ждали, что я брошусь на них с кулаками, расплачусь или побегу жаловаться классным дамам, выставив себя слабой и беспомощной жертвой.

Но я лишь спокойно опустилась на холодный камень скамьи, расправила складки своего темно-серого шелка, достала из полотняной салфетки кисло-сладкое румяное яблоко и принялась не спеша откусывать от него маленькие кусочки. Мой взгляд скользил по их лицам с тем же холодным, безучастным интересом, с каким натуралист разглядывает ядовитых гусениц под увеличительным стеклом.

«Шипите, змеи, — думала я, чувствуя, как внутри пульсирует несокрушимая отцовская сталь. — Ваши слова — пустой ветер. Мой отец спас империю, пока ваши деды прятались в обозах. Вы не сломаете меня этим детским лепетом».

Наблюдая за стайкой дворянок, я подмечала каждую мелочь.

Я видела, как Вивьен властным жестом подозвала к себе несчастную Мириэль в дальний угол галереи. Я видела, как дрожали худенькие плечи девочки, когда Вивьен со сладкой, хищной улыбкой сорвала с ее шеи тонкую золотую цепочку: — Какой прелестный медальон, Мириэль... Память о матушке, да? Я возьму его на пару дней, покажу своей тетушке-герцогине. Ты ведь не против, милая? Если твой отец станет возмущаться, мы напомним ему о сроках погашения векселей.

Мириэль лишь беззвучно кивнула, глотая слезы бессилия. Она была запугана до полусмерти. И я запомнила этот медальон: тяжелая золотая капля с крупным темно-вишневым гранатом в центре.

Проходя мимо застывшей в слезах Мириэль, я на долю секунды замедлила шаг и тихо, едва шевеля губами, прошептала: — Не плачь, Мириэль. Слезы — это то, чем питаются эти гиены. Мы вернем твой медальон.

Девочка вздрогнула и вскинула на меня полные слез, ошеломленные глаза, но я уже шла дальше, ровной поступью направляясь в Чайный салон.

В три часа пополудни нас перевели в Малый чайный салон на обязательный урок придворного этикета и сервировки.

Пока девочки рассаживались вокруг круглых столиков, уставленных фарфоровыми чайниками, я подошла к мраморному рукомойнику в углу галереи, чтобы ополоснуть руки от меловой пыли.

Пожилой лакей в потертой серой форменной ливрее пансиона подал мне чистое льняное полотенце.

Я протянула руку, чтобы принять сухую ткань, и мой взгляд мгновенно зацепился за крошечную, едва приметную деталь: на левом узком обшлаге его суконного рукава был искусно вышит тонкий серебряный шнур с тремя тугими морскими узлами.

Знак Дамиана де Гранвиля. «Теневой ворон».

Мое сердце пропустило глухой, тяжелый удар, но лицо осталось неподвижной, безупречно гладкой маской из белого фарфора. Я даже не моргнула. Годы жизни в суровом гарнизоне отца и недавний ночной кошмар научили меня главному правилу выживания: ни единый мускул не должен выдавать затаившуюся мысль.

Старик не поднял глаз. Его пальцы, державшие полотенце, были сухими и узловатыми, как корни векового горного ясеня. Наклонившись вперед под предлогом того, чтобы расправить тяжелую складку плотного полотна, он едва слышно, одним лишь шелестом сухих, потрескавшихся губ произнес в самое мое ухо:

— Милорд Дамиан передает предупреждение, леди Ариадна. Враги не стали ждать конца недели. Герцогиня Виктория отдала тайный приказ клану Морват: растоптать вас до рассвета пятницы любой ценой. Леди Вивьен получила прямое указание нанести удар завтра утром.

Холодный ветерок из приоткрытого витражного окна скользнул по моей шее, но кровь в жилах застыла вовсе не от уличного сквозняка.

— Как именно? — так же беззвучно, не шевеля губами и глядя исключительно на серебряный рукомойник, выдохнула я.

— Через чужие руки и подставу с кражей, — прошелестел лакей, аккуратно подавая мне край ткани. — Завтра ровно в девять часов утра в пансион прибудет внезапная инспекция. Не просто матрона мадам Обер — с ней явятся сама председательница Совета графиня Олимпия Морват и старший пристав Коронного департамента образования с двумя констеблями. Вивьен заставит Мириэль устроить показательную истерику перед строем воспитанниц и заявить, что с ее шеи сорвали фамильный гранатовый медальон покойной матери. Последует немедленный досмотр парт.

— Где они спрячут краденое? — мой шепот был сухим и ледяным, как скрип снега под кованым сапогом.

— В скриптории, — ответил слуга, и в его бесстрастном голосе на долю секунды прорезалась предостерегающая нота. — Запасной ключ от ученических столов хранится в застекленном киоте учительской, но полчаса назад горничная леди Вивьен забрала его под предлогом смены чернильниц. Ищите то, что вам не принадлежит, юная леди. Но будьте осторожны: не оставляйте на замках следов и не прикасайтесь к вещам голыми пальцами. Враг жаждет вашей крови.

— Я поняла. Передай Дамиану: я держу строй.

— Извольте полотенце, юная леди, — громче, привычным дребезжащим голосом престарелого лакея произнес старик, выпрямляясь и отвешивая глубокий, размеренный поклон.

Он бесшумно забрал влажную ткань, развернулся и медленной, шаркающей походкой растворился в полумраке длинной галереи.

Связь с Дамианом работала. Мальчишка с глазами хищной птицы сдержал свое слово: его глаза и уши в цитадели и дворцовых коридорах не дремали. Но это знание не принесло облегчения — оно лишь очертило контуры надвигающейся пропасти.

Я глубоко вздохнула, расправила плечи и неторопливо шагнула под своды Малого чайного салона.

В зале стоял удушливый, липкий аромат сушеного жасмина, бергамотового масла и миндальной эссенции. За круглыми столиками из мореного дуба двенадцать благородных воспитанниц столицы вели тихую, полную яда светскую беседу, тренируясь в искусстве придворной сервировки под бдительным оком мадам Обер.

Когда я подошла к своему столику у арочного проема, взгляды всех присутствующих мгновенно скрестились на мне.

Вивьен Морват сидела напротив, элегантно удерживая тремя унизанными кольцами пальчиками чашку тончайшего императорского фарфора. Ее фарфоровое личико сияло неподдельной, почти ангельской кротостью, но в глубине сапфировых глаз плясали торжествующие, плотоядные искры. Она смотрела на меня так, как голодный удав смотрит на пойманную в силки птицу.

— Вы так долго умывались, леди Нотлайт, — протянула Вивьен мелодичным, певучим голоском, от которого у сидящей поодаль Мириэль нервно дернулось плечо. — Мы уже начали опасаться, что суровые гарнизонные привычки вашей семьи не позволяют вам справиться с обыкновенным столичным мылом. Или на границе руки моют исключительно снегом из солдатских сапог?

Сидевшие по обе стороны от нее Камилла и Беатрис услужливо захихикали, прикрыв рты батистовыми платочками.

Мадам Обер, стоявшая у камина с блокнотом в руках, сделала вид, что увлечена проверкой записей. Нарушать покой племянницы герцогини в ее планы явно не входило.

Я не повела бровью. Отодвинув тяжелый стул без единого скрипа по паркету, я плавно опустилась на свое место. Мои движения были медленными, выверенными и спокойными. Я взяла серебряные щипцы для сахара, подцепила один кристаллический кубик и опустила его на дно чашки, не издав ни малейшего всплеска. Затем подняла серебряный кофейник и тонкой, абсолютно ровной струйкой наполнила чашку ровно на три четверти — в полном соответствии со строжайшим сорок шестым правилом Большого коронного придворного церемониала.

Тишина в салоне стала осязаемой. Смешки Камиллы и Беатрис застряли у них в горле.

— Правила гигиены на северной границе блюдутся куда строже, чем в некоторых столичных гостиных, леди Вивьен, — произнесла я негромким, прозрачным голосом, глядя прямо в зрачки соперницы. — На рубежах империи грязь и нечистоплотность караются трибуналом. Ведь там, где гниет порядок, первыми заводятся падальщики. Не правда ли, мадам Обер?

Матрона поперхнулась воздухом, судорожно кивнула и поспешно перевела тему: — Довольно пустых разговоров, юные леди! Приступим к нарезке слоеного пирога по правилу малой десертной лопатки.

Вивьен сжала пальцы на ручке чашки так, что ее холеные ногти побелели. Ее губы искривились в едва уловимой, бессильной судороге, но спустя секунду на ее лицо вновь наползла сладкая маска белого яда. Она склонилась над столом и тихо, чтобы слышали только сидевшие рядом девочки, прошептала: — Наслаждайся своим фарфором, провинциалка. Завтра в это же время твои руки будут скованы цепями коронного суда.

Я не удостоила ее даже взглядом. Я неспешно отпила горячий чай, чувствуя, как внутри разгорается холодное, обжигающее пламя.

Они думали, что загнали меня в ловушку. Они были уверены, что десятилетняя дочь провинциального барона растеряется, заплачет или побежит искать защиты у отца — прямодушного боевого генерала, слишком честного для этих ядовитых столичных подлостей.

Но они не понимали главного. Избалованные столичным шёлком, они считали меня лёгкой добычей, не зная, что северный холод вымораживает страх куда надёжнее, чем любые их ядовитые интриги.

Оставшиеся два часа уроков тянулись бесконечно долго. Я механически повторяла сложные глагольные спряжения высокого имперского наречия, рисовала генеалогические древа вымерших южных эрлов и резала кекс десертным ножом, но каждая клетка моего разума была сосредоточена на холодном расчете.

К пяти часам вечера протяжный звон башенного колокола возвестил об окончании занятий.

Тяжелые дубовые двери распахнулись. Воспитанницы с радостным, переливчатым щебетом высыпали в коридор, шурша тяжелыми накидками и спеша к парадному крыльцу, где их ожидали крытые родовые кареты с зажженными фонарями.

Вивьен Морват покинула зал одной из первых в окружении своей свиты. Проходя мимо моей парты, она бросила на меня долгий, полный ядовитого предвкушения взгляд и самодовольно поправила меховую горжетку. Рядом с ней, опустив голову и едва волоча ноги, семенила несчастная Мириэль — ее шея под белым кружевным воротничком была неестественно голой и пустой.

Я намеренно не спешила. С подчеркнутой аккуратностью я протирала чернильные перья сухой замшей, складывала тетради по коронному праву в кожаную папку и закрывала деревянный пенал.

— Воспитанница Нотлайт, вы задерживаетесь, — строго заметила мадам Обер, уже надевавшая теплую шерстяную шаль у выхода.

— Прошу прощения, почтенная мадам, — кротко отозвалась я, склонив голову в вежливом полупоклоне. — Я не успела переписать формуляр вассальной присяги третьего тома. Позвольте мне задержаться на десять минут при свече, чтобы завтра не получить штрафной балл за небрежность.

Матрона смерила меня подозрительным взглядом, но мысль о том, чтобы поскорее уйти в свои теплые покои к чашке грога, перевесила служебное рвение. — Не более десяти минут, Нотлайт. Дежурный сторож закроет ворота крыла ровно в половине шестого. Не вздумайте бродить по галереям.

Тяжелая дверь скрипнула и захлопнулась. Шаги матроны затихли в глубине коридора.

В высоком скриптории воцарилась абсолютная, звенящая тишина.

За стрельчатыми окнами окончательно сгустились холодные осенние сумерки. Беспросветный столичный дождь яростно хлестал по свинцовым переплетам цветных витражей, отбрасывая на полированный темный паркет причудливые, изломанные тени. Огромная зала с высокими сводчатыми потолками казалась каменным склепом, где веками копился запах сырого гранита, застывшего воска, горьких чернил и старого пергамента.

Я подождала ровно две минуты, прислушиваясь к дыханию пустого здания. Лишь завывание ветра в каменных дымоходах нарушало покой.

Поднявшись со стула, я подошла к своей парте.

Я опустилась на колени перед деревянной тумбой. Сердце билось ровно, с мерной, леденящей точностью боевого барабана.

Я достала из кармана плотный шелковый платок, обернула им пальцы и внимательно осмотрела замочную скважину выдвижного ящика.

Даже в неверном полумраке догорающей свечи на темной полировке были отчетливо видны свежие, глубокие царапины вокруг латунной накладки. Замок открывали в спешке, неумелой рукой. А на самом срезе деревянной планки остался едва уловимый, но безошибочный след: тонкая жирная полоска помадного воска с ароматом горького миндаля. Камилла. Только она в пансионе пользовалась этой приторной столичной мазью для рук.

Я осторожно, через ткань шелка, взялась за латунную ручку и потянула ящик на себя.

Он поддался с легким сухим треском.

Внутри аккуратной стопкой лежали мои чистые листы и учебник истории. Но в самом темном дальнем углу, задвинутый за стопку промокательной бумаги, тускло мерцал чужеродный предмет.

Я откинула край бумаги.

На темном дне лежал тяжелый золотой медальон в форме массивной капли. В его центре багровым, запекшимся сгустком крови горел крупный чистейший пироп-гранат, окруженный пояском мелких речных жемчужин.

Фамильная реликвия рода казначея. Та самая, которую Вивьен днем сорвала с шеи беззащитной девочки.

Тонкая золотая цепочка не была разорвана руками в пылу ссоры — ее звенья были аккуратно, методично перекушены маленькими дамскими кусачками для рукоделия, след от которых отчетливо виднелся на надрезанном металле.

А прямо под медальоном белел сложенный вчетверо листок плотной, лощеной бумаги с водяными знаками лилий дома Морват.

Используя кончик тонкого костяного ножа для вскрытия писем, я осторожно развернула листок.

На нем летящим, высокомерным почерком Вивьен — тем самым, которым она только что подписывала классные прописи, — чернели ядовитые, размашистые строки:

*«Вниманию матроны и судебных приставов. Вор, осквернивший честь пансиона, сидит за четвертой партой у окна. Проверьте ее ящик — и вы найдете слезы Мириэль».*

Холодный ком подступил к горлу, но паники не было. На ее месте воцарилась абсолютная, кристальная ясность.

Это была не просто детская пакость. Это был продуманный, юридически безупречный капкан.