В тени хрустального трона

Семён Майский

В тени хрустального трона

АКТ I. ВОЛЧЬИ КЛЫКИ И ХРУСТАЛЬНЫЙ ЛЁД

ГЛАВА 1. ПУТЬ НА ЭШАФОТ

Туман над долиной Нотлайт всегда пах речной сыростью, прелой ольхой и дымом из деревенских очагов. Этот запах был моим домом. Он въелся в толстую шерсть отцовского плаща, в гриву его старого боевого гнедого жеребца Бурана и в деревянные перила нашей скромной двухэтажной усадьбы.

Мне исполнилось десять лет всего три дня назад, но отец по-прежнему сажал меня впереди себя в высокое кавалерийское седло, бережно придерживая поперек груди своей огромной, тяжелой ладонью. Его пальцы были испещрены белыми застарелыми рубцами от вражеских палашей и тугой тетивы, кожа на них загрубела до состояния выделанной воловьей кожи, однако держал он меня так, будто я была тончайшей хрустальной статуэткой, способной разбиться от малейшего сквозняка.

— Держись за луку, Аля, — негромко гудел за моей спиной его низкий, спокойный голос, от которого мерно вибрировала широкая грудь. — Сейчас спустимся к мельнице старого Томаса. Посмотрим, починили ли они колесо после половодья.

Я послушно кивнула, вцепившись маленькими пальчиками в потертую кожу седла, но взгляд мой скользил не по осенним перелескам, а по лицам крестьян, высыпавших на край разбитой колеи.

Когда Буран мерно ступал по глинистой дороге первой деревни, люди не падали на колени в испуге, не прятали дочерей за плетни и не отводили глаз, как это делали в соседних графствах. Мужики снимали войлочные шапки, обнажая стриженые затылки, бабы в ситцевых платках низко кланялись, улыбаясь устало, но тепло, а чумазая ребятня махала нам руками с завалинок.

— Здоровья вашей милости! Долгих лет барону! — разносилось над плетнями.

Отец натянул поводья возле покосившейся избы вдовы Марфы. Женщина стояла у крыльца, прижимая к фартуку троих исхудавших мальчишек. В прошлом месяце ее муж сгинул на сплаве леса, и с тех пор их труба почти не курилась дымом.

— Марфа, — окликнул ее отец, легко соскочив на землю и одним слитным движением сняв меня с седла. Он опустил меня на сухую траву, бережно поправив подол моего темно-синего шерстяного платья, а сам шагнул к крыльцу. — Дрова из господского леса староста привез?

— Привез, ваша милость... все до поленца сгрузили, храни вас боги, — женщина судорожно сглотнула, кутаясь в дырявую шаль, и слезы покатились по ее запавшим щекам. — Только вот за помол зерна мне расплатиться нечем... Мельник в долг больше не берет, а дети третий день на одной репе...

Отец не стал читать морали. Он не нахмурился, не заговорил о хозяйской строгости, как учил его королевский устав. Его широкое, строгое лицо, иссеченное шрамами былых походов, дрогнуло от невыносимой, почти детской жалости. Он полез под плащ, расстегнул кожаный поясной кошель и выгреб оттуда все, что там звенело: серебряные кроны, медные гроши, даже две золотые полукроны — последние деньги, оставшиеся после ярмарочных закупок.

— Возьми. Отдашь мельнику, а на сдачу купи мешок ржи и двух коз, — твердо произнес он, вкладывая монеты в дрожащие шершавые ладони вдовы. — И если кто в деревне обидит — сразу шли мальчишку на усадьбу. Ты под защитой Нотлайтов, Марфа. Запомни это.

Женщина опустилась на колени прямо в дорожную пыль, пытаясь поцеловать край его запылившегося армейского сапога, но отец отступил, смущенно кашлянув, и быстро поднял ее за плечи:

— Полно, полно тебе... Мы же люди, Марфа. Не боги и не тираны.

Я смотрела на широкую спину отца, на его потертый камзол без золотого шитья, и горло мне сдавливал тугой, горячий комок любви и... ледяного, пронзительного ужаса.

Мой отец был героем войны. Он лично спас отступающий императорский полк в кровавой мясорубке при Черном Броде, за что государь и бросил ему этот клочок земли с титулом барона. Но в мире, где правили древние аристократические кланы, его чистая, открытая душа была обнаженным сердцем, подставленным под клинки. Отец судил людей по себе. Он верил, что честь — это щит, а верность слову — закон.

«Ты слишком благороден для этого мира, папа, — думала я, сжимая в кармане платья тонкий льняной платок, вышитый матерью. — Слишком чист. Столичные волки разорвут тебя в клочья и даже не заметят, как проглотят твои кости».

И тут под тонкой тканью перчатки мои пальцы обожгло знакомым, тревожным покалыванием.

Ночь моего десятилетия вернулась вспышкой перед глазами. Полночь, тишина спальни, холодный лунный свет, струящийся сквозь оконную раму. Я тогда подошла к стеклу, на котором осел густой, мутный конденсат. Бессмысленно коснулась пальцем прозрачной капли — и воздух вокруг застыл.

Капля не стекла вниз. Она задрожала, отделилась от поверхности и взмыла в воздух, повинуясь крошечному, едва уловимому движению моей воли. Я повела рукой — и капля послушно закружилась в воздухе, словно живой жидкий бриллиант. Я сжала мысль в кулак — и вода мгновенно отвердела, обратившись в тончайшую, прозрачную, смертоносную иглу льда, упавшую на подоконник с сухим стеклянным стуком.

Без слов. Без заклинаний. Без радужного свечения ауры, которое выдает магов империи при рождении.

Я знала законы Империи Хрустального Венца наизусть — мама заставляла меня зубрить своды уложений наравне со светским этикетом. Незарегистрированная магия каралась одним: тайная инквизиция, железные кандалы, лишение дворянства и безымянный эшафот в подземельях столицы. Даже Альфред Нотлайт, со всеми своими орденами и милостью государя, не смог бы защитить десятилетнюю дочь от костра или бессрочной ямы.

В ту ночь я не заплакала и не побежала в спальню родителей. Я растопила ледяную иглу теплом ладони, вытерла воду подолом и поклялась самой себе: никто и никогда не узнает об этом даре. Он станет моим невидимым стилетом. Оружием, которым я перережу глотку любому, кто осмелится посягнуть на покой моего отца и улыбку матери.

Мы вернулись в усадьбу к полудню, когда осеннее солнце окончательно скрылось за свинцовой пеленой туч. Воздух звенел от предчувствия дождя, но вместо первых раскатов грома тишину нашего дома разорвал резкий, пронзительный звук серебряного горна.

Буран нервно прянул ушами, загарцевав на мощеной дорожке. Отец нахмурился, мгновенно подобравшись, и привычным движением задвинул меня за свою спину, еще не успев сойти с коня.

Наш парадный двор — вымощенный простым серым булыжником, окруженный аккуратными клумбами увядающих хризантем, за которыми бережно ухаживала мама, — был буквально растоптан.

Посреди него застыл огромный, громоздкий дормез, выкрашенный в кричащий лазурный цвет с золотой филигранью по дверцам. На полированных панелях красовался герб с короной и скрещенными скипетрами — личный знак Императорского Двора. Вокруг повозки стоял эскорт из дюжины тяжелых кавалеристов в лакированных кирасах и длинных плащах из темно-синего и серебряного бархата. Это были гвардейцы Великого Герцогства Гранвиль. Их кони — породистые вороные гиганты — взрывали копытами ухоженный гравий, а сами всадники с неприкрытой брезгливостью оглядывали невысокие стены нашей усадьбы из дикого камня.

— Что здесь происходит? — глухо произнес отец, спешиваясь и снимая меня с седла. Его рука уже привычно легла на рукоять тяжелого кавалерийского палаша.

Дверца лазурной кареты с глухим щелчком откинулась. Лакей в белом напудренном парике торопливо подставил бархатную скамеечку, и на нее ступил человек, при виде которого у меня внутри все заледенело.

Это был мужчина лет сорока пяти, укутанный в горностаевую мантию поверх камзола из парчи такого густого серебристого отлива, что он слепил глаза. Лицо вельможи было выбелено рисовой пудрой, щеки тронуты искусственным румянцем, а к носу он демонстративно прижимал кружевной батистовый платок, густо надушенный терпким бергамотом и амброй.

— Боги всемогущие... — процедил он тонким, дребезжащим тенором, даже не удостоив нас взглядом и обращаясь к сопровождавшему его офицеру. — Этот провинциальный воздух... Он пахнет навозом, конским потом и плебейской капустой. Какое варварство. Я требую, чтобы мои сундуки внесли немедленно, иначе эта сырость безвозвратно испортит тончайший столичный шелк моих камзолов!

На крыльцо усадьбы в этот миг плавно ступила моя мать.

Баронесса Элиза Нотлайт была в строгом темно-изумрудном платье с глухим воротом, ее иссиня-черные волосы были уложены в безупречную косу, венчавшую голову на манер короны. На ее лице играла вежливая, едва заметная полуулыбка — та самая, от которой у столичных снобов обычно немели кончики пальцев. Она не выказала ни тени смущения.

— Рада приветствовать посланников короны в баронстве Нотлайт, — ее голос прозвучал как чистый серебряный колокольчик, легко перекрыв нервное фырканье коней. — Хотя в наших краях принято предупреждать о высоком визите заранее, дабы хозяева успели проветрить конюшни от... излишне навязчивых столичных благовоний.

Церемониймейстер скривился, опустив платок, и его маленькие свиные глазки вперились сначала в маму, а затем переметнулись на нас с отцом.

— Барон Альфред Нотлайт? — столичный гость даже не склонил головы, сделав лишь легкий, небрежный кивок, приличествующий обращению к трактирщику. — Я — маркиз де Бренье, главный церемониймейстер малого императорского круга. Я проделал эту чудовищную дорогу по топям и грязи не ради обмена провинциальными любезностями.

Отец стоял неподвижно, как гранитный утес. Его челюсти сжались так, что на скулах отчетливо обозначились желваки.

— Если у вас есть дело к хозяину этого дома, маркиз, сойдите на землю и войдите под кров. На ветру указы государя не обсуждают.

— Под этот кров? — де Бренье театрально усмехнулся, брезгливо приподняв полы мантии кончиками пальцев в перстнях. — Увольте, барон. Я предпочту завершить эту неприятную обязанность как можно скорее и вернуться на постоялый двор в город. Слушайте же высочайшую волю!

Он вынул из расшитой золотом дорожной сумки тяжелый свиток пергамента, с которого свисали две массивные печати: одна из алого хрустального сургуча с императорским вензелем, вторая — из черного воска с оскаленным грифоном Великого Герцогства Гранвиль.

Гвардейцы в сине-серебряных плащах синхронно вытянулись в струну, положив руки на эфесы шпаг. Во дворе повисла вязкая, мертвая тишина.

— «Именем Его Императорского Величества и по согласию Высокого Совета Великого Герцогства Гранвиль, — зачитал де Бренье, чеканя каждое слово с ядовитой отчетливостью, — объявляется о заключении помолвки между наследником дома Гранвиль, лордом Дамианом де Гранвилем, и благородной юной леди Ариадной-Элизабет Нотлайт, дочерью барона Альфреда Нотлайта...»

Слова ударили меня в грудь, словно комья мерзлой земли.

Гранвили? Древнейший герцогский род империи? Семья, чье богатство могло купить три таких королевства, а жестокость держала в страхе половину Сената? Они... берут меня в невесты? Дочь новоиспеченного барона, чье дворянство было добыто не кровью предков, а вчерашними солдатскими мозолями?

Это было не возвышение. Это была западня. Идеально сплетенная золотая петля, наброшенная на шею нашей семьи.

— Семье надлежит незамедлительно прибыть в столицу для представления ко двору и подписания брачного протокола, — закончил маркиз, небрежно свернув свиток и протянув его отцу, словно грошовую милостыню.

Отец не шевельнулся, чтобы принять пергамент. Его серо-стальные глаза налились темной, грозной синевой.

— Моей дочери десять лет, маркиз, — глухо, роняя слова как тяжелые чугунные ядра, произнес Альфред. — Она ребенок. Я не отдаю ее на заклание вашим столичным стервятникам.

Маркиз де Бренье тонко, оскорбительно рассмеялся, обнажив желтоватые неровные зубы:

— На заклание? Какая деревенская неблагодарность! Государь оказывает неслыханную честь безродному рубаке! Вам пожаловали дворянство из жалости к вашим солдатским ранам, барон, а теперь бросают кусок с барского стола, о котором мечтают принцы крови! Выскочка из армейских низов должен ползти на брюхе до самого Хрустального Дворца и целовать следы копыт наших лошадей, а не рассуждать о чувствах девчонки! В вашей усадьбе навозом пахнет сильнее, чем приличиями, а гонору — словно у герцога!

Воздух во дворе словно сжался до предела.

Отец побелел. Страшная, мертвенная бледность залила его лицо. Рука в перчатке сжалась на рукояти палаша, и металл гарды жалобно скрипнул под нечеловеческой силой пальцев. Одно движение — один дюйм обнаженной стали против королевского посланника — и по законам империи это будет объявлено государственной изменой. Нас всех казнят. Наш дом сожгут, а людей отправят на каторгу.

— Альфред! — едва слышно выдохнула мать с крыльца, ее пальцы судорожно впились в ткань платья, но она была слишком далеко, чтобы удержать мужа.

Гвардейцы Гранвилей синхронно подались вперед, их ладони легли на клинки.

Отец уже качнулся вперед, готовый разорвать наглого придворного голыми руками, забыв о законах, империи и плахе.

Я шагнула вперед.

Мое движение было тихим и плавным, как скольжение речной змеи под зеркальной гладью воды. Я встала прямо между отцом и лошадью маркиза, расправив плечи и вздернув подбородок.

— Отец, позволь мне, — мой детский голосок прозвучал кристально чисто, тонко и невинно, словно звон серебряной ложечки о край хрустального бокала.

Я опустилась в реверанс. Не в тот неуклюжий поклон, которым кланяются в провинции, а в глубокий, математически выверенный «малый придворный реверанс первой ступени», которому мама муштровала меня долгими зимними вечерами. Идеальный угол наклона шеи, веер складок шерстяного платья, абсолютно неподвижные плечи.

Маркиз де Бренье осекся на полуслове, уставившись на меня сверху вниз с комичным недоумением.

Я подняла лицо. Мой взгляд — ледяной, ярко-голубой, лишенный малейшего детского трепета — впился прямо в его заплывшие пудрой зрачки. На моих губах расцвела самая кроткая, самая ангельская улыбка, на какую я только была способна.

— Простите дерзость десятилетней девочки, милорд маркиз, — проговорила я с безупречным столичным выговором, растягивая гласные именно так, как это делали в высших салонах. — Но ваш изысканный слух и обоняние столь чутки... Скажите, правильно ли я поняла ваши мудрые слова?

Де Бренье моргнул, сбитый с толку моим тоном: — Ч-что ты лепечешь, дитя?

— Вы изволили заметить, что государь и Великий Герцог Гранвиль совершили оплошность, выбрав в невесты наследнику дочь барона Нотлайта, — продолжала я, не сводя с него кротких ледяных глаз. — Неужели вы утверждаете перед свидетелями и гвардией Его Светлости, что выбор самого Императора — это «кусок с барского стола, брошенный из жалости», а решение Великого Герцога породниться с нашим домом пахнет, как вы изволили выразиться, «навозом, а не приличиями»?

Маркиз побледнел под толстым слоем рисовой пудры. Его щеки мелко затряслись. — Я... я не это имел в виду! Девчонка, ты дерзко перевираешь мои слова!

— О, конечно нет, милорд! — я всплеснула ручками с трогательной детской искренностью. — Ведь никто из верных подданных не посмел бы назвать высочайший эдикт государя дурно пахнущей ошибкой! Но тогда у меня есть второй нижайший вопрос... Должна ли я на первой же личной аудиенции у Великого Герцога Гранвиля и его венценосной супруги пересказать им, какими именно словами их главный церемониймейстер отзывался о чести рода их будущей невестки? Или же... вы предпочтете прямо сейчас принести барону Нотлайту свои глубочайшие извинения за усталость, вызванную долгой дорогой?

Тишина стала абсолютной.

Капитан гвардейцев Гранвилей в сине-серебряном плаще медленно отвел руку от эфеса шпаги. Под его жесткими седыми усами мелькнула тень злой, откровенно одобрительной усмешки. Он прекрасно понимал: если слова де Бренье дойдут до Великого Герцога в такой трактовке, маркиз в лучшем случае лишится должности и отправится в бессрочную ссылку варить соль на северных рубежах.

Капли пота проступили сквозь пудру на лбу маркиза, собираясь в мутные грязные ручейки. Вся его надменность лопнула, как мыльный пузырь, проткнутый тонкой ледяной иглой.

— Я... — маркиз судорожно сглотнул, комкая надушенный платок в кулаке. Он тяжело перевел взгляд с меня на окаменевшего барона Альфреда, чей палаш все еще был готов вырваться на свободу. — Дорога действительно была... чрезмерно утомительной. Пыль и дорожные неудобства замутили мой рассудок. Примите мои извинения, барон Нотлайт. Мои слова были вызваны лишь дурным самочувствием.

Отец медленно, плавно убрал пальцы с рукояти меча. Напряжение в его плечах не спало, но буря отступила.

— Извинения приняты, маркиз, — глухо бросил Альфред. — Указ мы принимаем. Ступайте на постоялый двор. В этом доме вам не нальют даже воды.

Де Бренье торопливо шмыгнул обратно в недра лазурного дормеза, захлопнув дверцу с такой силой, словно спасался от стаи голодных волков. Лакей едва успел запрыгнуть на запятки, и кортеж, вздымая гравий и брызги грязи, поспешно убрался со двора.

Я медленно выдохнула. Сердце в груди колотилось как бешеное, но кончики пальцев оставались холодными и неподвижными.

Я повернулась к крыльцу. Мама стояла на верхней ступени. Ее ярко-голубые глаза сияли темным, гордым торжеством. Она не произнесла ни слова, но едва заметный наклон ее головы сказал мне больше любых витиеватых похвал: первый бой был выигран без единой капли пролитой крови.

Сборы заняли три дня, и эти дни превратились в молчаливую семейную агонию.

Отец не спал ночами. Я слышала, как половицы в его кабинете скрипели под тяжелыми армейскими шагами до самого рассвета. Мама перебирала мои платья, безжалостно откладывая в сторону простые льняные сорочки и легкие шерстяные юбки, заменяя их нарядами из тяжелого черного и темно-синего шелка, извлеченными из дорожных сундуков ее столичной юности.

— Слушай меня внимательно, Аля, — говорила мама, затягивая на мне тугой корсаж с такой силой, что мне перехватывало дыхание. Ее тонкие, холеные пальцы действовали уверенно и беспощадно. — В столице нет детей. Там есть хищники и есть мясо. Запомни это раз и навсегда. Твоя кротость должна быть маской, твоя вежливость — кольчугой. Если ты опустишь глаза перед дочерьми герцогов — они растопчут тебя каблуками. Если закричишь от боли — добьют. Ты — Нотлайт. За твоей спиной — воинская слава твоего отца и моя гордость.

— Я не опущу глаз, мама, — тихо ответила я, глядя на свое отражение в мутном зеркале орехового трюмо.

Из глубины стекла на меня смотрела не маленькая девочка из глухой провинции, привыкшая бегать босиком по утренней росе. На меня смотрела юная хищница с алебастровой кожей, шелковыми черными волосами и взглядом, в глубине которого плескалась смертоносная, расчетливая холодная глубина.

Дорога в столицу заняла две недели бесконечной дорожной тряски. Наша скромная баронская карета казалась хрупкой щепкой в бушующем море осенней слякоти. Отец все эти дни ехал верхом рядом с дверцей экипажа, не снимая кольчуги даже на ночлегах в придорожных трактирах, и его рука почти всегда покоилась на оружии, готовая отразить любое нападение из придорожного леса.

И вот однажды утром серый болотный туман расступился.

Перед нами выросла Столица Хрустального Венца.

Это был город-монстр, подавляющий своей мрачной, хищной роскошью. Исполинские стены из черного базальта вздымались в пасмурное небо, увенчанные острыми зубцами и дозорными башнями с ощетинившимися жерлами баллист. Сверху на город давил колоссальный Хрустальный Дворец, чьи граненые шпили терялись в свинцовых тучах, а чуть в стороне, на отвесной скале, возвышалась Цитадель Гранвилей — колоссальная громада из темно-серого гранита, похожая на спящего каменного зверя, готового в любой миг опустить лапу на шею империи.

Начался ледяной, секущий дождь. Тяжелые осенние капли с глухим, частым стуком барабанили по крыше нашей кареты, стекая по мутным стеклам длинными, неровными водяными дорожками.

Когда наша упряжка медленно втянулась в чудовищные чугунные ворота внешней крепости, кованые колеса загремели по скользкой столичной брусчатке. На широких проспектах стояли роскошные экипажи знати с позолоченными гербами. Уличные зеваки, лакеи в золоченых ливреях и разодетые в бархат аристократы под шелковыми зонтами провожали нашу скромную провинциальную повозку презрительными, оценивающими взглядами.

Я слышала их смешки. Слышала ядовитый шепот, пробивавшийся сквозь монотонный шум дождя: — Глядите... Это те самые выскочки Нотлайты... — Неужели эта нищая девчонка войдет в дом Гранвилей?.. — Великий Герцог сошел с ума... Долго ли они протянут при дворе? Ставлю сотню золотых, что до первого же зимнего бала...

Отец снаружи сжал челюсти так, что послышался хруст, но держал спину прямо, как на параде перед императором, не удостоив столичную чернь и дворян даже мимолетным взглядом.

Я прижалась лбом к холодному стеклу кареты. Снаружи хлестали струи ливня. Я закрыла глаза на долю секунды, коснувшись кончиками пальцев деревянной рамы, и почувствовала, как вода снаружи послушно откликнулась на мой тайный зов. Капли на стекле перестали хаотично стекать вниз — они замерли, послушно выстроившись в тонкую ледяную сетку, в точности повторяющую контуры моей маленькой ладони.

Вода шептала мне о силе. Вода не знала страха перед древним камнем и столичным золотом.

Я открыла глаза и гордо выпрямилась на кожаном сиденье, расправив плечи под строгим шелком платья.

Мы въезжали на эшафот, уготованный нам столичными кланами. Но я поклялась себе, что если кому-то и суждено будет сложить здесь голову — это будут те, кто осмелится встать на пути моей семьи.

* * *

Клинок мастера Вейна со звоном рассек воздух в полудюйме от моего виска.

Я успел уйти назад, сместив центр тяжести, и парировал контрудар коротким встречным движением тяжелого тренировочного меча. Железо ударило о железо с такой силой, что в костях предплечья отозвалась тупая ноющая боль, а мелкая меловая пыль под подошвами моих сапог брызнула в стороны.

— Быстрее, лорд Дамиан, — не повышая хриплого голоса, произнес мастер клинка. Старый рубака кружил передо мной по подземному фехтовальному залу Цитадели Гранвилей, держа оружие с непринужденной легкостью. — Если вы позволите гневу управлять кистью, противник перехватит инициативу на третьем такте.

Я не ответил. Я лишь плотнее сжал обтянутую замшей рукоять, заставив себя выровнять дыхание.

Гнев... Он был прав. Последние четыре недели я прожил с этим глухим, давящим чувством в груди, глуша его единственным доступным способом — изнурительными тренировками на пределе сил, пока мышцы не начинало сводить судорогами, а ладони в перчатках не промокали от пота.

Почти месяц назад государь скрепил своей хрустальной печатью эдикт о моей помолвке. Почти месяц столичные салоны, кулуары Сената и Большие ложи Хрустального Дворца гудели, словно потревоженный осиный рой.

Древнейший герцогский род империи, чья кровь восходила к Первым Хранителям, брал в свой дом дочь провинциального барона. Для старой знати это выглядело непостижимой, вопиющей пощечиной. Весь этот месяц на приемах я ловил на себе лицемерные сочувственные взгляды кузенов, ядовитые полуулыбки графов малого круга и притворно-сладкие вздохи графини Морват: «Бедный мальчик... Какая странная причуда Великого Герцога. Неужели в столице не нашлось достойной крови?»

Они не смели говорить это вслух в присутствии моего отца — перед Великим Герцогом весь этот серпентарий склонялся до самого паркета. Но за нашими спинами яд тек рекой. И я не имел права ответить им обнаженной сталью: протокол и кодекс Гранвилей требовали сохранять абсолютное, высокомерное ледяное спокойствие.

Поэтому я отвечал здесь. В тишине каменных сводов, раз за разом принимая на щит удары лучшего мечника герцогства.

Слова отца, сказанные мне в день подписания эдикта, выжглись в моей памяти навсегда. Я помнил сумрак его личного кабинета, огромную карту провинций на мореном дубе и тяжелую ладонь правителя на моем плече: «Ты видишь лишь уязвленную гордость, Дамиан. А я вижу грядущую бурю. Северный альянс Морвата и недовольные кланы Сената только и ждут повода, чтобы расшатать трон. В случае открытого мятежа золотые гербы не спасут ни корону, ни нас. Спасти может только армия. А тридцать тысяч ветеранов пограничных легионов пойдут не за столичными щеголями. Они пойдут за бароном Альфредом Нотлайтом, который вывел их полки из огня при Черном Броде. Этот брак — не любовный роман, сын. Это стальной замок на границах и верность армии, которую враги не смогут перекупить ни за какие сокровища».

Отец мыслил империями и десятилетиями. Я признавал его правоту умом, но сердце двенадцатилетнего наследника бунтовало против навязанной роли. Жениться на десятилетней девочке из глухого пограничья, чей род появился на дворянских свитках лишь вчера?