В тени хрустального трона

А две недели назад из баронства Нотлайт прискакал взмыленный конный курьер с секретным пакетом от тайной службы.

Я присутствовал при докладе советника Корвуса. Начальник тайной стражи цитадели бесстрастно зачитал отчет о том, что произошло во дворе баронской усадьбы.

Маркиз де Бренье, посланный вручить высочайший указ, решил потешить спесь и прилюдно осыпал барона оскорблениями. Ветеран войны побелел и схватился за эфес палаша — еще миг, и клинок бы вышел из ножен, что обернулось бы немедленным арестом за измену короне.

Но между боевым клинком отца и церемониймейстером встала его десятилетняя дочь.

Корвус с редким для него профессиональным изумлением пересказывал детали: идеальный малый реверанс первой ступени, невинный детский голосок и два отточенных вопроса, поставленных с безупречной дипломатической точностью. Девочка загнала посланника в неразрешимую ловушку: либо он при свидетелях подтверждает, что считает решение Императора и Великого Герцога ничтожной ошибкой, либо публично просит прощения у барона. И спесивый придворный сноб, дрожа от страха за свою шкуру, опустился перед скромным воином на колени.

Все эти четырнадцать дней, пока баронская карета месила осеннюю грязь по пути в столицу, этот рапорт не выходил у меня из головы.

Кто она? Просто избалованная девчонка, нахватавшаяся фраз из столичных брошюр матери, или расчетливая молодая волчица, инстинктивно почуявшая слабость противника?

Сегодня мне предстояло узнать это лично.

— Время вышло, милорд, — глухо произнес Вейн, опуская меч и отвешивая короткий поклон. — На дозорной башне подняли флаг. Экипаж барона миновал нижние ворота крепости.

Я опустил тренировочный клинок, бросив его оруженосцу.

Через четверть часа следы усталости и тренировочной пыли были смыты ледяной водой. Я облачился в строгий камзол из полночно-синего бархата с тонкой серебряной каймой на вороте и манжетах — цвета нашего дома. На правый указательный палец лег тяжелый перстень с оскаленным грифоном, сжимающим молнию.

По придворному протоколу Великий Герцог не снисходил до встречи баронов у порога — аудиенция в тронном зале была назначена на завтрашнее утро. Однако императорский устав требовал, чтобы наследник рода лично засвидетельствовал уважение герою войны и встретил почетных гостей на въезде во внутренний двор.

Когда я спустился на широкую крытую мраморную галерею, выходившую в парадный двор цитадели, дождь снаружи уже превратился в сплошную холодную стену.

По обе стороны от меня выстроились две шеренги гвардейцев в полированных до зеркального блеска кирасах и темно-синих бархатных плащах. Серебряные наконечники их протазанов мерно поблескивали в серых сумерках ненастного дня. Холодный сквозняк трепал полы моего камзола, донося запах мокрого камня, конской упряжи и свежего озона.

С глухим металлическим скрежетом кованые решетки поднялись.

Во двор, стуча ободьями по скользкому мокрому булыжнику, въехала темная карета. Она выглядела потрепанной двумя неделями непрерывных дождей и скверных дорог: заляпанные бурой глиной колеса, потускневший лак, мокрые лошади, от спин которых в ледяной воздух поднимался густой белый пар. Конный эскорт барона состоял всего из полудюжины верных людей, державшихся в седлах с военной строгостью.

Повозка замерла точно напротив мраморной галереи, в двадцати шагах от того места, где стоял я.

Первым спешился сам барон.

Альфред Нотлайт спрыгнул на мокрые плиты без малейшей суеты, с легкостью человека, для которого тяжелая бригантина была привычнее домашней рубахи. Он был высок, широкоплеч, с открытым, суровым лицом ветерана, на котором читалась настороженность воина, входящего во вражескую цитадель. Его рука машинально лежала на поясном ремне в дюйме от гарды оружия. Он окинул галерею цепким, оценивающим взглядом, мгновенно отметив расстановку гвардейцев, но заметив меня, склонил голову в строгом, исполненном достоинства военном салюте.

Затем барон распахнул дверцу кареты.

Он бережно подал руку супруге. Баронесса Элиза ступила на ступеньку с безупречной царственной осанкой, ее сапфировые глаза скользнули по сводам цитадели спокойно и холодно, словно она вернулась в родные пенаты после долгой прогулки, а не прибыла в логово могущественнейшего клана империи.

И лишь затем Альфред протянул руки внутрь экипажа и осторожно, словно хрупкую святыню, опустил на каменные плиты двора свою дочь.

Она стояла под секущими струями ливня, укутанная в тяжелый дорожный плащ из темной непромокаемой шерсти.

Я не шелохнулся, наблюдая за ней из-под мраморного навеса галереи. В моих пальцах застыло напряженное ожидание. Я ждал детской растерянности. Ждал испуганного взгляда провинциалки, подавленной исполинскими базальтовыми башнями, блеском гвардейских доспехов и мрачной роскошью древней цитадели. Большинство столичных девочек ее возраста при виде нашего замка теряли дар речи и прятались за подолы гувернанток.

Она не стала прятаться.

Спокойным, размеренным движением тонких пальцев в черных перчатках она откинула назад мокрый капюшон плаща.

Иссиня-черные, густые волосы, гладко уложенные назад, блеснули в полумраке под каплями мороси. Бледное, с правильными точеными чертами лицо казалось высеченным из чистейшего алебастра.

Она подняла голову.

Расстояние между нами составляло не больше двадцати шагов. Никаких преград, никакой толпы — лишь сырой осенний воздух и тяжелые капли дождя, разбивающиеся о гранитные плиты между нами.

Наши взгляды столкнулись в упор.

У нее были поразительные глаза. Не просто голубые — пронзительные, чистые, цвета глубокого полярного льда, в котором не было ни крупицы детской наивности, ни малейшей тени страха. Этот взгляд был тяжелым, внимательным и абсолютно осознанным. В нем читалась не мольба о милости и не горделивая спесь выскочки — в нем горел вызов. Твердый, сдержанный, несокрушимый вызов всему этому городу, этой крепости и мне лично.

В этот краткий миг воздух на галерее словно сжался.

Мне показалось — или вокруг моих пальцев внезапно повеяло резким, колющим зимним холодом? Брызги дождя, летевшие с карниза портика, на долю секунды странно замедлили свое падение у края ступеней, дрогнув хрустальной россыпью, прежде чем с глухим шелестом разбиться о мрамор.

Ощущение длилось не дольше одного удара сердца, но волоски у меня на затылке встали дыбом.

Она не дрогнула. Стоя под осенним дождем в своем дорожном платье, десятилетняя Аля Нотлайт держала осанку с таким достоинством, словно за ее спиной стояла целая армия. Она сделала шаг вперед и опустилась в безукоризненный, сдержанный реверанс — ровно на ту глубину, какую предписывал протокол при приветствии наследника дома, не уступив ни дюйма собственной чести.

Я медленно шагнул вперед к самому краю галереи, положив ладонь в перчатке на рукоять церемониального кортика у пояса, и ответил ей выверенным аристократическим поклоном головы.

Маленькая хищница из пограничья ступила в наш мир.

Столичные кланы уже готовили для нее ядовитые ловушки на каждом шагу, надеясь растоптать ее имя на первом же светском балу. Но, глядя в эти ледяные глаза, я впервые за этот долгий, мучительный месяц ощутил, как холодный скепсис внутри меня уступает место мрачному, азартному уважению.

«Ты приехала на эшафот, Ариадна-Элизабет, — подумал я, не отводя взгляда от ее бледного лица. — Они попытаются разорвать тебя при первой же ошибке. Но если ты выдержишь их удары... если твой лед окажется крепче их яда — я научу тебя побеждать в этой войне. И мы вместе заставим эту столицу склонить голову перед нашими домами».

ГЛАВА 2. УЖИН В ВОЛЧЬЕЙ СТАЕ

Гостевые покои Восточного крыла Цитадели Гранвилей дышали вековым, въевшимся в гранит холодом.

Огромный камин, вытесанный из цельной глыбы черного базальта, жадно пожирал дубовые поленья, но его пламя казалось бессильным против промозглой сырости, сочившейся из узких стрельчатых окон. За стеклами свинцового переплета все так же яростно хлестал осенний ливень. Ветер завывал в водосточных желобах замка, напоминая глухое рычание сотен сторожевых псов, запертых в подземельях.

— Проклятая столичная удавка... — глухо прорычал отец, дернув пальцем тугой воротник тончайшей батистовой сорочки.

Барон Альфред Нотлайт мерил шагами длинную гостиную, застеленную потертым гобеленовым ковром. Каждый его шаг отдавался тяжелым, размеренным стуком каблуков по дубовым половицам. На нем был парадный офицерский камзол из темно-синего сукна с серебряными полковыми пуговицами — тот самый, в котором он принимал награду из рук государя после битвы при Черном Броде. Камзол сидел на широких плечах отца безупречно, но без привычной портупеи и тяжелого боевого палаша на бедре Альфред казался самому себе раздетым донага.

Оружие у нас отобрали у самых дверей внутреннего донжона. Седой капитан герцогской стражи потребовал сдать сталь с вежливым, но непререкаемым поклоном: таков был нерушимый закон Цитадели. Ни одна живая душа, кроме самих Гранвилей и их личной охраны, не имела права переступать порог внутренних покоев со сталью у пояса. Отец расстегнул перевязь молча, но я видела, как побелели его костяшки, когда он передавал ножны чужим рукам. Воин, лишенный клинка в логове потенциального врага, чувствовал себя загнанным в капкан зверем.

— Альфред, перестань метаться, — раздался спокойный, певучий голос матери. — Ты поднимаешь сквозняк, от которого мерцают свечи.

Мама стояла позади меня перед высоким трехстворчатым трюмо. Ее тонкие, удивительно сильные пальцы безжалостно затягивали шелковые шнуры на моем темно-сапфировом парадном платье. Это платье было сшито лучшей столичной портнихой для мамы еще до войны, и теперь, перекроенное под мою хрупкую фигуру, оно облегало меня плотной, жесткой броней. Корсаж сдавливал ребра так, что каждый вдох приходилось отмерять короткими, выверенными порциями, заставляя спину выгибаться в идеальную, натянутую струну.

— Элиза, мы суем головы в волчью пасть, — отец резко развернулся на каблуках, и его широкие брови сошлись на переносице в глубокую складку. — Ты видела мальчишку на галерее? Двенадцать лет, а взгляд — словно у начальника полевой инквизиции. Ни единого лишнего движения, рука на кортике, за спиной две шеренги отборных рубак. А его отец? Великий Герцог даже не спустился к нам! Прислал мальчишку встречать генерала империи, а сам ждет за накрытым столом, словно владыка мира!

— Великий Герцог поступил строго в соответствии с уложением о рангах первой степени, мой дорогой, — невозмутимо ответила мама, завязав шнур тугим двойным узлом и разгладив складки тяжелого шелка де Шанталь на моих плечах. В зеркале ее лицо казалось высеченным из чистейшего северного мрамора: ни тени дорожной усталости, ни намека на тревогу. — Прибытие барона не требует личного присутствия владетельного герцога у крыльца. Но то, что он выставил на галерею единственного наследника в парадных цветах дома, — это не пренебрежение. Это демонстрация высочайшего внимания. Герцог показывает столице, что считает эту помолвку государственной необходимостью.

— Не удивлюсь, если на этом ужине они подадут нам отравленное жаркое, — буркнул отец, подходя к камину и тяжело опираясь кулаком о каменную полку.

— Не говори глупостей, Альфред, — мама взяла с туалетного столика серебряный гребень и принялась укладывать мои иссиня-черные волосы, разделяя их на ровный пробор и закрепляя у висков тонкими сапфировыми шпильками. — Гранвили не опускаются до яда на первом же семейном ужине. Это слишком грязно, слишком вульгарно и оставляет следы для имперских дознавателей. Их оружие сегодня будет иным. Нас пригласили не для того, чтобы убить, а для того, чтобы публично сломать.

Мама опустила ладони мне на плечи. Ее ярко-голубые глаза — в точности такие же, как у меня, пронзительные и ледяные — встретились с моим взглядом в отражении стекла.

— Слушай меня каждое мгновение, Аля, — ее голос понизился до едва различимого шепота, в котором звенела натянутая тетива. — Хозяйка этого замка — герцогиня Виктория де Гранвиль. По рождению она происходит из дома Морват, древнейшей северной знати. Для нее наш род — нищие солдатские выскочки, запятнавшие чистоту крови великих домов. Она считает эту помолвку личным оскорблением и сделает все, чтобы заставить твоего отца выйти из себя, а тебя — расплакаться перед ее сыном.

— Я не расплачусь, мама, — тихо произнесла я, не моргая глядя в ее глаза.

— Я знаю, что не расплачешься, волчонок, — на губах матери мелькнула редкая, гордая улыбка. — Но не расплакаться — мало. Нужно победить. Сегодняшний ужин будет обставлен по древнейшему церемониалу Первых Хранителей. Виктория выставит на стол приборы, о назначении которых не слышали в половине провинций. Она предложит блюда, которые требуют филигранной техники обращения с ножом и щипцами. Она будет задавать вопросы, каждый из которых — замаскированная яма с кольями. Если отец перепутает вилку для морских гребешков с вилкой для дичи — завтра об этом будет шептаться весь Большой Сенат. Если ты опустишь глаза или ответишь невпопад — Дамиан де Гранвиль решит, что получил в жены бессмысленную куклу.

Я опустила руку в карман юбки, коснувшись кончиками пальцев сложенного льняного платка. Сердце в груди билось ровно, с тем холодным, отстраненным ритмом, который всегда охватывал меня перед лицом опасности.

Рядом, на серебряном столике, стоял тяжелый хрустальный кувшин с теплой водой для омовения рук. Поверхность воды едва заметно подрагивала от тяжелых шагов отца. Я бросила мимолетный взгляд на прозрачную гладь. Моя ладонь чуть дрогнула — и вода в кувшине мгновенно замерла, натянувшись плотной, неестественно гладкой пленкой, отражая дрожащее пламя каминных свечей. Влага звала меня. Она шептала о силе, которая дремала в моих венах, ожидая лишь мысленного приказа.

«Нет, — одернула я саму себя, сжав пальцы в кулак и разорвав ментальную связь. Поверхность воды в кувшине снова пошла мелкой рябью. — Не здесь. Не сейчас. Сталь этикета должна быть крепче любой магии».

Тяжелый тройной стук в дубовую дверь заставил отца мгновенно выпрямиться.

— Войдите, — не оборачиваясь, бросила мама.

Створка бесшумно распахнулась. На пороге застыл церемониймейстер цитадели — высокий, неестественно худой старик в ливрее из пепельного бархата, державший в костлявой руке жезл из черного дерева с серебряным набалдашником в виде когтя грифона. За его спиной в полумраке коридора застыли двое гвардейцев с протазанами.

— Их Светлости Великий Герцог и Герцогиня де Гранвиль ожидают барона Нотлайта с благородной супругой и дочерью в Малом банкетном зале, — скрипучим, лишенным каких-либо эмоций голосом провещал старик, отвесив безукоризненно выверенный, холодный поклон первой ступени.

Отец шагнул вперед, предложив маме согнутую в локте руку. Мама положила свои тонкие пальцы на его темно-синее сукно с такой царственной небрежностью, словно вела за собой не провинциального офицера, а самого государя.

— Идем, Аля, — тихо произнес отец, оглянувшись на меня. В его серо-стальных глазах на миг промелькнула безграничная отеческая нежность, тут же сменившаяся глухой военной решимостью. — Держись рядом со мной.

Я сделала глубокий вдох, расправила плечи и зашагала следом за ними в холодный сумрак коридоров.

Путь сквозь сердце замка походил на шествие сквозь каменное чрево спящего чудовища.

Бесконечные анфилады галерей освещались редкими чадящими факелами в железных кольцах. На стенах из грубо отесанного базальта висели потемневшие от времени гобелены, изображавшие кровавые битвы времен основания империи: закованные в латы рыцари рубили мечами северных варваров, кони топтали павших, а над всем этим реял черный штандарт с серебряным грифоном. Из каждой темной ниши, из-за каждого поворота сквозняк доносил тяжелый дух сырого камня, железа и застарелой копоти.

Через каждые сорок шагов у стен застыли неподвижные фигуры гвардейцев. Их лакированные кирасы блестели в полутьме, глаза под стальными козырьками шлемов провожали нас тяжелыми, оценивающими взглядами. Нас вели не как почетных гостей. Нас конвоировали на плаху.

Наконец, перед нами выросли двустворчатые двери из мореного дуба, сплошь покрытые чеканными серебряными накладками с изображением родового древа Гранвилей. Церемониймейстер трижды ударил жезлом о плиты пола. Металлический звон эхом раскатился под сводами, и лакеи в белых перчатках синхронно потянули тяжелые створки на себя.

Малый банкетный зал ослепил меня обилием огней.

Это было грандиозное помещение с высокими нервюрными сводами, подпираемыми колоннами из черного мрамора с золотыми прожилками. Огромный камин в дальнем конце залы пылал ярким, яростным жаром; его портал был вырезан в форме оскаленной пасти дракона, извергающей огонь. С потолка на массивных цепях спускались хрустальные люстры, в которых горели сотни восковых свечей, заливая залу теплым, но обманчивым золотистым сиянием. Воздух здесь был густым и терпким: пахло жареным мясом с пряностями, дорогим выдержанным вином, воском и тонким, ядовито-сладким ароматом белых лилий, расставленных в высоких фарфоровых вазах.

Посреди залы стоял длинный обеденный стол из цельного белого мрамора, накрытый дамасской скатертью такого ослепительного серебристого отлива, что она казалась вытканной из лунного света. Сервировка стола внушала священный трепет: лунное серебро, кубки из горного хрусталя, расписные тарелки тончайшего императорского фарфора и бесконечные ряды приборов, выстроившиеся возле каждого места подобно строю солдат перед штурмом.

И за этим столом нас уже ждали.

Во главе сидел сам Великий Герцог Валериан де Гранвиль.

Вблизи правитель цитадели казался еще более монументальным, чем в рассказах отца. Широкоплечий, с коротко стриженными волосами с проседью на висках и лицом, будто высеченным из гранитной скалы, он сидел неподвижно, положив тяжелые руки на резные подлокотники кресла. Его графитовый бархатный камзол был застегнут на все пуговицы, на шее мерцала тяжелая цепь Верховного Стража Престола. В его серых глазах не было ни злобы, ни тепла — лишь всесокрушающий, холодный государственный расчет.

По правую руку от него восседала его супруга — герцогиня Виктория де Гранвиль.

При взгляде на нее у меня внутри словно повернулась ледяная игла.

Это была высокая, худощавая женщина лет тридцати пяти с породистым, безупречно красивым и смертельно бледным лицом. Ее пепельно-светлые волосы были уложены в сложнейшую многоярусную прическу, переплетенную нитями черного жемчуга и увенчанную бриллиантовым полумесяцем. Одетая в платье из тяжелой серебряной парчи с глухим воротом, расшитым сапфирами, она держала спину с такой ледяной неестественной прямотой, словно проглотила стальной клинок. Ее тонкие, поджатые губы были искривлены в едва заметной, снисходительной полуулыбке, а блеклые, водянисто-серые глаза сканировали нас с ног до головы, словно оценивая стоимость грязи, налипшей на наши подошвы.

А по левую руку от отца сидел Дамиан.

Двенадцатилетний наследник Великого Герцогства сменил дорожный камзол на темно-синий бархат, в точности повторявший цвета моего платья. Его темные волосы были гладко зачесаны назад, открывая высокий благородный лоб и точеные, слишком строгие для его возраста черты лица.

Когда мы приблизились к столу, Дамиан медленно поднял голову.

Наши глаза снова встретились. Точно так же, как три часа назад во дворе, сквозь мокрую пелену дождя. Но теперь между нами было не двадцать шагов, а всего лишь пять ярдов полированного мрамора. Его янтарно-серые глаза блеснули в свете свечей тяжелым, проницательным огнем. В них не было насмешки его мачехи. В них горело жесткое, аналитическое внимание бойца, оценивающего противника перед выходом на ристалище.

— Барон Альфред Нотлайт, герой империи и щит пограничья, — звучно возвестил церемониймейстер, — с благородной супругой баронессой Элизой и дочерью Ариадной-Элизабет.

Отец остановился в трех шагах от стола и отвесил глубокий, исполненный военного достоинства поклон. Мама опустилась в плавный, царственный реверанс. Я последовала за ней, выверив наклон корпуса до единого дюйма: не слишком низко, чтобы не выказать раболепия, но достаточно глубоко, чтобы соблюсти протокол перед высшим дворянством.

Великий Герцог Валериан медленно поднялся со своего места, и этот жест был знаком высшей вежливости.

— Приветствую вас под кровлей дома Гранвиль, барон, — голос герцога был низким, раскатистым, привыкшим перекрывать грохот осадных орудий. — Слава о вашей доблести при Черном Броде опережает ваши шаги. Для меня честь разделить трапезу с человеком, чье железо спасло два полка моей гвардии.

Отец поднял голову, и его лицо чуть разгладилось: старый солдат оценил прямоту правителя. — Благодарю за гостеприимство, Ваша Светлость. Мы верны короне и долгу.

— Прошу к столу, — Герцог указал на стулья напротив себя.

Лакеи бесшумно выдвинули массивные дубовые кресла с гербовой обивкой.

Рассадка была выстроена с математической жестокостью столичного этикета. Барона Альфреда посадили напротив Великого Герцога. Мать оказалась точно напротив герцогини Виктории. А меня усадили на край стола — ровно напротив Дамиана де Гранвиля.

Когда я опустилась на тяжелое бархатное сиденье, холодный воздух банкетного зала коснулся моих открытых плеч.

Я положила руки на колени, расправив складки темно-синего шелка, и подняла взгляд. Прямо передо мной на белоснежной скатерти выстроились четыре хрустальных бокала разной высоты, три серебряных ножа, четыре вилки с причудливыми зубцами, две ложки и глубокая серебряная пиала, наполненная ледяной водой с плавающими лепестками белых роз.

Ловушка захлопнулась. Битва началась.

Первое блюдо подали под аккомпанемент мерного звона серебряных колокольчиков. Шестеро слуг внесли массивные круглые подносы под куполообразными крышками.

Когда крышки синхронно взмыли в воздух, по зале разнесся тонкий, йодистый аромат моря и горьких пряностей. На тарелках красовались открытые створки гигантских северных устриц, покоящиеся на подушке из колотого льда, политые соусом из белого можжевелового вина и украшенные дольками заморских лимонов, затянутыми в тончайшую муслиновую ткань.

Это была классическая столичная западня для провинциалов.

Большинство армейских офицеров, всю жизнь питавшихся солониной и похлебкой из общего котла, понятия не имели, как подступиться к сырым моллюскам. Они либо пытались резать их обычным ножом, ломая панцирь и брызгая соком на скатерть, либо вовсе отталкивали тарелку в смущении.

Я скользнула быстрым взглядом по лицу герцогини Виктории.

Она не притронулась к своему блюду. Оперев острый подбородок на унизанные сапфировыми перстнями пальцы, она не сводила цепкого, ядовитого взгляда с моего отца. Ее тонкие ноздри чуть подрагивали в предвкушении позора: сейчас грубый солдат опозорит себя перед лакеями, выдавит лимон руками или выпьет воду из чаши для омовения пальцев.

Отец на мгновение замер, глядя на россыпь серебряных приборов. Я увидела, как напряглись мышцы его шеи.

Но прежде чем он успел совершить движение, моя мать сделала едва заметный вдох.

— О, можжевеловые устрицы из Белого Залива, — произнесла мама с легкой, непринужденной улыбкой истинной столичной патрицианки, чей голос звучал мягче весеннего шелка. — Какое изысканное напоминание о приемах покойной императрицы-матери. Помнится, Альфред, когда мы гостили в ставке адмирала после взятия Северного Форта, шеф-повар адмиралтейства сетовал, что только настоящие офицеры способны оценить морской улов без излишней термической обработки.

Мама плавно, словно продолжая неторопливый светский разговор, взяла крайнюю маленькую вилочку с тремя загнутыми зубцами и аккуратно, кончиками пальцев придерживая лимон сквозь ткань муслина (чтобы ни единая капля сока не брызнула в сторону), сбрызнула моллюска.

Отец мгновенно уловил маневр. Не выказав ни тени замешательства, он с безупречной военной точностью повторил каждое движение матери. Его огромные, иссеченные шрамами пальцы ображались с тончайшим столовым серебром с той же хладнокровной уверенностью, с какой он сжимал рукоять боевого палаша. Одно выверенное движение — устрица была поддета вилкой и отправлена в рот без малейшего шума или неловкости.

Герцогиня Виктория едва заметно дернула бровью. Ее первая атака разбилась о щит матери, даже не оставив царапины.

— Баронесса столь осведомлена о морских деликатесах, — протянула герцогиня тонким, скрипучим голосом, напоминавшим шелест сухого пергамента. — Право, удивительно для семьи, чьи владения затеряны среди болот и деревенских пашен. Говорят, в провинции нынче такой неурожай... Должно быть, вам стоило немалых трудов собрать этот скромный гардероб для поездки ко двору?

Оскорбление было завернуто в тончайшую обертку светского сочувствия. Виктория прямо намекала на нашу нищету и солдатское происхождение.