Долгая помолвка

– Мне толком больше нечего вам рассказать, но вот что важно, – продолжает сорокатрехлетний старик, чье свистящее дыхание, вырывающееся из разрушенных легких, напоминает скрип мела по классной доске. – Назавтра я первым делом узнал, что солдаты из «Бинго в сумерках» захватили траншеи противника вплоть до второй линии обороны. Какая ни на есть, но победа. Я утешал себя тем, что в этом можно отыскать хоть какое-то оправдание совершенной гнусности. Наверное, звучит не слишком красиво, но так я почувствовал.

Я сделал копии всех писем, оригиналы разложил по конвертам, разыскал поблизости начальника военно-почтовой службы и вручил их ему. Раз вы получили послание Василька, надеюсь, что остальные тоже дошли до адресатов. Сделанные копии – у вас на коленях.

Несколько недель спустя я тоже получил письмо – от капитана Фавурье, написанное им буквально через несколько часов после того, как я ушел, оставив его спящим. Долго оно гонялось за мной по фронту. Нашло уже летом, когда я занимался укладкой железнодорожных рельсов вдали от ужасов передовой. Уверен, что оно вам понравится так же, как и мне. Отдаю его вам, потому что выучил его наизусть.

Еще в этом пакете есть фотография. Ее сделал один из моих пехотинцев, когда я повернулся к нему спиной. Он повсюду таскал на ремне такой маленький аппаратик – уж не знаю, свидетеля славы или позора нашей фронтовой жизни. Столько снимков, запечатлевших захват вражеской пушки или лица изможденного неприятеля, столько напыщенных кадров, отснятых на похоронах товарищей… Мой пехотинец по прозвищу Пруссак – понятное дело, прозвище ему не нравилось – был убит в апреле 1917 года во время бойни в районе Шмен-де-Дам14. Эту фотографию мне отдала его вдова, с которой я через год встретился в Париже – она выглядела совсем больной, словно торопилась поскорее повстречаться с мужем.

Я не хуже и не лучше других – едва оказавшись в Вогезах, в другой роте, в другом полку, я выкинул из головы историю «Бинго». Воспоминания наваливались вновь в те вечера, когда я налегал на вино. И тогда, как все пьяницы, стараясь заглушить угрызения совести, я готов был крушить все, что попадалось под руку. «Бинго в сумерках». Откуда такое название? Я многим задавал этот вопрос, но так и не получил ответа.

В прошлом году, когда мы во второй раз стали теснить немцев на Марне, меня ранило в ноги в лесу Вилле-Котре. Из меня вытащили осколки один за одним – те, какие сумели. На вокзале, откуда меня эвакуировали с медицинским предписанием, прикрепленным к петлице, я столкнулся с Шардоло – тем самым капралом, который с напарником конвоировал осужденных от Площади Оперы. Он лежал на носилках – ими была уставлена вся платформа. Я тогда уже перешел на костыли. Его дела были куда серьезнее – ранение в живот.

Он лежал бледный и исхудавший, чистый покойник, я едва узнал его, но когда наклонился над носилками, он улыбнулся и прошептал: «Надо же, сержант Эсперанса».

Я сказал ему: «Дружище, если б я заранее знал, что их ждет, я бы дал им сбежать по дороге». Мои слова насмешили его, но ему было больно смеяться, как мне сегодня.

Конечно, я спросил, что с ними случилось, когда я ушел из траншеи. Он помотал головой, а потом произнес те же слова, что и мой майор полтора года назад: «Там было черт-те что. – Опираясь на локти, он с усилием приподнялся и едва слышно добавил: – Они все погибли – те пятеро на ничейной земле, лейтенант и мои товарищи. И капитан тоже. Когда штурмовали траншеи фрицев». Жестом он попросил, чтобы я наклонился к нему поближе, я пригнул колени и услышал: «Мы пошли их искать. Взяли первую и вторую линии без потерь, а когда дошли до третьей, тут они нас и уделали».

Он долго молчал, закрыв глаза и судорожно глотая воздух пополам с паровозным дымом. Двери вагонов брали штурмом те, у кого еще оставались силы: англичане, французы и американцы. Я уточнил: «Ты уверен, что погибли все пятеро?»

Он презрительно посмотрел на меня и спросил с чуть заметной издевкой: «Все никак не можешь их забыть, гражданин начальник? За кого именно ты переживал?» Я ответил: «Ни за кого. И не называй меня “гражданин начальник”».

Он снова закрыл глаза. Я чувствовал: ему бы хотелось еще многое рассказать мне, но не осталось сил. Я, барышня, скажу вам всю правду, даже если это вас огорчит. Не годится врать и сбивать вас с толку пустыми надеждами. Вот последние слова, которые с какой-то нездешней улыбкой произнес Шардоло в ту минуту, когда уже выкрикнули мое имя, вызывая на посадку в поезд, да и санитары забухтели, мол, оставь-ка раненого в покое: «Давай поспорим – готов поставить два луидора на Василька. Это он посреди ничейной земли слепил одной рукой снежную бабу. Вот только денег нет – девки обобрали меня до последнего су».

Позже, когда мы уже выехали из зоны боевых действий, я, расталкивая раненых, спотыкаясь и падая, проковылял на своих костылях в поисках Шардоло по всему поезду. И напрасно. Наверно, его погрузили в другой состав. А может, отдал богу душу еще до посадки. Смерть выкидывает всякие фортеля. Я-то вот он, перед вами, меня демобилизовали в октябре, за месяц до перемирия. Но судьбу не проведешь. Я выжил, однако, вместо того чтобы воспользоваться удачей и приличной военной пенсией, все равно подыхаю, хоть и не на войне. В Анжé, в госпитале на гражданке, где проходил курс реабилитации, я подцепил эту проклятую испанку. Мне говорили, что я выздоровел, что осложнения будут пустяковые. А теперь даже не знаю, проснусь ли завтра.

Белая вдова

На обратном пути в Капбретон Матильда видит, что Сильвен переживает за нее – хочет, чтобы она выговорилась, сказала о том, что ее удручает. Однако она не хочет говорить, тем более пускать слезу, сейчас ей нужно одно – остаться наедине с собой. К счастью, рев мотора не настраивает на разговор.

Только очутившись у себя в комнате, перед столом, уставленным фотографиями жениха, она наконец открывает пакет, полученный от Даниэля Эсперансы.

Первой ей попадается фотография – размером с почтовую открытку, тонированный сепией снимок сделан в траншее и похож на десятки других, печатавшихся в «Мируар»15 и «Иллюстрасьон»16. На нем семеро мужчин: пятеро сидят – с непокрытыми головами, руки за спиной; еще один – без каски – стоит с довольно горделивым видом, а последний, снятый в полупрофиль на переднем плане, курит трубку.

Она сразу же находит Манека: он сидит слева, смотрит в пустоту и улыбается какой-то незнакомой ей улыбкой. Хотя он и похудел, черты лица, осанка узнаваемы. Он весь в грязи. Они все в грязи, измятая одежда заляпана землей, но самое удивительное – у всех блестят глаза.

Над головой у каждого выцветшими чернилами написана цифра, а на обороте фотографии – соответствующее ей имя, и только человек с трубкой удостоился вопросительного знака, стоящего в аккуратно выведенных скобках. Тот, кто позирует рядом с осужденными с повязкой на рукаве, – капрал Боффон.

Следом Матильда разворачивает потершийся на сгибах лист бумаги. Это тот самый напечатанный на машинке список, который, по словам Даниэля Эсперансы, он получил от своего майора:

Клебер Буке, столяр, Париж, призыв 1900-го.

Франк Геньяр, сварщик, Сена, 1905-й.

Бенуа Нотр-Дам, фермер, Дордонь, 1906-й.

Анж Бассиньяно, Буш-дю-Рон, 1910-й.

Жан Эчевери, матрос-рыбак, Ланды, 1917-й.

В самом низу без заголовка или печати выведено округлыми буквами: Суббота, 6 января 1917-го, 22 ч. 30 мин. Юрбен Шардоло, капрал.

А правее детским почерком поставлена еще одна подпись: Бенжамен Горд, капрал.

Матильда снова берет фотографию и безошибочно определяет Эскимоса, Гроша, Того Типа и Уголовку. Именно так она и представляла их по описанию Эсперансы, хотя все четверо носили усы и были до того измождены, что выглядели старше своих лет. Рядом с ними Манек смотрелся случайно затесавшимся в компанию подростком.

Затем Матильда читает письма, скопированные Даниэлем Эсперансой, – фиолетовые чернила выцвели и теперь кажутся серыми. Читает в том порядке, в котором они сложены, не торопясь начать с письма Манека. Зачем? За семь месяцев, что он пробыл на фронте, она получила от него шестьдесят три письма и открытки. Она столько раз их перечитывала, что могла бы пересказать каждое из них слово в слово.

Комнату заливает закатное солнце – багровый шар за огромным окном, рассеченный ветвями сосен, садится в океан.

Письмо от Клебера Буке

Луи Теиссье

Бар «У Малыша Луи», улица Амело, 27, Париж

Фронт, 6 января 1917 года

Дорогой Кривонос!

Если увидишь Веронику, пожелай ей счастливого Нового года, скажи, что я о ней думаю и очень огорчен, что она не желает больше со мной разговаривать. Передай ей, что, если я не вернусь, пусть знает: даже в самую последнюю минуту я буду думать о ней и о тех воистину счастливых мгновеньях, которые мы с ней пережили. Отдай ей те деньги, которые я тебе оставил. Это не бог весть что, а мне бы так хотелось, чтобы она могла жить, не зная нужды.

О тебе, дружище, я тоже часто думаю, вспоминая, как ты давал мне нагоняй, когда я бросал игральные кости прямо у тебя на стойке, и как мы ржали, обливая друг друга водой из сифонов, – так и воевать веселее.

Меня тут переводят в другое место, так что, если какое-то время не будешь от меня ничего получать, не волнуйся, все в порядке.

Будь здоров, привет всем друзьям, а тебе – долгих лет.

Клебер

P. S. Хочу сообщить, так как знаю, что ты обрадуешься: я отыскал Бисквита, и мы помирились. Какие же мы с ним были дураки!

Письмо от Франка Геньяра

Терезе Геньяр

Дорога Шатийон, 108, Банье, департамент Сена

Суббота, 6 января

Дорогая моя жена!

Знаю, что тебе полегчает, когда ты получишь это письмо. Так уж вышло, что я целый месяц не мог тебе написать – меня перевели в другую часть и из-за суеты было не до писем. Наконец-то могу пожелать тебе счастливого Нового года, уверен, что все наши беды в нем завершатся. Надеюсь, ты смогла приготовить чудные подарки нашим малышкам, – моей любимой Женевьеве и дорогой моей Софи. А еще очень надеюсь, что на заводе тебе дали два положенных выходных и ты, дорогая, смогла хоть немного отдохнуть, ведь эти праздники были для тебя не самыми веселыми.

Только не волнуйся из-за того, что я тебе скажу. Чувствую я себя лучше не бывает, тем не менее мне будет легче, если я поделюсь тем, о чем думаю. Если со мной что-то случится – тут ведь нельзя зарекаться (взять, к примеру, моего бедного брата Эжена), – сделай то, что ты мне обещала, думай только о наших девочках, мне-то уже больше ничто не понадобится. Знай, что в этом случае я от всей души хотел бы, чтобы ты нашла славного парня, с которым вы все вместе жили бы счастливо. В конце месяца мне исполнится тридцать один, а тебе двадцать девять, скоро восемь лет, как мы женаты. Мне кажется, у меня украли половину жизни.

По случаю Нового года сердечно поцелуй от меня твоих родителей. Ты знаешь, я на них зла не держу, но все-таки им следовало бы кое о чем держать язык за зубами. Я и мои товарищи оказались здесь именно потому, что такие, как они, слепо всему верят.

Должен заканчивать – служба не ждет. Целую тебя и очень люблю. Смотри как следует за нашими доченьками.

Спасибо, что согласилась стать моей женой.

Твой Франк

Письмо от Бенуа Нотр-Дама

Мариэтте Нотр-Дам

Ле Рюиссо, Кабиньяк, Дордонь.

6 января 1917 года

Дорогая женушка!

Я хочу тебя предупредить, что не буду какое-то время писать. Скажи папаше Берне, что я готов с ним все уладить уже в марте, иначе ему же хуже. Он думает, можно продавать удобрения втридорога. Уверен, что он все равно пойдет на попятную.

Ты должна говорить моему Титу, что папа его целует и что ничего плохого с ним не случится, если он будет слушать свою дорогую мамочку. Нет на всем свете никого добрее, чем она. Люблю тебя.

Бенуа

Письмо от Анжа Бассиньяно

Тине Ломбарди

Мадам Конте для передачи Тине Ломбарди

Проезд де Виктим, 5, Марсель

Суббота, 6 января

Моя сладенькая!

Даже не знаю, где ты сейчас. А где я сам, сказать тебе не могу, потому что это военная тайна. Я уже думал, что скоро отдам Богу душу, но теперь стало полегче, надеюсь выбраться отсюда, ведь Дева Мария защищает даже таких раздолбаев, как я. Просто мне не повезло, что тут попишешь?

Помнишь, когда мы еще малышней бегали на ярмарку в Сен-Морон, мы любили смотреться в кривые зеркала, где выглядели толстыми, как бочки? Теперь мне кажется, что моя жизнь так же искривилась. К тому же без тебя я как-то вконец запутался и наворотил глупостей. Начать с этой идиотской ссоры с сыном Жоссо. Но это еще полбеды! Надо было нам с тобой уехать в Америку, как Флоримон Росси, жиголо из «Бар дез Инкье»17, сваливший туда от греха подальше. Там ведь можно неплохо заработать, кругом одни миллионеры. Но прошлого не вернешь – ты всегда мне так говорила, моя сладенькая.

Не знаю, на каких фронтах ты меня сейчас ищешь, верю, что повсюду, и у меня от этого болит душа. Ты никогда не была мне так нужна, как сегодня вечером. Что бы ни случилось, не оставляй меня. Даже когда я сидел, а ты навещала меня в тюрьме, для меня это было как свет в окошке.

Всей душой надеюсь, что, выбравшись отсюда, я смогу вымолить у тебя прощение за все горести, которые тебе причинил. Я буду такой хороший, что тебе придется постоянно щипать себя, чтобы проверить, не сон ли это, а я буду целовать твои синяки.

Чао, мой лучик света, моя зажигалочка, мое пылкое сердечко. Это письмо я продиктовал одному славному малому, потому что сам я не большой грамотей и к тому же повредил руку, но от этого люблю тебя не меньше.

Целую тебя, как в первый раз под платанами на улице Лубон, когда мы были еще совсем детьми. Много воды с тех пор утекло, ведь правда, моя сладенькая?

Твой Ангел из преисподней

Следующее письмо – от Манека. Точно такое же, какое Матильда получила в начале 1917 года, поскольку оба написаны рукой Даниэля Эсперансы, небольшая разница только в цвете бумаги и расположении строчек. В течение нескольких секунд она не может отогнать от себя мысль, что теперь Манек отодвинулся от нее еще дальше.

Письмо от Жана Эчевери

Матильде Донне

Вилла «Поэма», Капбретон, Ланды

6 января 1917 года

Любимая,

Сегодня я не могу писать, за меня это делает приятель, тоже из Ланд. У тебя светится лицо, я вижу. Я счастлив, я возвращаюсь. От радости мне хочется кричать во все горло: «Я возвращаюсь!» Я должен торопиться. Сегодня уже воскресенье, а наша свадьба в понедельник. Мне хочется кричать от радости на этой дороге в дюнах, я слышу, как пес Кики мчится ко мне через лес, ты с ним, ты красивая, вся в белом, я так счастлив, что мы поженимся. Да-да, дорогая Матти, я иду тебе навстречу в лучах солнца, мне хочется смеяться и кричать, сердце полно небесной синевы. Нужно украсить лодку гирляндами, и я отвезу тебя на тот берег озера, ты знаешь куда. Я слышу шум прибоя, слышу твой голос сквозь порывы ветра, ты кричишь мне о своей любви: «Манек! Манек!» В деревянной хижине зажжены свечи, и мы с тобой лежим на рыболовных сетях. Я бегу к тебе изо всех сил, дождись меня. Моя любимая, моя Матти, в понедельник мы поженимся. Наши клятвы вырезаны перочинным ножиком на стволе тополя у озера, все так понятно: да, это мы.

Нежно-пренежно целую тебя, так, как ты любишь, при свете свечей вижу твои чудесные глаза и твои губы, и ты мне улыбаешься.

Манек

На языке басков Жан – это Манек, но пишется «Манекс». Манек сознательно писал без «с», и Матильда тоже. Эсперанса, наверное, не знал, как правильно, он ведь из Сустона. Она у него спросит. Она хочет снова с ним повидаться.

И последняя находка в пакете – письмо капитана Фавурье. Бумага и сам конверт снаружи голубого цвета, а внутри конверт темно-синий. Почерк совсем не похож на учительский, как будто тот преподает лжеисторию: крупный, угловатый, небрежный, местами неразборчивый.

И все же.

Воскресенье, 7-е.

Приятель,

Еще не рассвело. Похоже, я заснул, не успев дорассказать ту забавную историю, за что мне очень неловко.

Помнится, разгоряченный коньяком и ностальгией по филателии, я произнес: «Виктория Анна Пено». Заявлять, что в пятнадцать лет я был безумно влюблен в изображение великой королевы, явно излишне. Я был страшно обижен тем, что не родился ни англичанином, ни австралийцем, ни на худой конец гибралтарцем. В те времена я был очень беден, еще беднее, чем сейчас, и мог позволить себе покупать только самые дешевые марки с портретом королевы Виктории. Однако мне повезло: у меня в коллекции оказалась красивая синяя марка Восточной Африки. Кроме того, я наивно полагал, что «анна», как называлась тогдашняя разменная монета в Индии, – это второе имя моей возлюбленной. Что же касается «пено», то тут целая история – этой маркой я мог лишь мельком полюбоваться в магазинчике филателиста, когда за нее боролись между собой два покупателя. Она уже тогда дорого стоила. А знаете почему? Это была марка номиналом в два пенса (оставляю Вам возможность самому разузнать, в какой стране ее выпустили), но то ли по ошибке, то ли из-за типографского брака буква «с» в слове «пенс» расплющилась и превратилась в «о». Правда, здорово? Теперь Вы меня понимаете? И вообще, что я делаю там, где мы с Вами встретились?

Я немного поспал и отправился обратно в траншею. Если Вас это успокоит, им удалось быстро разделаться с веревками на руках и, как кроты, они принялись рыть себе норы. Видно, по приказу начальства боши дважды наугад кидали в них гранаты. Мы палили в ответ по их передовому окопу из минометов. Вскоре перепалка прекратилась. На наш оклик с ничейной земли отозвались все, кроме крестьянина, но это ни о чем не говорит, разве что об отсутствии у него хороших манер. Я думаю, все они еще живы.

Пишу Вам это письмо, чтобы Вы знали: я сделаю все возможное, чтобы они выжили, даже если мне придется отдать приказ солдатам идти в атаку, чего мне делать очень не хочется. Я, как и Вы, надеюсь, что день пролетит быстро, а к ночи я получу приказ забрать их оттуда.

Прощайте, сержант. Был бы рад встретиться с Вами в другом месте и в другое время.

Этьен Фавурье

Матильда долго сидит неподвижно, опершись локтями о стол и подперев подбородок руками. Комната погружается в полумрак. Матильда думает о прочитанных письмах, потрясшие ее образы теснятся у нее в голове. Она непременно должна перечитать все завтра.

А пока она зажигает лампу, достает из ящика бумагу для рисования и записывает черными чернилами то, что рассказал ей Даниэль Эсперанса. У нее хорошая память, она старается воспроизвести все дословно. В ее ушах все еще звучит голос этого бедолаги, и в воображении одна за другой всплывают картины, привидевшиеся ей тогда, – такие яркие, будто она пережила все это сама. Теперь они отпечатались в ее памяти, словно на кинопленке. Надолго ли, она не знает. Поэтому и спешит записать.

Через некоторое время в дверь стучит Бенедикта. Матильда отвечает, что не хочет есть и вообще чтобы ее оставили в покое. Потом, все записав, она делает несколько глотков минеральной воды прямо из бутылки, снимает платье и самостоятельно, без посторонней помощи ложится в кровать. В комнату залетает ночная бабочка и настырно кружит у ночника.

Матильда гасит свет. Лежа в темноте, она думает о королеве Виктории – ей не дает покоя марка, где «пенс» превратился в «пено». До сегодняшнего вечера она не любила Викторию из-за англо-бурской войны. Капитанов18, впрочем, она тоже не слишком любила.

А потом она плачет.

Матильде девятнадцать лет, семь месяцев и восемь дней. Она родилась с первыми лучами зари нового века – 1 января 1900 года в пять утра. Не составит труда сосчитать, сколько ей лет.

В три года, пять месяцев и десять дней, воспользовавшись материнской невнимательностью – впоследствии та не могла себе простить, что затеяла дурацкую перепалку с соседкой по лестничной площадке из-за того, что ее кот мочился на их дверной коврик, – Матильда вскарабкалась на верхнюю ступеньку стремянки, откуда и свалилась. Позднее она объясняла свой подвиг тем – сама она ничего не помнила, ей так сказали, – что хотела полетать, как во сне.

Обследование в больнице выявило трещину в ключице, которая срослась через несколько дней, и ничего больше – ни ушибов, ни царапин. Рассказывали, что она смеялась в кроватке – ей нравилась возникшая вокруг нее суета.

Однако – плачь не плачь – ходить с тех пор Матильда больше не могла.

Сначала решили, что виной всему психологический шок от пережитого страха или – почему бы и нет? – от разочарования, что летает она хуже воробья. Новые обследования также не нашли медицинских объяснений ее загадочному недугу. Дошло до того, что врачи предположили, будто девочка строит из себя калеку из гордости, боясь, что ее будут ругать. Какой-то худосочный бородатый идиот даже высказал дикую гипотезу, будто бы однажды ночью, бродя по коридору квартиры, Матильда застала родителей, занимавшихся запретным делом.

Папа, о котором шла речь, был ростом метр восемьдесят шесть и весил сто килограммов. В ту пору ему было тридцать пять и он мог нагнать страху на кого угодно. Наверное, несчастный бородач, получив от него по физиономии, и по сию пору еще слоняется где-то между кладбищем Монпарнас и улицей Гетэ, а прохожие, завидев, как он ковыляет по тротуару, подают ему милостыню.

Отец Матильды не удовлетворился тем, что отвесил оплеуху так называемому психологу и обругал на чем свет стоит врачей, которые «кроме аспирина, вообще ничего не знают». На долгие месяцы забросив свой строительный бизнес, он возил Матильду в Цюрих, Лондон, Вену и Стокгольм. Между своими четырьмя и восьмью годами она много путешествовала по миру, но видела новые страны только из окон больниц. В конце концов с бессилием медицины пришлось смириться. Матильде объяснили, хотя она и сама это знала, что сигналы от ее мозга не доходят до ног. Где-то в позвоночнике произошел разрыв – связь нервных клеток нарушена.

Вслед за тем настало время, когда пробовали всё: спиритизм, магию, булавки вуду, вколотые в кукол, купленных в магазине «Бонмарше»19, отвар из четырехлистного клевера, грязевые ванны. Однажды даже призвали гипнотизера. Матильда, которой тогда было десять, вдруг встала на ноги. Мать утверждала, что она сделала один шаг, отец – что полшага, ее брат Поль ничего не утверждал, поскольку вообще обо всем этом не думал. Матильда рухнула на руки отцу, и пришлось вызывать скорую помощь, чтобы ее разбудили.

Уже в те годы она отличалась гордым нравом и самостоятельностью. Помимо мытья в ванной, во всем остальном, даже там, куда король ходит пешком, она отвергала чужую помощь. Разумеется, она не раз попадала в трудные ситуации, зарабатывая болезненные ушибы, но со временем наловчилась выходить из положения исключительно с помощью собственных рук – нашлось бы только за что ухватиться.

Впрочем, все это не так важно, поскольку у Матильды есть увлечения, которые делают ее жизнь полноценной и яркой. Например, она пишет настоящие картины – когда-нибудь она выставит их на всеобщее обозрение, и тогда все на свете узнают, на что она способна. Она рисует цветы, только цветы. Ей нравятся белый цвет, черный, пурпурно-красный, небесно-голубой, светло-бежевый. У нее есть проблемы с желтым, но они были и у Винсента20, который так восхищался Милле. И для нее цветы Милле – символ вечной нежности, непреклонности и жизненной силы, противостоящей тьме грядущего.

Лежа в кровати, где любые мечты сбываются, Матильда часто воображает, что она правнучка Милле. Этот озорник заделал ее легкомысленной прабабке незаконнорожденную дочку. В шестнадцать лет эта высоченная и неуклюжая девица легкого поведения с замысловатым шиньоном на затылке обосновалась в Уайтчепеле21 и, излечившись от туберкулеза, ловко заарканила дедушку Матильды. Ну а те, кто сочтет это выдумкой, пусть пеняют на себя.

Еще одна яркая часть ее жизни – кошки. У Матильды их шесть, а у Бенедикты и Сильвена по одной – итого восемь комочков счастья. Кроме этого – масса маленьких котят обоего пола, которых раздают в хорошие руки. Кошек Матильды зовут Уно, Дуо, Тертия, Белиссима, Воришка и Мэтр Жак. У каждой свой характер, но все одинаково терпят присутствие Матильды и не смотрят на нее искоса. Кот Бенедикты – Камамбер – самый умный, но и самый большой обжора, его пришлось посадить на диету, чтобы он сбросил вес. Кошка Сильвена – Дюрандаль22 – полная дура, не общается даже с Белиссимой, собственной дочерью, а та переживает и ходит за ней по пятам. Матильда не питает иллюзий относительно будущего, но ей хотелось бы, чтобы кошки жили подольше.

На вилле «Поэма» (производное от «Поль и Матильда») еще имеется собака Горошек, бравая пиренейская овчарка, совершенно глухая, – по утрам она гоняется за белками исключительно для того, чтобы их позлить, и начинает лаять тогда, когда люди уже собрались уходить, а остальное время дрыхнет, громко пукая. Каждый раз, когда Бенедикта слышит эти звуки, она приговаривает: «Собака пердит – мне счастье летит».