Долгая помолвка

Он только пуще разозлился: «Ах, значит вам ничего не разъяснили? Тогда знайте и не говорите, что были не в курсе! Ночью мы должны вышвырнуть их со связанными руками за колючую проволоку ограждений “Бинго” и оставить там, чтобы они отдали концы сами или стали мишенью для немцев. Вот какой мне отдали гнусный приказ, сержант! Надо пояснять, что я получил его от начальника военной полиции? Вы когда-нибудь слышали про подобную подлость?»

Он так стукнул кулаком по столу, на котором стоял телефон полевой связи и бутылка вина, оставленная телефонистом, что бутылка опрокинулась и вино потекло сперва по доске, а с нее – на землю. Я смотрел на падавшие винные капли и не знал, что сказать. Я слышал о подобном наказании для приговоренных к смерти солдат, но то было раньше, еще в начале 1915 года в Артуа. Впрочем, про войну болтают столько вздора, что не знаешь, чему и верить.

Капитан внезапно успокоился и присел на край койки. Он объяснил, что его полк понес большие потери в летнем наступлении и уже несколько недель на этом раздолбанном участке как бы действует молчаливый уговор с фрицами: не вести военных действий с обеих сторон. Он сказал: «Мы с ними не братались, просто не замечаем друг друга, бережем себя. Бывают дни без единого выстрела. Артиллерия тоже помалкивает. Наши окопы совсем рядом – в октябре снаряды накрывали и чужих и своих. – Он грустно взглянул на меня и вздохнул. – Послезавтра мы ждем смену. Нам только вас не хватало с вашим дерьмом».

Когда мы вышли из укрытия, он коротко поговорил с каждым из осужденных. Возможно, сам не хотел знать о них лишнего, а может, не хотел, чтобы они долго маячили перед его солдатами. После этого он сказал: «Все еще хуже, чем я ожидал. Один из них – сукин сын провокатор, другой умом тронулся, третий все канючит, чтобы его пощадили. Если эти толстые задницы, рассевшиеся в мягких креслах Генштаба, хотели состряпать показательное дело, то им это здорово удалось. Моих людей от омерзения выворачивает наизнанку, а фрицы так ржут, что животы надорвали от смеха».

Вообще-то, он был неплохой малый, этот капитан, ему очень даже подходила его фамилия Фавурье7, но за острый язык его прозвали Жалом. Он сказал, чтобы я отвел осужденных к нему в блиндаж, где их никто не увидит. Велел развязать им руки и проводить тех, кому приспичило, в отхожее место.

Чуть позже он вызвал лейтенанта, чье подразделение занимало траншею «Бинго», и вполголоса проинструктировал его. Лейтенант Эстранжен, которому на вид было лет двадцать шесть – двадцать семь, пришел в такой же восторг, что и капитан. Особенно его возмутила участь Василька. Он тоже поговорил с ним, после чего долго твердил как заведенный: «Господи, да разве такое возможно?»

Нет, я вам так скажу, барышня: ни один из тех, кого я повстречал в тот день, ничуть не сомневался, что Боженька, если он есть, бросил всех на этом фронтовом участке на произвол судьбы.

До ночи мы просидели в блиндаже у горящей печки, что наглядно свидетельствовало: никто не боялся выдать свое местоположение неприятелю. Да и на той стороне видно над траншеей поднимающийся в небо мирный серый дымок. Мы с Боффоном сидели с осужденными, другие мои солдаты охраняли дверь снаружи. Грош расположился возле огня – сушил одежду. Уголовка дремал. Ну а Василек полчаса, не меньше, рассказывал мне про вас. Его речь сплошь состояла из повторяющихся раз за разом восторгов, мысли его скакали, но в потоке слов, словно белые камешки в воде, проглядывало что-то подлинное. Я представлял себе ваше свежее лицо, светлые глаза и как вы, должно быть, его любите. Он был счастлив, он верил, что снова увидит вас и тогда вы поженитесь. Он вам об этом писал, пусть и не своей рукой. Именно там, при свете свечей и карбидной лампы8, написано это письмо.

Идея насчет того, чтобы осужденные могли послать своим близким прощальное письмо, принадлежит не мне, а лейтенанту Эстранжену. В какой-то момент он появился в блиндаже в сопровождении солдата, несущего котелок с супом. Василек отказался от своей порции, и лейтенант удивился: неужели он не голоден? Василек ответил со спокойной улыбкой: «Мне хочется булки с медом и чашку горячего шоколада».

Лейтенант так и застыл, разинув от удивления рот, а солдат, который был с ним, тоже из призыва Мари-Луиза, не старше вашего жениха, сказал ему: «Не волнуйтесь, господин лейтенант. Не пожалею ни отца ни матери, а раздобуду то, что он просит. Надеюсь, сиротой не останусь».

Парень уже вышел за дверь, когда лейтенант объяснил мне как нечто само собой разумеющееся: «Это Селестен Вша Гроза Всех Армий». После чего спросил, не хотят ли заключенные написать родственникам.

Мы нашли бумагу и карандаши. Вскоре вернулся Селестен Вша с кружкой горячего шоколада и медом. Из пятерых осужденных трое были ранены в правую руку, но я уже говорил, что Тот Тип был левшой, так что писать не могли только Уголовка и Василек. Уголовка сел в углу с Грозой Всех Армий и стал диктовать ему письмо. Я пристроился писать письмо для Василька прямо на коленях. Трое других сели где придется.

Перед уходом лейтенант предупредил, что письма уничтожат, если в них найдут хоть какой-то намек на ту жуткую историю, в которую они влипли. Поэтому все, кроме Того Типа, без конца спрашивали меня, можно ли написать то-то и то-то. Странный это был момент – бестревожный и одновременно ужасно грустный. Мне трудно объяснить вам, но в ту минуту они напоминали мне прилежных школьников, мусолящих свои карандаши, при этом Уголовка что-то еле слышно шептал в углу, а Василек, уплетая свой хлеб с медом, клялся вам в любви. Мне казалось, что я оказался где-то далеко-далеко от войны, там, где все призрачно и откуда мне уже никогда не выбраться.

Кроме орфографических ошибок, я не нашел в их письмах ничего предосудительного. Никто не хотел излишне огорчать своих близких. Я сложил листки вчетверо и сунул в карман мундира, пообещав, что как только вернусь в полк, разложу их по конвертам и разошлю по адресам. Грош сказал мне: «Хочется тебе верить, сержант Эсперанса, но ведь ты не можешь поручиться за своих начальников. Они возьмут и прикажут тебе сжечь наши письма. Если нас вот так таскают уже трое суток – значит, собираются убить по-тихому».

А теперь, барышня, вам осталось выслушать самое тяжелое. Вы меня не прерывали, но в глаза не смотрите. Может, лучше вас пощадить и избавить от дальнейшего рассказа – ограничиться парой слов, чтобы не растягивать страдания, а покончить с этим прямо сейчас?

Матильда продолжает упрямо рассматривать желтые цветочки, пробившиеся сквозь гравий. Не повышая голоса, она просит его застегнуть свою мерзкую ширинку. Потом говорит, что не глухая и уже поняла, что произошло: ночью этих пятерых со связанными руками бросили за ограждение между двумя вражескими траншеями, в то место, которое англичане называют No men land 9, а французы – ничейной землей. Теперь она хочет знать, как именно все произошло. Будет ли она страдать, это ее личное дело. Она не плачет. Пусть он доскажет. Но Эсперанса молчит, и тогда она, не поднимая глаз, делает рукой подбадривающий жест.

– Уже давно стемнело, – продолжает Эсперанса устало. – Слышался рокот канонады, но где-то очень далеко, на севере. Я поговорил с Эскимосом. Он явно не заслуживал подобной участи. Он спросил у меня, что с ними будет. Теперь он почти не сомневался, что их собираются пустить в расход. Я не мог ему ответить. Он и не настаивал. Задумавшись, он сказал: «Если будет так, как я себе представляю, то гнуснее не придумаешь. Особенно для паренька и марсельца. Лучше бы их шлепнули на месте».

Тут вернулся капитан Жало. Он велел отвести осужденных в траншею «Бинго в сумерках» в девять вечера. К тому времени его люди должны были кусачками вырезать проход в колючке с нашей стороны. Мы вывели бедных парней по одному из блиндажа, где было так тесно, что даже нельзя было связать им руки. Мы сделали это снаружи, без лишних слов, при тусклом свете направленных на землю фонарей.

Небо заволокло тучами, так что ночь выдалась темной, но было не холоднее, чем днем. Я порадовался за них, насколько это возможно. И только тут, в лучах блеклого света, в которых люди превращались в колеблющиеся тени и все происходящее выглядело нереальным и потому еще более страшным, капитан сообщил им решение, принятое на самом верху, – что ждет их вместо расстрела. Отреагировали только двое: Грош смачно плюнул, адресуя плевок генералам, а Уголовка принялся звать на помощь, да так громко, что пришлось его заткнуть. Думаю, Василек вообще не понял, чем все это ему грозит, – он весь день оставался невозмутимым, как лунатик, и слова капитана не нарушили его спокойствия. Он только удивился, услышав крики товарища и увидев последовавшую затем потасовку. Что касается Эскимоса и Того Типа, то тут я абсолютно уверен: они восприняли известие точно так же, как, наверное, воспринял бы его я сам, будь я на их месте: им предоставляют отсрочку, пусть и чреватую опасностями, на которую им никогда не пришлось бы рассчитывать, имей они дело с расстрельной командой.

Капитан грубо заявил марсельцу: «Тебе что, рот заткнуть? Ты вообще соображаешь, придурок, что единственный ваш шанс дожить до утра – это хорошенько прикусить язык? – Он схватил его за воротник шинели и притянул к себе. – Только еще раз пикни, и провалиться мне на этом месте, если я не вышибу тебе мозги или то, что там у тебя в башке вместо них!»

Потом отвел меня в блиндаж и сказал, что я выполнил приказ и могу возвращаться со своими служивыми. Я не собирался лезть на рожон, но возразил, что мне приказали доставить осужденных до траншеи «Бинго в сумерках», а не куда попало.

Капитан растолковал мне, что как только мы выпихнем этих пятерых наружу, фрицы могут всполошиться, и тогда ничего нельзя гарантировать. В траншее и без того тесно – моим людям там места нет. Если начнется заваруха и кто-то из них схлопочет пулю, я потом себе в жизни не прощу, что подставил своих ни за что ни про что.

Возразить на это было нечего.

Я сказал ему, что отправлю своих ребят подальше отсюда, но прошу позволить мне хотя бы сопроводить осужденных до конечного пункта.

На том и порешили. Боффон увел моих парней, с тем чтобы дождаться меня у выхода из траншеи. Понятно: они были сыты по горло всем этим дерьмом и рады, что могут убраться восвояси.

Из «Бинго в сумерках» за осужденными явились два капрала и шестеро солдат. Капралам было лет по тридцать. У одного из них, по имени Горд, вокруг глаз были круги грязи, придававшие ему сходство с совой. Второго, Шардоло из Турени, как мне показалось, я уже встречал на фронте. Всего с Селестеном Вшой, капитаном и мной нас снова стало одиннадцать конвоиров, как и раньше.

Мы двинулись сквозь зимнюю ночь, освещая дорогу одним-единственным фонарем. Пока мы шли по траншеям, капитан признался мне, что уже дважды связывался по телефону с майором и высказался в том смысле, что это дикость – так обращаться со своими, и что один из этих пятерых, Василек, вообще не в себе, однако ничего от майора так и не добился. Мы то и дело поскальзывались на покрытых грязью настилах и чуть не падали. Было слышно, как впереди чавкают сапоги Эскимоса.

Я сказал капитану: «Если фрицы увидят, что на нем сапоги, снятые с немца, ему не поздоровится». Он ответил: «А как вы думаете, почему после суда эти суки не дали ему переобуться? – И добавил: – Найдем кого-нибудь с его размером и поменяем. По крайней мере, будет что написать в рапорте за эту ночь – мол, никаких происшествий не замечено, кроме кражи одной пары обуви».

«Бинго в сумерках», как и Площадь Оперы, откуда мы пришли, была так называемой перевернутой траншеей: мы отбили ее у немцев осенью и быстренько возвели брустверы со стороны неприятеля. Любой пехотинец подтвердит, что фрицы строят свои траншеи лучше, чем мы. Эта состояла из зигзагообразных ходов с протянутыми в них трассировочными шнурами и надежными блиндажами, к сожалению, направленными в нашу сторону. Не знаю, сколько там обитало человек – возможно, сотня, а может, и две. Я заметил, что в двух укрытиях стояли пулеметы, зачехленные брезентом. За заснеженными отвалами воронок от бомб в бледных отблесках угадывались передовые позиции противника. Они были так близко, что до нас доносились отрывистые голоса и мирные звуки губной гармошки. Я спросил, далеко ли до них. Кажется, мне ответил лейтенант Эстранжен: «Метров сто двадцать до ближних окопов, сто пятьдесят до дальних».

Раньше я не видал «Бинго в сумерках», но мог хорошо себе представить. Мне доводилось бывать в траншеях, расположенных еще ближе к неприятелю, метрах в сорока, не больше – это сущий ад. Сто двадцать – далековато для ручных гранат, но слишком близко для артиллерии. Газ тоже никого не щадит, тут все зависит от ветра. Боши10, как и мы, старались не раскрывать расположение своих пулеметных гнезд, они обнаруживались, когда завязывался бой. Кажется, я догадался, почему осужденных привели именно на этот участок: расшевелить тех, кто тут находится. Непреднамеренно установившееся перемирие раздражало начальство. Я высказал свою догадку капитану. Тот ответил: «Для сержанта вы слишком много рассуждаете. Нам навязали это дерьмо только потому, что все остальные отказались мараться. Их таскали по всему фронту, пока не нашелся такой идиот, как наш комбат».

Время шло к десяти. Мы вглядывались из наблюдательного пункта в темноту, пытаясь рассмотреть ничейную землю. К нам подошел лейтенант Эстранжен и сказал капитану: «Все готово».

Капитан буркнул из меховой дохи: «Гребаная жизнь!»

Он встал, чтобы пройти к осужденным. Те сидели в ряд на стрелковой ступени. Над их головами в колючей проволоке была проделана брешь, наготове стояла лестница. Я заметил, что Эскимос уже обут в башмаки с крагами.

Первым должен быть идти Грош. Двое солдат прыгнули на насыпь, укрепленную мешками с землей, а двое других подтолкнули бывшего капрала к лестнице. Прежде чем исчезнуть в темноте, он повернулся к капитану и поблагодарил за суп. А мне сказал: «Ты не должен был при этом присутствовать, сержант Эсперанса. Теперь наживешь неприятностей. Не ровен час кому-то сболтнешь об этом».

Следующим был Эскимос. Прежде чем подняться по лестнице – его подталкивали те, кто стоял внизу, а те, кто сверху, держали за плечи, – он сказал капитану: «Пусть со мной пойдет Василек, я постараюсь защитить его как смогу». Они вместе ушли через колючку, и больше мы их не видели. Только скрипел снег – так что я отчего-то подумал про полевых мышей, ищущих свои норы. К счастью, перед траншеей «Бинго в сумерках» было много ям и воронок. Я надеялся, что руки им связали не слишком туго и они быстро освободят друг друга от веревок.

У меня текут слезы, мадемуазель, но это от усталости и болезни. Не обращайте внимания, это все вздор и пустяки.

Вы, наверное, хотели бы знать, как вел себя ваш жених, когда его затащили наверх и вытолкали в дыру, прорезанную в колючке, но этого я не знаю. Мне кажется – повторяю, мне только кажется, – что перед тем как на верхней ступеньке лестницы его подхватили под руки, он вздрогнул и стал озираться вокруг, словно пытаясь понять, где находится и что здесь делает. Это продолжалось секунду или две. А что потом, не знаю. Единственно скажу вам, что он направился в этот мрак решительно, слегка пригнувшись, как ему советовали, и послушно ступая за Эскимосом.

Уголовка снова проявил себя не лучшим образом. Ребятам пришлось его усмирять. Он отбивался, собрался было заорать, капитан даже выхватил револьвер. И тут едва ли не впервые за все время я услышал голос Того Типа. Он резко бросил: «Погодите. Дайте мне». После чего через сплетение ног и рук тех, кто пытался удержать марсельца, шарахнул того башмаком по голове и вырубил. Марселец только слабо постанывал, пока его обмякшее тело пропихивали в дыру в колючей проволоке.

Капитан спросил Того Типа: «Как тебя-то угораздило здесь оказаться?» Но ответа не получил. Капитан снова спросил: «Ты из них самый сильный и самый спокойный. Ответь мне, почему ты стрелял в себя?» Тот Тип посмотрел на него в полумраке – во взгляде его не чувствовалось ни презрения, ни вызова, – после чего произнес: «Так было нужно».

Ему тоже помогли взобраться на насыпь. Подтолкнули к дыре в колючке, и он растворился в ночи. Перед тем как спуститься в траншею, двое солдат закинули через бруствер спираль Бруно11, чтобы заделать брешь. Это такие мотки колючки, которые сами распускаются. Мы чуток перевели дух. Из траншеи напротив не доносилось ни звука – фрицы насторожились, заподозрив неладное.

Тишина висела не дольше минуты. Внезапно в небо над «Бинго» взвились осветительные ракеты, и в траншее напротив началась суматоха, которой мы так боялись. Слышен был топот и даже клацанье ружейных затворов. Was ist das?12 разбуженных фрицев звучали так ясно, словно раздавались прямо у нас над ухом. Я успел разглядеть, как марселец отчаянно ползет по снегу следом за Грошом в поисках воронки. Ни Василька, ни Эскимоса, ни Того Типа видно не было. Потом вспыхнули новые ракеты, и пулеметная очередь прочесала ничейную землю. Так могла бы выглядеть поверхность Луны, от которой веяло такой же безнадежностью. В этой белесой пустыне виднелись лишь стволы трех расщепленных деревьев да кучка кирпичей, непонятно как здесь оказавшаяся.

Когда стих пулемет и снова наступила тьма, стоявший рядом со мной лейтенант Эстранжен сказал: «Мать вашу, как такое вообще возможно?» Капитан велел ему заткнуться. Мы прислушались – у фрицев все было тихо, на ничейной земле тоже.

Казалось, темнота сгустилась еще больше. Люди в нашей траншее молчали. В траншее напротив – ни звука. Фрицы прислушивались, как и мы. Лейтенант снова сказал: «Вашу мать!» Капитан снова велел ему заткнуться.

Прошло еще добрых четверть часа – ничего. Я решил, что пора мне идти к своим пехотинцам. Попросил лейтенанта расписаться в моем списке осужденных, так как перед этим меня просил командир драгунов, но тут вмешался капитан и сказал, что офицеры ни в коем разе не должны подписывать документы, относящиеся к этому делу. А если мне так угодно, то я могу попросить автографы у капралов из конвоя – пусть те, если согласятся, и подписывают. Он-то понимает, для чего мне это надо, но на его взгляд, этой бумажкой только подтереться. Увидев выражение моего лица, он потрепал меня по плечу и сказал: «Бросьте, я шучу. Вы славный малый, сержант. Я провожу вас только до Площади Оперы, потому что давно не спал, а к утру нужно быть в форме. Надеюсь, перед уходом вы не откажетесь от рюмки отменного коньячку».

Горд и Шардоло подписали мне список, и мы пошли. Капитан отвел меня в свой блиндаж. Когда он снял доху и шерстяной подшлемник, то оказался гораздо моложе, чем я думал, – года тридцать два, не больше, однако лицо было изможденным и под усталыми глазами лежали тени. Сидя за столом друг напротив друга, мы выпили две или три рюмки. Он рассказал, что до войны был учителем истории, но это ему нравилось не больше, чем быть офицером, что он хотел бы поездить по свету, увидеть острова, залитые солнцем, что так и не женился, потому что она оказалась стервой, но это не мешало его чувствам, ну и все в таком роде. В какой-то момент пришел телефонист, доложил, что звонит майор – хочет узнать, как все прошло. Капитан ответил: «Скажи этому господину, что ты меня не нашел, пусть подергается всю ночь».

Потом он принялся рассказывать про свое детство – кажется, в Медоне – и про марки. Я тоже жутко устал и слушал вполуха. В этом блиндаже у меня снова возникло ощущение, будто я оказался вне времени, живу чьей-то чужой жизнью. Я постарался взять себя в руки. А капитан, сидя напротив меня с повлажневшими глазами, говорил, что ему стыдно за то, что он предал того мальчишку, каким был когда-то. Больше всего он горевал о тех минутах, когда пересматривал свой альбомом с марками, зачарованный изображением юной королевы Виктории на марках из Барбадоса, Новой Зеландии или Ямайки. Он прикрыл глаза и на мгновенье замолчал. Потом прошептал: «Виктория Анна Пено13». Именно так. А после положил голову на стол и заснул.

Я пошел по окопной грязи в кромешной тьме, плутал, спрашивал дорогу у солдат, стоявших в наряде. Нашел Боффона и остальных в условленном месте. Разбудили тех, кто прикорнул. Все, само собой, хотели знать, что произошло после их ухода. Я ответил, что нам лучше забыть этот день и больше о нем не вспоминать.

Потом мы долго шли – через Клери и Флокур, до Беллуа-ан-Сантер. Выпитый коньяк выветрился. Мне было холодно. Я думал о тех пятерых, что остались лежать на снегу. В последнюю минуту нашли какие-то тряпки или обрывки мешковины, чтобы они смогли прикрыть уши, а тому из них – уже не помню, кому именно, – у кого не было перчатки на здоровую руку, Селестен Вша Гроза Всех Армий отдал свою.

К пяти утра мы добрались до своих. Я прилег поспать, а в девять отправился к майору с докладом. Вместе с ординарцем он упаковывал в ящики папки с бумагами. «Сделали то, что я велел? – спросил он. – Отлично. Увидимся позже». Поскольку я настойчиво пытался вручить ему бумагу, подписанную Гордом и Шардоло, он, в свою очередь, посоветовал мне, как лучше стоит ею распорядиться, хотя раньше я не слышал от него ни единого грубого слова. Он пояснил, что через два дня британцы заменят нас на этом участке фронта, а мы займем позиции южнее. После чего повторил: «Увидимся позже».

Наша рота тоже собирала пожитки. Никто не знал толком, куда нас перебрасывают, но на полевой кухне ходили слухи, что то ли на Уазе, то ли на Эне готовится нечто небывалое и по такому случаю в бойню отправят даже дряхлых дедов.

В семь вечера, не успел я еще толком закончить ужин, меня вызвали к майору. В своем опустевшем кабинете, освещенном одинокой лампой, он сказал мне: «Я не мог говорить с вами утром в присутствии третьего лица, поэтому был краток». Он указал мне на стул. Предложил сигарету – я взял, он поднес спичку. Потом сказал мне то, что я сам говорил своим солдатам: «Забудьте про это дело, Эсперанса. Забудьте все, даже само название “Бинго в сумерках”».

Взяв со стола лист бумаги, он сообщил, что меня с повышением в звании – теперь я старший сержант – переводят в другой полк, расположенный в Вогезах, и что если я буду служить так же примерно, то уже к весне смогу рассчитывать на очередное повышение.

Майор встал и, понуро ссутулившись, подошел к окну. Он был коренастый и совсем седой. Сказал, что его тоже переводят, но без повышения, это же касается капитана и десяти солдат, сопровождавших меня. А Боффона направляют в тыл на стройку, туда, где вскоре его укокошит стрела подъемного крана. Словом, нас ловко раскидали кого куда. Правда, несколько месяцев спустя я встретил капитана в Вогезах.

Я не уходил, не зная, как подступиться к тому, что не давало мне покоя, но майор меня понял. Он сказал: «Там уже несколько часов кипит заваруха. Есть сведения, что убит один лейтенант и как минимум десяток солдат. Говорят, там черт-те что творится: на ничейной полосе слепили снежную бабу, какой-то безумный миротворец распевает “Время вишен”, а кто-то гранатой сбил аэроплан. Поди разбери, что там происходит на самом деле! Черт-те что, одним словом».

Я вышел из дома священника, где квартировал майор, с каким-то мерзким привкусом во рту. Даже сплюнул в запале, не сразу заметив, что стою возле кладбища. Осенью тут под неуклюжими крестами, которые сколачивали в соседней роте, похоронили многих наших солдат. Я подумал: «Да ладно, они на тебя не в обиде, ты ведь плюнул не на них, а на войну».

Монахиня в сером одеянии – та, что прислала Матильде письмо – выходит к ним в сад. Она недовольно говорит Даниэлю Эсперансе:

– Немедленно наденьте халат! Мне иногда кажется, что вы просто не хотите выздороветь.

Она помогает ему натянуть некогда голубой халат, вылинявший от стирок до того же цвета, что и ее монашеское платье. В правом кармане Эсперанса нащупывает пакет и протягивает его Матильде со словами:

– Посмотрите эти вещи не при мне, а дома, иначе я не выдержу.

По его щекам снова текут слезы. Сестра Мария, монахиня ордена Страстей Христовых, восклицает:

– Ну перестаньте! Почему вы опять плачете?

Тот отвечает, не глядя ни на нее, ни на Матильду:

– В тот день я совершил страшный грех. Я верую в Бога, когда мне это удобно, но я знаю, что это грех. Я не должен был выполнять тот приказ.

Сестра Мария пожимает плечами:

– Я очень сожалею, но разве вы могли поступить иначе? Когда вы рассказали свою историю, то единственный грех, который я в ней усмотрела, – это лицемерие высшего начальства.

Эсперанса сидит с Матильдой больше часа. Сестра Мария считает, что уже довольно. Но он не согласен:

– Я еще не закончил. Оставьте нас вдвоем.

Монахиня ворчит, что вечером ему сделается худо и он опять не даст никому спать. В конце концов вздыхает:

– Ну хорошо, только не больше десяти минут. Ровно через десять минут я вернусь вместе с господином, который сопровождает мадемуазель. Он тоже волнуется.

Она уходит, кокетливо приподнимая юбку до середины щиколоток, чтобы подол не касался гравия.