Долгая помолвка

Кроме того, во время войны часть ее жизни занимали дети из соседнего городка Сорта – им было от шести до десяти, они остались без учителя. Сначала их было двенадцать, потом пятнадцать – они приходили на виллу, где Матильда переоборудовала одну из комнат под классное помещение и преподавала им чистописание, арифметику, историю, географию и рисование. В июле 1918-го – уже больше года минуло, как она потеряла своего жениха, – Матильда поставила с детьми спектакль по отрывку из пьесы Мольера, и они сыграли его перед мамами, мэром и местным кюре. Малышка Сандрина в роли кумушки, которой в присутствии соседа, мсье Робера, муж начинает давать тумаки, никак не могла произнести: «А мне нравится, когда меня бьют». Вместо этого она говорила: «А что, если мне нравится, когда меня шлепают по попе? Тебя это вообще не касается». После чего отвесила пощечину Эктору, одному из сыновей мадам Массетт, который исполнял роль мсье Робера. Но тут же спохватилась, прикрыла рот рукой: «Ой, не так! Не хочу, чтобы ты вмешивался в мои дела!» И – бац! – еще одна пощечина. «Ой, опять не так! А если мне нравится, когда супруг меня колошматит?» И новая пощечина. Маленький Массетт расплакался, а потом залепил ей ответную оплеуху. Тут в дело вступили мамаши, и спектакль закончился общей потасовкой на манер «Эрнани»23.

С тех пор как Матильда «заболела», а точнее, уже больше пятнадцати лет, ее ежедневно мучают массажем и физическими упражнениями. Отец, мать или Сильвен разминают ей ноги. Долгое время в девять ноль-ноль три раза в неделю к ней приезжал на своем велосипеде костоправ из Сеньосса мсье Планшо – он заставлял ее делать упражнения лежа на спине или на животе, массировал ей плечи, затылок и позвоночник. Но он ушел на пенсию. После перемирия его сменил не столь пунктуальный, зато куда более мускулистый пляжный спасатель и тренер по плаванию из Капбретона Жорж Корню – обладатель шикарных усов, участник соревнований пловцов в Аквитании, а на войне служивший инструктором во флоте. Не слишком разговорчивый. Вначале Матильда чувствовала себя неловко, когда он мял ее тело и особенно бедра, но потом привыкла, как привыкла и ко всему остальному. Во всяком случае, это было приятнее, чем то, что приходилось терпеть в больнице. Она закрывает глаза, доверяя свое тело его сильным рукам. Она воображает, что Жорж Корню любуется ее формами и изнемогает от желания. Как-то он сказал ей: «Вы на редкость фигуристая барышня. Уж поверьте, я в этом разбираюсь». После таких слов Матильда не знала, как ей теперь следует к нему обращаться: «Мой милый Жорж», «Дорогой Жорж» или просто «Жожо».

Матильда отнюдь не уродина. По крайней мере, ей так кажется. У нее большие, как у матери, глаза, которые становятся серыми или зелеными в зависимости от погоды, короткий прямой нос и длинные светло-каштановые волосы. Ростом она пошла в отца: когда ее распрямляют на массажном столе, в ней сто семьдесят восемь сантиметров. Вероятно, это из-за того, что бóльшую часть времени она проводит в лежачем положении. У нее очень красивые груди, и она ими гордится – круглые, тяжелые, шелковистые на ощупь. Когда она трогает соски, у нее возникает желание, чтобы ее любили. И тогда она любит себя сама.

Матильда, как и придуманная ею прабабушка, – особа фривольная. Прежде чем заснуть, она представляет себе будоражащие воображение сцены, одна неправдоподобнее другой, выстроенные по одному сюжету: она становится жертвой неизвестного – лица его она никак не может рассмотреть, – который, застав ее в ночной рубашке, не может совладать с охватившей его страстью. Он ласкает ее, угрожает, раздевает, и, наконец, она уступает перед неизбежным. Ведь зов плоти так силен… Матильде не нужно далеко заходить в своих фантазиях, чтобы испытать наслаждение – такое острое и пронизывающее, что иногда ей кажется, оно отзывается даже в ее неподвижных ногах. Она гордится тем, что нашла способ достичь такой остроты ощущений, которые – пусть всего на несколько мгновений – уравнивают ее с остальными.

Еще ни разу после известия о том, что ее жених пропал без вести, Матильде не удалось представить его в момент удовлетворения своего желания. Случались периоды, когда ей делалось стыдно, и она клялась, что больше не допустит к своему телу никаких незнакомцев. Ведь раньше, еще до того, как они с Манеком стали заниматься любовью, и все те месяцы, когда он был на фронте, для получения удовольствия ей требовалось представить именно его. Да, точно так и было.

А еще Матильде снятся сны – и хорошие, и страшные, – над которыми она не властна. Некоторые ей удается запомнить после пробуждения. Иногда во сне она бежит из последних сил по улицам Парижа или где-то за городом, в Осгорском лесу. Или же выходит из поезда на незнакомом вокзале, возможно, чтобы встретиться с Манеком, но поезд вдруг уезжает, увозя ее багаж, и никто не знает, в каком направлении. Целое приключение. Или вот еще: она летает по большой гостиной на улице Лафонтена в Отее – там, где сейчас живут ее родители. Кружит под потолком между хрустальными люстрами, снижается, взмывает вверх, да так энергично, что просыпается вся в поту.

Ну ладно, достаточно. Матильда себя представила во всей красе. Она могла бы продолжать это часами, причем наверняка не менее занимательно, но она здесь вовсе не для того, чтобы рассказывать о своей жизни.

Аристиду Помье двадцать семь лет, он кудряв и очень близорук. Живет в Сен-Венсан-де-Тирос. В 1916 году он кашеварил на полевой кухне того самого полка, где служил Манек. После осенних боев, получив увольнительную, он навестил Матильду, передал привет от ее жениха и вручил фотографию, на которой тот расплывается в улыбке, а вдобавок передал ей серьги, которые Манек выменял у англичан, правда, не сказал, на что. Послушать этого Аристида – так все идет замечательно на этой замечательной войне. Правда, потом, когда она приперла его к стене неожиданными вопросами, щеки у него вспыхнули, очки запотели, и он запел другую песню. Он рассказал ей про тот летний день, когда Манек, залитый кровью товарища, сорвал с себя одежду и его, голого, привели с передовой, рассказал про военный трибунал, куда он угодил из-за специально заработанной желтухи, рассказал про относительную снисходительность судей и, наконец, про то, как Манек, непонятно почему, дрожал с головы до ног.

Через несколько месяцев, в апреле 1917 года, когда семья Эчевери уже получила извещение о смерти сына, Аристид Помье приехал на побывку, чтобы жениться на дочери своего начальника – лесозаготовителя из Сеньоса. Матильде удалось лишь коротко поговорить с ним, когда он выходил из церкви. Он здорово переживал из-за Манека – такого славного парня… Сам он пороха не нюхал, огонь видел только у себя в плите и толком не знает, что там произошло.

Потом он молча стоял под дождем, что, как известно, хорошая примета – значит, брак будет счастливым, – в своей выцветшей и уже ставшей ему тесной солдатской форме, с которой он, похоже, не решится расстаться даже в первую брачную ночь, а Матильда, разумеется, обзывала его безмозглым придурком. Опустив голову, с которой стекали капли дождя, и уставившись в какую-то точку возле своих башмаков, он стоял не двигаясь и терпеливо сносил брань этой незваной гостьи, пока Сильвен не увез эту истеричку домой, подальше ото всех.

В этом году Аристид Помье демобилизовался, вернулся к своему ремеслу вздымщика24, но, породнившись с хозяином, перестал с ним ладить. Они даже подрались. Тесть боднул Аристида, разбил ему очки и поранил себе лоб. Бенедикта, служившая Матильде главным источником местных новостей, уверяет, что Аристид вместе с женой на сносях и двумя ребятишками, которых они уже успели завести, теперь хочет вернуться в свои родные места. Она завершает свой рассказа словами, которые, по слухам, произносят наши доблестные солдаты во время артобстрелов: «Добром это не кончится».

Иной раз, когда ее возят в порт или на берег озера, Матильда сталкивается с Аристидом Помье, но он только кивает ей, отворачивается и сильнее налегает на педали велосипеда. Теперь, после признаний Эсперансы, она больше не испытывает к Аристиду ненависти. Она понимает, что в день свадьбы и в течение всех этих месяцев он держал язык за зубами ради Манека – чтобы местные сохранили о нем добрые воспоминания. Ей надо встретиться с ним. Она скажет ему, что все знает. Попросит у него прощения, как воспитанная девушка, коей она и является, когда не обзывает людей безмозглыми придурками. Он перестанет ее бояться и расскажет все, что знает.

Продолжая массировать ее тело своими ручищами, Жорж Корню говорит:

– Аристид? Сегодня его нет дома, он в лесу. Но завтра водные состязания, и вы найдете его на канале – мы с ним в одной команде.

Назавтра, в воскресенье, Сильвен везет Матильду на берег Будиго25, раскладывает ее тачку и ставит рядом зонт от солнца. Тут много ярких флажков и страшно шумно. Многие приехали издалека, люди устраиваются где только можно, некоторые облюбовали деревянный мостик над каналом, но жандармы сгоняют их оттуда. Взрослые перекрикиваются, дети носятся друг за другом, младенцы потеют в своих колясках под палящим солнцем.

Состязания – это битва лодок. После того как Аристид Помье в белых трусах и майке усилиями соперников не раз оказывается в воде, Сильвен приводит его к Матильде – насквозь промокшего, за исключением очков. Он слегка смущен тем, что его многократно сталкивали за борт, чтобы вывести из игры, однако находит слова в оправдание:

– Проиграть в такую дикую жару – одно удовольствие.

Матильда просит отвезти ее куда-нибудь, где поспокойнее, и они выбирают местечко под соснами. Аристид садится на корточки и начинает рассказ.

– В последний раз я видел Манека где-то в середине ноября 1916 года, – говорит этот спортсмен, обсыхая в тенечке. – Дело было в Клери во время битвы при Сомме. Тогда меня уже перевели на соседний участок фронта, но на полевых кухнях дурные новости разносятся быстрее, чем хорошие, поэтому я не удивился, увидев его под конвоем, – я уже знал, что он добровольно подставился снайперу.

Его заперли в уцелевшем амбаре. До прихода жандармов его охраняли трое солдат. В два часа дня я сказал сержанту: «Это мой земляк, я работал по соседству и знал его еще мальчишкой. Пустите меня к нему». Сержант согласился, и я сменил одного из караульных.

Это был обычный амбар, какие строят на севере, – из добротного кирпича, с толстенными балками сверху. Огромный. Манек казался в нем совсем крошечным. Он сидел прислонившись к стене, в луче света, проникавшем через пробоину в крыше, и прижимал к животу раненую руку. Кое-как наложенная грязная повязка была густо пропитана кровью. Я спросил у охранников: «Почему его держат здесь в таком состоянии?» Они ничего об этом не знали.

Конечно, я как мог постарался успокоить Манека. Сказал, что не так все страшно, что его отправят в госпиталь, хорошенько подлатают, и все в таком духе. Военно-полевые суды уже отменили, так что серьезного наказания ждать не стоит – ему дадут адвоката и примут в расчет его возраст. Наконец он улыбнулся и сказал: «И правда, Помье… А я и не думал, что ты умеешь так складно говорить! Ты сам мог бы стать мне хорошим адвокатом!»

Кого в итоге ему назначили адвокатом? Не знаю. Позже один артиллерист, вернувшийся из деревни Сюзан, рассказывал мне, что защищать «самострелов» на заседании трибунала должен был какой-то капитан артиллерии, поднаторевший в юридических делах, но имени его не назвал.

Мы долго говорили с Манеком – о Капбретоне, о вас, о траншее, о том, что он это сделал из-за подонка-сержанта, который постоянно к нему придирался… О чем еще? Обо всем, что взбредет в голову.

Подонок-сержант? Да, я его знал. Он был из Авейрона, звали его Гарен – так еще называется порода диких кроликов. Возомнил, будто он пуп земли, и ничто, кроме новых нашивок на погонах, его не волновало. Законченный мерзавец, но на эту бойню пошел добровольцем. Если не сдох, то уж наверняка вернулся с двумя звездочками.

За Манеком в конце концов пришли пехотинцы и отвели в полевой госпиталь, где ему сделали операцию. Позже я узнал, что ему ампутировали кисть. Руку, конечно, жаль, но куда хуже приговор, который ему вынесли. Его тогда зачитывали во всех частях. По правде сказать, мадемуазель Матильда, я не верил, да и никто не верил, что этот приговор приведут в исполнение, – мы не сомневались, что папаша Пуанкаре его помилует.

Ума не приложу, что там произошло. На суде их было двадцать восемь человек – тех, кто собственноручно нанес себе увечье, и тех, кто подставился под пулю снайпера, чтобы вернуться в тыл. Пятнадцать из них приговорили к смерти – наверное, боялись, что иначе другие последуют их примеру. Бедняга Манек попал под раздачу.

Хотя кто знает, где найдешь, где потеряешь. Четыре месяца спустя три четверти моего батальона полегло в Краоне. К счастью, меня уже там не было, даже при кухне. По зрению меня перевели в другую часть, где я до конца войны сколачивал гробы.

Не держите на меня зла, мадемуазель Матильда. Я ничего вам тогда не сказал, да и никому ничего не сказал, даже своей жене – потому что не мог. Когда Манек уходил с пехотинцами, клянусь вам, я на прощанье его расцеловал, а на душе у меня было муторно. Он шепнул мне на ухо: «Главное, нашим ничего не говори». Но даже если бы он и не попросил, какая разница? Зачем мне причинять лишнюю боль его несчастной матери, отцу, вам? Ведь люди по большей части глупы, даже наши, местные… Они понятия не имеют, что такое война. Стали бы потом говорить всякие гадости про Манека. А он этого не заслужил. Ведь он погиб на войне, как и многие другие. Разве я не прав?

Когда Матильда снова приехала в больницу под Даксом, Даниэль Эсперанса лежал в палате с розовыми стенами в серой, как его лицо, ночной рубахе. Это было во вторник, через четыре дня после их разговора в саду. Сестра Мария, монахиня ордена Страстей Христовых, была недовольна тем, что Матильда зачастила к нему. Он устал. Сильно кашляет. Матильда обещала, что пробудет недолго.

В прошлый раз перед уходом она спросила, не нужно ли ему принести чего-нибудь. На что он грустно ответил: «Спасибо, я больше не курю». Она привезла ему шоколад.

– Вы так любезны, – сказал он. – Но мне нельзя есть шоколад – могу остаться без зубов.

Правда, добавил, что коробка очень красивая. Пусть конфетами угостят других больных, а коробку вернут ему. Прежде чем уйти из палаты, сестра Мария высыпает конфеты в карман своего медицинского передника и берет одну на пробу.

– Вкусные, – говорит она. – Даже очень. Я возьму себе немного.

Матильда подготовила список вопросов. Даниэль Эсперанса с тревогой наблюдает, как она достает и разворачивает лист рисовальной бумаги. У него под спину подложены две подушки. Коробка из-под конфет, на которой нарисована осенняя роща, стоит на прикроватной тумбочке, закрывая циферблат будильника, так что его выдает только тиканье.

Первый вопрос: почему он так долго ждал, прежде чем открыть Матильде правду?

Весной этого года, когда он еще с трудом передвигался, но считал, что уже излечился от проклятой испанки, он приехал на двуколке в Капбретон навестить родителей Манека. Но пока колесил по улицам в поисках их дома, его охватили сомнения. Зачем он сюда приехал? Чем сможет их утешить? Тогда он направился к вилле «Поэма» и остановился перед белыми воротами. Матильда сидела в глубине сада в своем кресле в окружении многочисленных кошек и рисовала. Она показалась ему такой юной! Он развернулся и уехал.

Потом он вконец расхворался. Об этом фронтовом случае он рассказывал сестре Марии – она из Лабена, что близ Капбретона. И хотя Матильда вроде бы не припоминает её, но она не раз пересекалась с сестрой Марией, когда еще девочкой принимала горячие ванны в санатории. Монахиня от кого-то услышала, что Матильда, как и многие другие «белые вдовы»26, пытается оформить брак со своим не вернувшимся с фронта женихом. Она и уговорила Эсперансу помочь ей. Никто, кроме него, не сможет подтвердить подлинность последнего письма Манека и его твердое намерение жениться на Матильде.

Матильда благодарит. Она не уточняет, что получала десятки писем, написанных рукой самого Манека, где он говорит о том же самом. Для осуществления ее плана, увы, есть множество других, более серьезных преград. Главная – его возраст. На деле выходило, что Манек был достаточно взрослым, чтобы воевать и быть убитым, но не имел права жениться, не получив на то согласия родителей. Матильда откровенно обо всем им рассказала, и с тех пор Эчевери, которые раньше хорошо к ней относились, больше не желают ее видеть. Отец, продавший свой рыбачий баркас, но еще владевший устричным садком на озере Осегор, открыто считает ее интриганкой. А мать, у которой после потери единственного сына совсем сдали нервы, стала кататься по полу с воплями, что во второй раз его у нее не отнимут.

Родителям Матильды тоже нельзя отказать в избытке здравого смысла. Отец сказал, только через его труп, а мать разбила вазу. А когда они увидели справку, выданную Матильде врачом-гинекологом с улицы Помп, к которому Матильду специально возили, подтверждавшую факт непоправимой утраты, они часа три провели в объятиях друг друга под обломками утраченных иллюзий. Отец монотонно проклинал мерзавца, воспользовавшегося неопытностью ребенка-инвалида для утоления своей звериной похоти. А мать восклицала: «Не верю! Не желаю верить! Матти сама не понимает, что говорит!»

Что касается ее брата Поля, уже женатого и родившего двух безмозглых сынков, способных лишь мучить кошек, – то он, как обычно, был выше подобных мелочей.

С тех пор Матильда ни с кем не желает обсуждать свое решение. И уж тем более с Даниэлем Эсперансой. Первого января 1921 года, через год и четыре месяца, она станет совершеннолетней. Тогда посмотрим, кто первым пойдет на попятную.

Когда она просматривала свои заметки, сделанные после первой встречи с бывшим сержантом, она обратила внимание, что тот не назвал имени ни одного офицеров, оставшихся в живых после истории в «Бинго в сумерках». Как, например, звали майора, отдавшего ему приказ в Беллуа-ан-Сантер?