Со мной (не)безопасно. Книга 2

***

Дэниэль останавливает машину у центральных ворот кладбища.

Я смотрю на кованый узор, и сердце сжимается. Здесь его мама. Анна Брукс умерла в Англии, но после переезда в Велангор Дэниэль оформил в память о ней часовню.

— Идём, — говорит он, выходя из машины. — Ты сейчас всё увидишь собственными глазами. Потом задашь все вопросы.

Он берёт меня за руку, и я чувствую, как его пальцы переплетаются с моими. Крепко. Надёжно. Но даже это не успокаивает разбушевавшееся сердце.

Мы проходим мимо оформленных могил, и я узнаю дорогу. Мы останавливаемся около той, к которой приходили вместе неоднократно. Часовня Анны. Я не вижу изменений — как всегда, огромный букет свежих роз высотой в метр стоит у входа. Лучезарная, добрая улыбка озаряет лицо Анны Брукс. Даже на изображении в её глазах видна любовь к жизни. Именно такой она была до болезни, которая беспощадно её погубила.

Я поворачиваюсь к Дэниэлю, чтобы что-то сказать, и замечаю, что его взгляд направлен в другую сторону. Он смотрит левее, и лицо его напряжено.

Я перевожу взгляд туда же.

И всё внутри обрывается.

Рушится в один миг. Как карточный домик, который кто-то безжалостно сдул. Тот мир в душе, который я ощущала, проснувшись утром, превращается в ничто. В пустоту. В вакуум.

Часовня. По размеру такая же, как у Анны. Она украшена живыми розами, присмотревшись я замечаю детские игрушки: плюшевого медведя и машинку. Надпись на табличке выгравирована аккуратными буквами, каждая из которых врезается в мою память раскалённым железом.

Итан Джонс.

Увиденное парализует меня. Я не могу пошевелиться. Не могу вздохнуть. Воздух застревает где-то в горле.

Дэниэль крепче сжимает мою руку. Но я не чувствую его прикосновения. Я не отрываю взгляд от лица брата.

Это единственная фотография, которая у меня осталась с момента, как нас забрала опека. Она лежит в книге про Германию в моей комнате. Думаю, Матильда или отец помогли ему сделать копию без моего ведома. На оригинальном снимке — родители, Итан и я.

Я помню этот день до мелочей. Одно из немногих светлых воспоминаний из прошлого.

— Джессика, улыбайся зубами! У тебя очень красивая улыбка сейчас! — Итан сидит рядом с мамой и показывает на меня пальцем, заливаясь смехом.

— Нет! — протестую я из принципа, сжимая губы. Хотя мне самой смешно. До ужаса смешно. Я знаю, как выгляжу сейчас — с выпавшим передним зубом, щекастая, с растрёпанными косичками. Настоящее чучело. Но Итану лишь бы подколоть.

— Не будь букой! — не унимается он. Его звонкий смех заполняет пространство. — Зато будет что вспомнить!

— Итан, прекрати разговаривать, сейчас получится неудачный кадр, — мама пытается усмирить брата, но в её голосе нет строгости. Только усталое веселье. Она уже давно поняла, что бороться с нами бесполезно.

— Миранда, дети! Я фотографирую! — отец возмущается строго, но любя, выглядывая из-за объектива.

Мама крепче прижимает нас к себе с двух сторон. Я чувствую, как её ладонь ложится на моё плечо. Итан упирается локтем мне в бок, но я не отстраняюсь.

Отец ставит таймер и бежит к нам. В последнюю секунду он обнимает всех разом, сзади, сгребая нас в охапку.

Вспышка. Щелчок.

И я возвращаюсь в реальность.

Снова вижу перед собой лицо улыбающегося Итана. Только теперь — на могиле. Чёрно-белое, застывшее. То самое фото, которое я храню в книге, теперь смотрит на меня с гравировки на камне.

— Дэниэль? — ком в горле давит до боли, не давая голосу звучать как следует. Слова выходят сиплыми, чужими.

— Если ты готова, я расскажу тебе, что с ним случилось, — он поглаживает мою ладонь с внутренней стороны — большим пальцем, нежно, будто пытается передать мне часть своей силы.

Я и сама не знаю, готова ли слушать. Но и находиться в неведении больше не могу. Мне страшно. До дрожи в коленях страшно услышать правду. Потому что для меня Итан всегда был жив и здоров. Просто в какой-то другой стране. Счастливо проживает свою жизнь. Завтракает, смеётся, спорит с кем-то, пьёт кофе по утрам.

Но я знаю, что это ложь, которую я сама себе придумала.

— Расскажи мне всё, — сжимаю его руку в ответ, подчеркивая свою решимость. Пальцы переплетаются, и я чувствую его тепло. Только оно не даёт мне рухнуть на землю.

Дэниэль собирается с мыслями. И начинает рассказывать историю жизни, которую я никогда бы не пожелала брату. Каждое слово отдаётся ударом. Будто кол вбивают в грудную клетку. Всё глубже и глубже.

— Когда мы расстались, я не бросил поиски Итана. — Его голос звучит ровно, но я чувствую напряжение, которое он сдерживает. — Но в тот момент мне не хватало возможностей. Я упирался в тупик так же, как и твой отец: «Итана усыновили, и информация конфиденциальна».

Дэниэль делает паузу. Ветер ерошит его волосы, но он не замечает.

— Когда я нашёл новые пути, мы рыли под каждого сотрудника. Перевернули вверх дном весь детский дом, где вы находились. Опрашивали, проплачивали. Один за одним — ничего путного не рассказывали на протяжении нескольких лет. — Он сжимает челюсть. — Но нашёлся бывший воспитанник. Он сам вышел на моих людей, когда узнал, что Итана ищут. Этого парня зовут Форест.

— Это друг брата из детского дома, — выдыхаю я, и воспоминания восстанавливаются пазл за пазлом. Лица, голоса, тот мальчишка, который всегда сидел с Итаном за обедом.

— Он и рассказал всё, что произошло. — Дэниэль смотрит мне в глаза, и я вижу, как тяжело ему это говорить. — Форест видел своими глазами, как твой брат побежал тебе на помощь. Судя по его рассказу, тебя потащили за волосы в душевую и поставили под ледяную воду. Итан среагировал молниеносно.

— Мы завтракали, — говорю я, и голос звучит механически, будто я читаю протокол. — Девочка рядом со мной задела стакан с чаем, и он разлился. Так как это был мой стакан, под руку попалась я.

— Я не могу до конца смириться с твоей судьбой, — Дэниэль тяжело выдыхает, но продолжает. — Итан услышал твои крики и побежал тебе на помощь. За вмешательство всё внимание переключилось на него. Пока ты была под ледяным душем, Форест наблюдал, как твоего брата избивают за непослушание. — Дэниэль сглатывает. — В моменте его толкнули. Он ударился виском об раковину.

Тишина. Ветер завывает где-то между могил.

— Смерть наступила мгновенно.

Я перестаю дышать.

— Когда сотрудники увидели итог своей воспитательной работы, тебя увели, а мальчишка убежал. Чуть позже Форест услышал разговор. Причастные договаривались между собой о другой версии произошедшего.

Последние слова Дэниэля тонут в шуме крови в моих ушах.

Итан умер, защищая меня. Он погиб, потому что я не смогла постоять за себя. Потому что я была слабой. Всё это время я думала, что он жив. Что у него новая семья, новая жизнь. А он всё это время лежал в земле. Один. Без меня.

— Мне сказали, что Итан в медицинском кабинете и мне нельзя к нему, — мой голос звучит так глухо, будто доносится со дна. — Потом сказали, что его усыновили.

— Все замяли это дело, — Дэниэль сжимает мою руку сильнее. — И подделали документы. Сотрудники, которые убили твоего брата, сразу же уволились под шумок.

Он делает паузу. Смотрит мне прямо в глаза.

— На данный момент они уже мертвы.

Я слышу эти слова, но они не доходят до сознания. Застревают где-то на полпути.

Всё. Конец моим внутренним фантазиям о безопасной жизни брата. Моя надежда, которая горела ясным огоньком, — потухла. Дым от погасшего пламени саднит в груди, въедается в лёгкие, отравляет каждую клетку.

Мой брат никогда не переставал защищать меня. Даже когда нас разлучили. Даже когда я перестала быть частью его жизни. Последняя его попытка — последнее движение в мою сторону — привела к смерти.

Если бы я знала. Если бы я могла ему помочь, уберечь, остановить. Наша с ним врождённая черта — самопожертвование — сыграла с нами злую шутку. Только я осталась жива. А Итан — навсегда в виде фотографии на холодной плите передо мной.

Если бы он тогда не полез… Если бы я не закричала… Если бы я просто стерпела ту ледяную воду…

Сердце колет будто иголкой. Без остановки. Иголка входит и выходит, находя новые места, чтобы причинить боль.

В памяти всплывает ещё один человечек. Такой же обречённый, как Итан. Такой же беззащитный. Такой же, кого я не смогла уберечь.

Медленно, будто в замедленной съёмке, я погружаю руку в сумку. Пальцы нащупывают мягкую ткань. Я достаю детские пинетки. Белые, с вышитыми по краю мелкими цветочками. Такие маленькие, что умещаются на ладони.

Память о моём неродившемся ребёнке. О нашем с Дэниэлем ребёнке.

Я опускаюсь на колени перед часовней Итана и кладу пинетки рядом с плюшевым медведем и машинкой. Маленькие белые следы на синем фоне.

— Раз здесь мой брат, то и его место здесь, — мои слова звучат слабо, меня душат слёз, которые я сдерживаю из последних сил. Я не даю им пролиться. Потому что если разрешу себе заплакать — разорвусь на части.

Я чувствую взгляд Дэниэля. Он смотрит то на меня, то на пинетки. Я вижу, как его брови сходятся к переносице. Его немой вопрос невозможно не считать. Он ещё не знает, что именно случилось. Но он понимает. Гальяно причастен к этому.

Я не могу больше скрывать от него.

— В первые дни пребывания в доме Гальяно, — начинаю я, и каждое слово даётся с трудом, будто я вытаскиваю их из самой глубины, — я узнала, что беременна. Был совсем маленький срок. И мне вызвали выкидыш.

Я не в силах, как мать, которую лишили ребёнка, рассказывать в подробностях о том дне. Телесных. Визуальных. Эмоциональных. Я просто стою, и чувствую, как мир сжимается до размера этих двух белых точек на земле.

Лицо Дэниэля мрачнеет ещё сильнее. Черты становятся твёрже, острее. Я вижу, как желваки ходят под кожей, как он сжимает челюсть до скрежета.

— Это был наш ребёнок, — добавляю я.

Мне кажется, внутри меня больше нечему рушиться. Там и так полнейший разгром — осколки, пепел. Но при упоминании того дня внутри снова возникает боль от потери. Она впивается острыми шипами, находит новые места, куда можно ударить. Но ещё больнее переживать это заново — глядя в глаза Дэниэлю.

— И ты рассказываешь об этом только сейчас? — Его голос звучит низко, в нём слышатся металлические нотки.

Его злость пытается вырваться наружу, но я не придаю этому значения. Не предпринимаю ни одной попытки успокоить. Потому что внутри меня самой — лишь пустота.

— Я собиралась рассказать. — Мой голос звучит ровно, хотя внутри всё дрожит. — Но не могла раньше.

Дэниэль переводит взгляд на пинетки. Две белые мягкие вещицы, которые я держала в руках бесчисленное количество ночей.

— Даже не удалось узнать пол, — уточняю для него, и слова даются с трудом. — На одну я пришила пуговицу в виде машинки, а на вторую — в виде куклы.

Горло сдавливает окончательно. Всхлипы вырываются из груди — резкие, болезненные. Больше не получается сдерживаться. Я рассказала всё, что должна была. Но, освободившись от груза, не чувствую облегчения.

Вопреки своему состоянию, Дэниэль обнимает меня.

Я срываюсь на рыдание. Даю волю отчаянию, которое копилось всё это время. Слезы текут по щекам, падают на его куртку. Я не пытаюсь их остановить.

— Почему я постоянно теряю близких людей?! — кричу я в его плечо. — В чём виноват Итан, почему так всё произошло?! В чём виноват наш ребёнок?! Если бы можно было сохранить ему жизнь, я бы на всё пошла! Но нам с ним не дали и шанса!

— Ты не виновата, — его голос звучит глухо прямо у моего уха. — Если бы я не дал тебе тогда уйти, этого всего бы не произошло.

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Ты не знал правды. Это я решила за всех и отправилась туда. Если бы ещё с тобой…

Я не успеваю закончить. Его взгляд становится свирепым — таким, каким я видела его лишь несколько раз.

— Перестань нести бред. — Он произносит это сквозь сжатые зубы, и каждое слово звучит как удар хлыста.

Я замолкаю. В нём говорит боль от потери ребёнка. Дэниэль проживает это чувство впервые. В отличие от меня, ведь я почти научилась жить с ним. Я носила эту потерю в себе долгое время. А он сталкивается с ней только сейчас. Его рана еще свежая. Кровоточащая.

— Буду ждать тебя у ворот, — бросает он и отстраняется.

Я вижу, как он еле сдерживается. Как его руки сжимаются в кулаки, как напряжена каждая мышца. Он уходит в сторону центрального входа кладбища, не оглядываясь.

А я остаюсь стоять на месте. Скорбь по брату выходит на первый план, застилая всё остальное. Воспоминания одолевают мой разум, и я не пытаюсь им сопротивляться.

Закрываю глаза и вижу, будто наяву, его комнату. Разбросанные игрушки на полу — машинки, солдатики, конструктор, который мы собирали весь вечер и так и не закончили. Слышу его смех — звонкий, заразительный, который, казалось, никогда не утихнет. Вспоминаю, как мы играли вместе. Как он смотрел на меня с гордостью, когда я приходила из школы, будто я была героиней его любимого комикса. Как мы смеялись, когда он передразнивал меня, кривляясь перед зеркалом.

Он был моим маленьким лучиком света. В мире, где темноты всегда было больше, чем дня, он умудрялся находить поводы для радости. С его пропажей во мне слабо горел свет надежды, где-то в уголке души. А сегодня окончательно погас.

Я буду скучать по нему каждый день. По всем тем моментам, которые мы успели прожить вместе. По его ладошке в моей руке, когда мы переходили дорогу. По его шепоту ночью, когда он боялся темноты. По его упрямству, которое бесило и умиляло одновременно.

Я уверена, он знает, как сильно я его люблю. Он всегда это знал. Но мне нужно осознать и принять, что больше в этой жизни мы не увидимся. Что наш последний разговор не состоялся. Что последнее, что он слышал, — это мои крики из душевой.

— Ты об этом во сне говорил? — шепчу я, глядя на его фотографию. — Что я скоро всё узнаю? Не так я представляла нашу встречу, братик.

Пальцы гладят камень часовни.

— Теперь мне есть куда прийти к тебе.

Я посылаю воздушный поцелуй и разворачиваюсь. Иду следом за Дэниэлем, и обещаю себе больше не показывать Итану свою скорбь. Навещать его только с улыбкой.

Я много пережила за свои двадцать восемь лет. Судьба подкидывала мне достаточно испытаний — будто проверяла на прочность, снова и снова. Но боль от потери брата — другая. Она не похожа ни на что, что я испытывала раньше.

Итан, мой младший, на лучшую жизнь которого я так надеялась. Детский дом стал нашим личным кошмаром. Когда мне сообщили о его усыновлении, я выдохнула. Потому что поверила — его спасли. Вытащили из этого гиблого места. Мне было горько от того, что мне не дали с ним попрощаться. Но для меня главным было, что Итан в порядке. Что его больше не тронут.

Насколько мы бываем наивны под гнетом наших надежд. Мы цепляемся за иллюзии, как за спасательный круг, даже когда они уже давно испарились.

***

Дэниэль сидит на скамье, склонив голову. Локти упираются в колени, кулаки подпирают лоб. Его подавленность и отрешённость ощущаются даже на расстоянии — он будто отгородился от мира невидимой стеной, внутри которой бушует ураган.

Я сажусь рядом и не решаюсь сразу нарушить молчание. С гибелью собственного ребёнка невозможно смириться, но это необходимо принять. Дать время укорениться этим чувствам внутри.

Птицы щебечут. Лёгкий ветер едва заметно качает деревья неподалёку. Всё это кажется параллельной реальностью — светлой, беззаботной, равнодушной к нашим переживаниям.

— Прости, что рассказала только сейчас, — тихо произношу я.

— В голове не укладывается весь ужас наших жизней. — Его голос отдаёт могильным холодом.

Я смотрю на свои руки, сцепленные в замок на коленях, и проваливаюсь в воспоминания.

— За всё время, проведённое в стенах того дома, я поняла одну вещь. — Мой голос звучит безжизненно. — Для Карло люди — как вещи. Он пользуется ими в своих целях. А если нет выгоды — избавляется всеми возможными способами. Как нашего малыша. Или, например, как Алисию.

Я замолкаю, вспоминая её. Эта девушка — одна из жертв Гальяно, которая запомнилась мне больше всего. Она олицетворение того, что вырваться из тех стен, вопреки воле Карло, — можно только через смерть.

— Алисию? — Дэниэль поднимает на меня взгляд, полный недоумения. В нём мелькает что-то, что заставляет меня насторожиться.

— Она одна из тех обречённых, которым не посчастливилось попасть в его дом.

— О чём это ты? — его взгляд тяжелеет. Воздух вокруг нас сгущается.

— Я случайно узнала про неё. — Я делаю вдох. — У Рокко были частые приступы за шесть месяцев до смерти. В первый раз я испугалась. Совершенно не знала, что предпринять. Побежала за Гальяно, но наткнулась на закрытую дверь кабинета. Он разговаривал с кем-то по телефону.

Дэниэль неотрывно смотрит на меня.

— Он давал указание тщательно избавиться от тел. Чтобы избежать случая, как было с Алисией. Из разговора я поняла, что её тело спрятали в лесу, неподалёку от какой-то стройки. Простые рабочие нашли, и это добавило им лишние хлопоты.

Дэниэль окончательно меняется в лице. От него исходит убийственная энергетика. Я вижу, как его пальцы сжимаются в кулаки, как напрягаются плечи.

— Джессика, — его голос звучит низко, — что ещё он сказал?

— Больше ничего. Буст застал меня под дверью. Он так же, как и я, услышал, о ком речь. — Я облизываю пересохшие губы. — Пригрозил мне на её примере: нет смысла противостоять им и усугублять своё положение.

Я перевожу дыхание.

— Алисия с радостью побежала под машину. Она знала, что это всё спектакль и всё закончится — смертью. Девушку использовали для чего-то. Подробностей Буст не говорил. Да я и не спрашивала. В тот момент мне нужно было помочь Рокко.

— Спектакль значит, — он с горечью выплёвывает эти два слова. Скрытая ненависть проскальзывает в его взгляде. Он быстро переводит взгляд в сторону, будто оберегает меня от самого себя.

— Ты знал её? — тихо спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

— Она бросилась под мою машину, когда я ехал к тебе. — Голос Дэниэля звучит ровно, но я слышу, как он едва сдерживает злость. — Это было за пару месяцев до нашего расставания. Тогда Гальяно сказал, что это его дочь.

Он замолкает.

— Алисия — это причина, по которой я начал работать на него.

Этот мерзкий ублюдок использовал чужую жизнь — чужую смерть — лишь как инструмент, чтобы подчинить другого.

— Но ты же не виноват в её гибели, — говорю я, и в моём голосе звучит отчаянная попытка достучаться до него.

— Всё было разыграно очень правдоподобно, — он смотрит куда-то сквозь меня. — И это не меняет того, что она погибла под колесами моего автомобиля.

Я помню, как он изменился в тот период. Стал замкнутым, резким, пропадал на работе сутками. Но Дэниэль уверял, что это из-за загруженности, и у меня не было ни малейших причин ему не верить. Мы оба погрязли в рутине компании. Спустя пару месяцев Гальяно добрался и до меня, перекрыв кислород в Велангоре. Но я и представить не могла, что всё началось задолго до этого.

Дэниэль погружается в себя. Молчит. Ему не обязательно озвучивать всё, что он чувствует. Я читаю это в каждой напряжённой линии его тела, в каждом сжатом мускуле.

— Если исходить из того, что я слышала, — я касаюсь рукой его плеча, — ты спас её. Она хотела уйти. Ты дал ей этот шанс.

— Это не оправдывает того, сколько людей я отправил на тот свет после этого. — Он скидывает мою руку со своего плеча. Движение грубое, резкое. Но в следующую секунду он бросает осуждающий взгляд на собственную руку, будто сам не ожидал от себя такой реакции. Сжимает переносицу указательным и большим пальцем. — Я отвезу тебя домой. Нам пора.

Мне не остаётся ничего, кроме как пойти за ним к машине.

Каждый из нас остаётся наедине со своими мыслями на протяжении всего пути до парковки около дома. Тишина давит на уши, заполняет салон, становится третьим пассажиром.

Дэниэль паркуется и заглушает двигатель. Секунду сидит неподвижно, глядя перед собой.

— У меня срочное дело. — Он поворачивается ко мне, и в его глазах — решимость, смешанная с болью. — Дождись меня. Никуда не выходи.

С этими словами он даёт мне время, чтобы я покинула машину.

Я выхожу, но не тороплюсь подниматься в квартиру. Стою на тротуаре и смотрю вслед машине, которая быстро исчезает за поворотом.

Надежда на то, что когда-нибудь мы сможем вернуть нашу жизнь, угасает. С каждым новым открытием, с каждой новой деталью этой грязной истории она становится всё призрачнее.

Но мы не из тех, кто просто так сдаётся.

Глава 3

Дэниэль Брукс

Жизнь — не всегда сулит нам счастье. Иногда она лишь плацдарм для чужой жестокой игры.

***

Когда я выхожу из машины на краю Велангорского мыса, ветер ударяет мне в лицо, принося с собой запах соли и свежести. Передо мной предстаёт бескрайнее море — его волны плещутся о скалы, создавая мелодию, которая, по замыслу природы, должна успокаивать и вдохновлять на жизненные цели. Но не меня.

Вдалеке на горизонте виднеются силуэты кораблей. Они выполняют своё дело, оставляя за собой белые следы пены, которые растворяются в бескрайней глади. Скалы, обрамляющие мыс, покрыты зелёными растениями, которые, всеми силами цепляются за жизнь в этом суровом месте. Цепляются, несмотря на ветер, соль и постоянную борьбу за право существование.

Здесь, на краю, я становлюсь частью чего-то большего. Чего-то свободного. Но это моя личная иллюзия, в которой я нуждаюсь.

Мало того, что Гальяно уничтожил мою жизнь — он лишил жизни моего ребёнка. О котором я сам узнаю спустя три года.

Я всегда мечтал о ребёнке. О нашем с Джессикой ребёнке. Я представлял, как мы гуляем по парку, как я учу его или её завязывать шнурки, как она смеётся, когда я строю смешные рожицы. Я представлял нашу семью — полноценную, счастливую, настоящую. Вместо этого мы впутаны в полнейший мрак, созданный самым настоящим чудовищем.

Но ребёнок не виноват в этом. Он должен был жить.

Когда Джессика всё рассказала, в ту же секунду мир вокруг меня остановился. Я ощутил такую нескончаемую боль, против которой невозможно выстроить ни один барьер. Она просто накрыла, затопила, утащила на дно.

Сейчас, стоя здесь, я смотрю на море, но не вижу его. Ветер треплет волосы, бьёт в лицо. Внутри меня буря из горя, утраты и безысходности. Кроме этого, я не ощущаю ничего.

Звонок телефона разрывает тишину. Реальность возвращается резким толчком — как напоминание, что она отличается от того, что я вижу перед собой сейчас. Моя реальность куда страшнее, и я пытался хоть на какое-то время закрыть глаза.

Химсон.

— Дэниэль, нужно срочно встретиться. Ты где? Я подъеду. — Голос Майкла встревоженный. Но это меня не удивляет. В последнее время всё идёт не так, как должно.

— Скину локацию сообщением, — отвечаю коротко и отключаюсь, не дожидаясь ответа.

Зная Майкла, произошло что-то очень важное. И явно новости не из приятных. И это точно не по работе — он вернулся вчера из двухнедельной командировки и был в прекрасном настроении. Я даже не хочу предполагать, что случилось. Хуже того, что я узнал сегодня, точно не будет. Ничто не сравнится со смертью нерождённого ребёнка. Ничто не сравнится с осознанием, что Алисия — подставное лицо, разменная монета в чужой игре.

Несколько лет назад я сам зашёл в клетку, из которой так просто не выйти. Я поверил, что это обезопасит меня, искупит мой грех. Но всё это была манипуляция. Чистая, просчитанная манипуляция. И я даже не подозревал об этом всё это время.

Какой же я идиот.

Я закрываю глаза и переключаю всё внимание на ветер, который продолжает атаковать моё лицо. Мне нужен холодный разум. Иначе я не сдержусь. Иначе сделаю глупость, которая разрушит всё, что ещё осталось.

Руки сжимаются в кулаки, принимая на себя всё напряжение, чтобы хоть немного разгрузить голову.

Я должен покончить с Костяным. Раз и навсегда.

***

Спустя минут тридцать сквозь шум ветра до меня доносится звук шин по гравийной дороге. Чёрный «Хаммер» Майкла останавливается в нескольких метрах от моего внедорожника. Он выходит и направляется ко мне. Лицо безэмоционально — что бывает крайне редко. У Химсона все обычно на лице написано, а если нет — дело дрянь.

— Меня не было каких-то пару недель, а ты уже хреново выглядишь, — начинает он, пожимая мою руку. — Неужели так сильно скучал по мне?

Я не поддерживаю его попытку разрядить обстановку.

— Рассказывай.

Он переходит сразу к делу, считав моё дерьмовое настроение без лишних слов.

— Ты уже понял, что тебе не понравится то, что я скажу. — Мы стоим лицом к бушующим волнам, которые разбиваются о скалы. Мы, как и эти скалы, противостоим всему, что происходит вокруг нас. — Дэн, сегодня ночью нашли малыша Раймона. Мертвым.