
Полная версия:
Идеально мне не подходишь
– М-м-м, теперь понятно, почему консьержка так пялилась на нас, – ухмыляется Вика. – Кажется, здесь была больша-а-ая вечеринка.
– Мирон сказал, что вызвал клининг, завтра они все уберут. Стас с друзьями вроде бы гуляли тут. – Я вижу непонимание в глазах Вики. – Это противный друг Мирона. В общем, будь осторожна, чтобы не наткнуться на латексные бомбы.
– Иу. – Она смешно кривится, а я переступаю сумки, которые мы бросили на входе.
Прохожу дальше, заглядываю за угол. Вижу дверь в туалет и ванную комнату, а чуть дальше по курсу просторную, но такую же пустую и необжитую кухню. С минимумом мебельного гарнитура и полным отсутствием личных вещей. Рамки для фотографий и набор славных кухонных полотенец, которые я купила на днях, но пока оставила с зимними вещами у девочек в кладовке, были бы здесь очень кстати. Это я так, к слову.
– А что за квартира вообще? – спрашивает Вика, осматриваясь вокруг.
– Не знаю подробностей, если честно. Я была тут от силы пару раз. Может, досталась в наследство или папа подарил, но Мирон тут не живет. Сдает ее друзьям по особым поводам. Ну, для вечеринок и для… свиданий.
– Иу! – повторяет она настойчивее и отшатывается от столешницы, которой только что касалась, чтобы скрестить руки на груди.
– Зато! – Я хватаю ее за ладонь и тяну по коридору за собой. Указываю на одну комнату по пути, прохожу через гостиную и толкаю вторую дверь. – Здесь две спальни и общая гостиная. И даже балкон! Нам с тобой не придется ни ночевать на вокзале, ни бороться за одеяло.
– Только сумасшедшие вроде тебя спят под одеялом в августе, – выступает Вика, но уже через пару секунд без возражений заваливается спиной на кровать.
Я наспех принимаю душ, просто чтобы смыть августовскую жару. Выставляю на полочку шампуни и баночки с масками для волос. Переодеваюсь в привычную пижаму с шортами и без лифа под футболкой, а затем ухожу в спальню, которая ближе и больше, где однажды ночевала, пока Мирон с парнями играли в покер в гостиной (мероприятие оказалось дико скучным, и я попросту уснула). Проверяю телефон, который выдает только рекламные уведомления, открываю чат с Мироном, чтобы отправить хотя бы короткое «спасибо», но… Закрываю, так ничего и не написав. Потому что благодаря приложению такси он и так знает, что мы на месте. Если бы Мирон захотел, уже позвонил бы.
За этими размышлениями я и отключаюсь на несколько часов – от нервов или желания, чтобы поскорее настал новый день.
– А мне тут нравится! – Вика заставляет меня вздрогнуть, ворвавшись без стука в комнату вечером после заката. – Я на балконе сидела. Красиво. И тихо так. Комары только кусаются. Наверное, потому что река близко.
Я судорожно пытаюсь смахнуть истории Мирона, которые смотрю с пустого аккаунта, но трек «оп-оп, подход, еще подход» из-за моих отчаянных манипуляций начинает играть заново. Вика щурится и с криком «Поберегись!» с разбегу запрыгивает ко мне на кровать. Как раз когда видео переключается, чтобы во всей красе показать Мирона в белой, пропитанной потом после вечерней пробежки спортивной майке. Он вместе с другими парнями из секты позирует на камеру, сообщая, что готовится к марафону, который собирается бежать через неделю.
– О! Это он про «Горячий август»? – Она пихает меня костлявым бедром, чтобы я подвинулась и не прижимала ее к стенке, но сама виновата. – Я видела, многие мои ребята тоже собираются участвовать. Это клуб Мирона его организовывает? – удивляется, слушая слова парней из «В спорте жизнь», которые рассказывают о марафоне.
Я блокирую экран и со злостью отбрасываю телефон в сторону:
– Меня больше волнует, кто их все это время снимает. Я определенно слышала голос Сабрины.
А еще мне до жути обидно, что Мирон занят будничными делами. Как будто ничего особенного в его жизни не произошло и мы только что не расстались.
– Да брось! – Она толкает меня плечом и тычется носом в щеку. – Даже если там и правда какая-то мифическая девушка, к которой ты ревнуешь, ты же видела, сколько еще народу тренируется с ними?
– Как будто это может помешать им кувыркаться после тренировки… – Я надуваю щеки и поджимаю губы. Истории Мирон выложил больше часа назад, и теперь мое бурное воображение не остановить: оно продолжает подкидывать идеи, что такого можно успеть за целых шестьдесят минут.
Вика широко мне улыбается и, стащив со своих волос одну из десяти ярких заколок, надевает ее мне, будто это должно все исправить.
– Но после таких активных тренировок хочется только доползти до кровати и больше не двигаться.
– Знаешь, – бурчу я в ответ, – можно же и особо не двигаясь…
– Фу! Замолчи! – Вика отмахивается. Сестра невинна до мозга костей, если только это не ей взбрело в голову пошло шутить. – Если тебе станет легче, после тренировок я часто принимала ванну со льдом. Как и парни из спортивной школы. Они говорили, после нее еще несколько часов не стоит.
Вот. Я это и имела в виду.
– Фу. – Моя очередь кривить нос.
– Я все еще могу пошпионить за Мироном, если ты этого захочешь. – Она опять соблазняет меня предложением. – Мне все равно нечем заняться до начала учебы.
– И ты побежишь марафон, когда тебе вообще не рекомендовано бегать?
– Ну не запрещено же. – Сестра закатывает глаза, как часто делает на слова мамы. – По крайней мере, ты точно будешь знать, правда ли он замутил с этой твоей Карпентер или нет.
Я усмехаюсь, потому что сходство у двух Сабрин на самом деле есть: и чрезмерная сексуальность, от которой у некоторых особо чувствительных индивидуумов дымятся штаны, и гномий рост. Но из последних сил сопротивляюсь идее Вики, потому что ее здоровье, которым она, конечно, не очень-то дорожит, точно не стоит моих проблем в личной жизни.
– Я не хочу знать, – говорю отчаянно устало, как будто не спала несколько лет. – Я хочу вернуть Мирона.
– Тем более.
– И что, ты так просто внедришься в их секту?
Я приподнимаюсь на локтях и смотрю на Вику со всем возможным сомнением, которое могу изобразить.
– Почему нет?
– Двадцать первый век на дворе! – возмущаюсь я, сажусь, взмахивая нервно руками. Почему только мне это предложение кажется дурацким? – Даже если Мирон тебя не узнает, хотя я показывала наши совместные фотографии. Нечасто, но показывала. Все равно у всех есть интернет! Кто-то да поймет, что ты моя…
– Ну и что? Вряд ли тот факт, что я твоя сестра, в случае чего заставит Мирона держаться от его новой подружки на расстоянии. Он теперь свободный парень, помнишь?
– Помню, – шепчу под нос и отворачиваюсь, чтобы в следующую секунду Вика снова напала на меня с объятиями. Она ужасно тактильная.
– Зато, если захочешь, я их всех слабительным перед марафоном накормлю. Вот умора-то будет! Об этом точно напишут в интернете! Да что напишут – выпустят репортаж!
Я не хочу, но смеюсь. Вика умеет рассмешить меня в самый нужный момент подобными глупостями. И расслабить, когда голова взрывается от мыслей.
Правда, я все равно напрягаюсь в следующую секунду. Да мы обе напрягаемся одновременно, и это пугает. Значит, не послышалось. Шум. Из коридора. Будто…
– Кто-то вскрывает наш замок? – озвучиваю вслух догадку, чтобы Вика рассмеялась в ответ. Но она не смеется. Впивается короткими ногтями в мой локоть и смотрит во все глаза.
– К нам лезут воры? – шепчет с тревогой.
– Может, это Мирон? – предполагаю я, но слышу, как неправдоподобно звучит мой голос. Судя по тону нашего с ним последнего разговора, он бы точно дал о себе знать, прежде чем врываться поздним вечером в квартиру. – Или кто-то из его дружков?
Вдруг кто-то сделал копию ключей? Что нам с этим теперь делать?
– У меня есть перцовый баллончик, но он остался в рюкзаке, а рюкзак в другой комнате…
Вика кажется встревоженной, а это пугает меня больше, чем щелчки в замке. Я быстро слезаю с кровати и выключаю настольную лампу, оставляя лишь тусклое уличное освещение.
– Мне страшно, – доносится в спину.
– Сиди здесь, – командую я и крадусь к входной двери.
В этот момент начинают насиловать верхний замок, на который мы не закрывались. И как только снаружи это понимают, дверная ручка дергается вниз, а я – в сторону: хватаю с обувного комода ту небольшую вазу, в которой стояли сухоцветы, теперь лежащие на полу. На мгновение ловлю взгляд Вики, когда она высовывается из комнаты, чтобы показать мне экран телефона, на котором горит номер полиции, куда она готова звонить в любой момент.
– Спрячься! – шепчу ей, когда дверь открывается и в коридор из подъезда проникает тонкий луч света. Сама резко прижимаюсь к стене, пытаюсь слиться с ней. Я стою за углом, рядом с кухней, но тому, кто вошел, достаточно сделать несколько шагов, чтобы… чтобы что?
Я слышу шорох и тяжелый усталый вздох. Мужской вздох. По рукам и ногам бегут колючие мурашки. Изо всех сил сжимаю вазу в руке, потому что та скользит в потной от страха ладони. Сердце колотится так громко, что, по идее, его должен услышать тот, кто вошел. Но он вдруг спотыкается о мои сумки, лежащие на входе. Приглушенно ругается, а я понимаю, что вот он, момент, – пан или пропал.
С криком амазонки – или голодной морской чайки, я не уверена, на кого больше похоже, – я выпрыгиваю из-за угла и пускаю в ход единственное оружие, имеющееся в моем арсенале. Раздается глухой стук, следом ваза падает и со звоном разбивается: недолгая у нее была жизнь. Мелькает тень. Я слышу короткое ругательство, и тишина стремительно обволакивает нас с преступником со всех сторон будто кокон. Хотя шестое чувство – или какое там отвечает за интуицию – неожиданно подсказывает мне, что к нам пожаловали… не воры.
Я пячусь, нащупываю выключатель и зажигаю свет. Черт, черт и еще раз черт!
Застываю на месте, не в силах прикрыть рот или моргнуть, и тупо смотрю на старшего брата Мирона передо мной. Не очень похожего на него и одновременно так легко узнаваемого по общим чертам вроде светлых волос и тяжелого взгляда исподлобья, которым тебя награждают, когда ты оказываешься в чем-то в корне не права. Его хватает, даже когда он смотрит на меня, как сейчас, только одним глазом – другой закрывает ладонью. Смотрит прямо, обжигая ненавистным холодом, из которого, мне всегда казалось, состоит целиком. Как айсберг.
Он меня ненавидит. Хотя моя вина в этом тоже есть. Мы виделись всего трижды, и так случалось, что каждый раз я не то чтобы специально, но давала лишний повод ненавидеть меня чуточку больше.
Однажды меня стошнило у него в машине.
При второй встрече я совершенно случа-а-айным образом рассорила его с девушкой.
А в третий раз… в третий раз я его слегка покалечила.
Я кусаю губу, когда он убирает ладонь от лица, и я вижу кровоточащую ссадину у него над припухшей бровью. Я что, почти убила его, получается? Ну, однозначно подкинула новую причину для ненависти. И, судя по скорому фингалу, весомую такую.
– Ты вызвала стриптизера и не предупредила? – интересуется Вика, внезапно возвращая меня в реальность. Видимо, она тоже догадалась, что грабить нас не будут.
Не сразу понимаю, что она имеет в виду, пока не замечаю наконец – он в форме. В смысле не в хорошей физической форме, хотя это, наверное, тоже, судя по натянутой ткани рубашки на его бицепсах, но я не об этом! Он одет в форму с погонами и золотыми полосками на них. А в руках у него помимо пиджака еще и фуражка с вышитыми крыльями. Это пилотская форма?
– Нет, это не стриптизер, это… – Я откашливаюсь и выдавливаю из себя улыбку. – Это Роман.
От официальности моего тона сводит скулы, но я, признаться, немного его боюсь. Всегда боялась.
– Рома-Рома-Роман… – зато Вика напевает на известный мотив совсем без страха, отчаянная, пока я хмурюсь и размышляю о том, что он делает в квартире Мирона.
– Могу я узнать, – тем временем очень сдержанным и почти вежливым тоном спрашивает Роман, – что вы делаете в моей квартире?
Постойте, что?
Глава 4
Рома, Ромашка, Ромыч
«Могу я узнать, что вы делаете в моей квартире?» – будто отдаленным эхом на повторе проносится в голове.
Я молчу. Не до конца понимаю суть вопроса, который задает Роман. Пока кусочки мозаики не складываются в полную картину и… что за черт?
Почему Мирон ничего не сказал?
Для чего поставил в неудобное положение?
Как так вообще получилось?
Он врал? И просто пользовался квартирой брата, как собственной, пока того не было в городе? А старший Холод очень редко прилетал домой.
И самое главное… что нам теперь делать? На вокзале после мягкой кровати не очень-то хочется спать.
– Уже можно сбрасывать номер полиции? – Вика, как всегда, заполняет затянувшуюся паузу своей простотой. Она блокирует телефон, прячет его в карман домашних клетчатых штанов и по-деловому упирает руки в боки. – Так-с, я думала, это берлога Мирона. Нет?
– Он… да… – пытаюсь вставить хотя бы слово, но не знаю, с чего начать, потому что тоже так думала. И пусть сильно злюсь на Мирона, сдавать его не спешу. В отличие от Вики.
– Если что, это он впустил Катю сюда. Ну и меня. Прицепом, так сказать. Чтобы мы не ночевали на улице под южным звездным небом и… – Она так театрально вздыхает, что дальше можно ожидать чего угодно, – и не были сожраны обезумевшими от жары комарами. И бродячими собаками. И местными маньяками-людоедами. Что? Посмотрите несколько дней «РЕН ТВ», как я – от скуки, и вы узнаете о нашем мирном сосуществовании с гномами.
Я чувствую, как суровый взгляд с немой просьбой заткнуться, который я несколько секунд назад метнула в Вику, невольно смягчается, и вот уже мои губы растягиваются в улыбке. На нее невозможно долго злиться.
– Роман – брат Мирона. Старший, – боясь на него лишний раз посмотреть, зачем-то добавляю я, хотя Вика должна была уже и сама догадаться.
– Ясно, – кивает она с умным видом доктора наук, защитившего диссертацию о… нелегкой доле плоских червей, например. – Прямо Роман? Или можно обращаться по-человечески? Рома? Ромашка? Ромыч?
– Рома пойдет, – отвечает Холод.
– А ты знала, – Вика резко оборачивается ко мне, – что Мирон – младшая врущая задница? Он же говорил, что это его «запасная» берлога?
Это, видимо, его очередное заслуженное звание к уже присвоенной «смазливой блондинистой физиономии, которой нельзя доверять».
– Нет, я не… – Мне приходится взять себя в руки, чтобы перестать неуверенно шептать. Но меня застали врасплох в непростой день! Очнуться помогает лишь тонкая красная струйка, которая стекает по виску старшего Холода. – У тебя кровь!
В экстренных ситуациях, особенно не связанных с Мироном, я действую куда увереннее и четче. Не обращая ни на кого внимания, бросаюсь вперед, чтобы выдернуть из-под ног Романа… ну, то есть Ромы, одну из моих сумок и достать портативную аптечку, которую всегда ношу с собой. Не слушая возражений и не давая времени одуматься, направляю его в сторону кухни, пока Вика недовольно бурчит о том, что, конечно же, все здесь уберет. Я немного спешу, оттого что нервничаю. Неловко касаюсь мужской спины через рубашку и тут же вздрагиваю, потому что кончики пальцев простреливает разрядом тока.
Мне необходима целая секунда, чтобы прийти в себя, когда на кухне загорается свет.
– Присядь на стул, – прошу, оказавшись с Ромой, которого даже в мыслях очень тяжело не называть Романом, лицом к лицу (или, точнее будет сказать, из-за разницы в росте – моим лицом к его груди). Хотя, казалось бы, не на десяток лет он меня старше. Наверное, лет на пять? – Я не достану…
Кусаю губу, не договорив, он опускает взгляд на мой рот. Хмурит брови и беззвучно шипит от боли, а мне становится физически плохо от осознания сложившейся ситуации: я подбила старшему брату Мирона глаз в его же квартире и теперь должна все исправить, потому что сам Мирон не удосужился мне сообщить, что…
Черт, я злюсь. Ненавижу недомолвки. И вранье не люблю. Смущенно отвожу глаза и, отвернувшись к столу, раскрываю аптечку, чтобы пробежаться по содержимому. Так, где перекись? Марля, пластырь… где хлоргексидин и йод? Почему я вечно не могу ничего найти, когда надо?
Психанув, вываливаю содержимое на стол. Краем глаза замечаю, что, усевшись на высокий барный стул, Рома вытирает лицо тыльной стороной ладони, и я тут же шлепаю его по ней.
– Бактерии! – Стараюсь не думать о том, что только что сделала. Сейчас я прежде всего медик, который должен исправить собственную оплошность. Указательным пальцем отвожу его подбородок чуть в сторону, чтобы оценить порез. – Хорошо бы зашить.
Жаль, у меня нет необходимых материалов. И клея для заживления ран, и пластыря, стягивающего края.
– А ты зашивала уже? – интересуется он, с подозрением косясь на сваленные в кучу препараты из аптечки. И с явным отсутствием веры в меня. Даже обидно становится. Видимо, тот, кого выворачивало на заднем сиденье его машины, по мнению Холода-старшего, и в теории не может быть в чем-то хорош.
– Я учусь в медицинском, если ты помнишь…
– С Мироном, помню, – перебивает он меня, снова вгоняя в краску своей прямотой.
– И да, зашивала, – спешу добавить, чтобы перенаправить разговор в другое русло. – Апельсины, – увидев напряженное удивление на его лице, я улыбаюсь еще шире. – И кстати, если ты боишься врачей, то можешь не переживать.
Я наклоняюсь чуть ближе, чтобы зловеще прошептать:
– Я не врач. Пока еще нет.
На мою шутку Рома, как и ожидалось, не реагирует. Тогда я отступаю к столешнице, мою руки с мылом и обрабатываю их антисептиком из аптечки.
– Расслабься, у меня в арсенале все равно ничего, кроме бинтов и обезболивающего, нет.
Мысленно я ругаю себя, потому что не могу найти даже перекись водорода. Пока не вспоминаю, как месяц назад девочки решили провести эксперимент, где-то вычитав, что в смеси с водой и содой она избавляет белые футболки от желтых следов под мышками. Эксперимент удался лишь наполовину. Пятна ушли, но вместе с ними чудо-средство избавило одежду и от ткани, которую разъело.
Торжественно пообещав себе завтра же пополнить запасы медикаментов, я сосредотачиваюсь на деле: промываю порез над бровью хлоргексидином, осушаю марлевой салфеткой, убедившись, что кровь остановилась, обрабатываю края раны йодом… Рома не дергается, но едва заметно кривит нос и губы. И я по привычке делаю то, что всегда делала для Вики, Мирона и девочек, – осторожно дую на ранку, за что получаю такой холодный взгляд в упор, который должен бы обратить меня в сосульку. Не знаю, почему не обращает. Может, у меня слишком горячее любящее сердце.
Хотя, в общем-то, я понимаю, что заслужила подобное отношение от Ромы, но все равно тяжело осознавать, что ты настолько неприятен человеку.
Пальцы начинают дрожать сильнее, будто я на экзамене. Еще мешает эта его челка, которая падает на лоб с обеих сторон, как шторки. А когда он смотрит на меня из-под нее… Бр-р-р. Я достаю из волос розовую заколку Вики и без разрешения убираю его челку наверх. Так-то лучше.
Заклеиваю пластырем рану, лезу в морозилку и не нахожу там ничего, кроме пачки замороженного гороха.
– Приложи к глазу, чтобы снять отек, – командую я, тыкнув упаковкой Роме в лицо, а он вроде бы и слушается, но быстро убирает ее. Ладно, я сделала, что могла, остальное – его проблема.
Моя проблема – это неуправляемое чувство неловкости рядом с ним. Особенно когда Рома делает вроде бы простые вещи, как сейчас: закатывает рукава форменной рубашки. Почему этот жест кажется неприличным? Я тут же отворачиваюсь, чтобы не смотреть на его большие руки, и больно врезаюсь бедром в угол.
– С-с-с…
– Ты жива? – слышу за спиной низкий голос, жмурясь от боли.
– Извини, – выдаю в ответ, чтобы мы не говорили о моей неуклюжести. – За то, что мы… здесь… оказались. За то, что я буквально… напала на тебя и… Кстати, я не знала, что ты пилот, – зачем-то добавляю я.
– Второй пилот, – поправляет Рома, будто это должно все объяснить, но не объясняет.
Затем он откидывается назад и мягко врезается затылком в стену. С этой заколкой у него на голове говорить с ним оказывается куда легче.
– Это… вау! – Я не скрываю изумления и не пытаюсь льстить, потому что для меня полеты – это правда что-то из сказок. И я сильно удивлена, что в семье Холодов никто ни разу об этом не упоминал. О Романе Холоде вообще редко говорили на семейных ужинах. Как я поняла из рассказов Мирона, так сложилось, потому что Рома предал отца, не пойдя по его стопам.
Только одно дело, если бы он вместо медицины выбрал бродяжничать, побираться на улицах или… ну, не знаю, выступать клоуном в цирке – хоть я и ничего не имею против этой профессии! – но он связал жизнь с авиацией, а это… разве не вау?
– Я не шучу, – уверяю Рому, который молчит. – Это так круто! Меня, например, пугают самолеты. Не представляю, при помощи какой магии эти железные штуковины поднимаются в воздух.
– Это не магия, а аэродинамика.
– Понятно, – бормочу пристыженно. – Я плохо в этом разбираюсь. И не летала никогда.
Вмиг становится неловко оттого, какая я недалекая. Человек управляет самолетами, а я даже порез зашить не могу.
– Меня пугают врачи, – будничным тоном выдает Рома, когда уже не жду. – Я ежегодно прохожу комиссию и каждый раз гадаю, глядя на их шифрованные послания, буду жить или мне вынесли смертный приговор.
Хочется закатить глаза, но я пытаюсь сохранить свойственную Роме невозмутимость. Упираюсь в столешницу спиной и скрещиваю руки на груди, после чего его взгляд опускается ниже, на мою домашнюю футболку. Ту самую NO BRA CLUB, за которую мне тут же становится стыдно. Наверное, он считает меня глупой малолеткой, иначе почему хмурится?
– Они всего лишь беспокоятся о людях, за жизни которых вам придется отвечать в полете, – говорю я.
Рома моргает, вроде бы улыбаясь уголками губ, но глаза остаются холодными. Я не к месту вспоминаю, что именно так он смотрел на меня в нашу первую встречу.
Это был первый и последний семейный ужин, на котором Рома присутствовал при мне. День рождения мамы Мирона. В крайне напряженной обстановке. Их отец тогда достал из бара дорогущий бренди, подаренный каким-то благодарным депутатом или министром – я не запомнила. Как и большую часть последующих событий.
Рома отказался пить, сославшись на то, что он за рулем. Мирон, долго не сопротивляясь, поддался на уговоры отца «испробовать божественный нектар». И меня вынудил поддержать компанию, чтобы «не расстраивать папу», как он шепнул на ухо, хотя я вообще никогда в жизни не пробовала крепкий алкоголь. И отмазка, что мне едва исполнилось восемнадцать, не сработала. Все должны были восхититься горько-сладким напитком, который тут же ударил градусами в голову.
Мирон так навосхищался, что уснул в подвесном кресле на балконе. Я не могла себе позволить подобной вольности, потому как утром должен был состояться первый серьезный коллоквиум в университете. И у меня не было папы, который одним коротким звонком решил бы проблему моей неявки.
Не помню точно, как так получилось, однако после трех порций бренди я вроде бы вызывала такси, но… в результате уехала в город с Ромой. Тогда-то меня и… ну…
– Слушай, я помню, что между нами с самого начала все не заладилось, – бормочу полушепотом после усталого вздоха.
– Да?
Не понимаю по его бесцветному ровному тону, серьезно Рома не догоняет или издевается надо мной.
– Ну, меня стошнило в твоей машине, – приходится озвучить это вслух. – Не лучшее начало знакомства.
– В машине моего друга, – поправляет он меня и продолжает, уставившись в потолок: – Я пригнал ее из Москвы. Мы как раз устраивались после выпуска на работу. Здесь покупатель нашелся, и я хотел подзаработать. Но потратился на химчистку салона.
Черт. Мои щеки вспыхивают огнем. Как и уши.
– Ну ладно, знаю, что это было ужасно! – почти хнычу я. – И когда поссорила тебя с девушкой… но это была нелепая случайность! – протестую, пока он не добил меня своей правдой.
В тот злополучный вечер я находилась в уборной, начесывая потерявшие объем волосы, когда случайно подслушала его разговор с… не помню, как ее звали. С девушкой, которая висела на Роме, точно цирковая обезьянка. Это была одна из вечеринок у Мирона: много людей, игр, алкоголя и… как всегда, всем глубоко плевать друг на друга. Но не блондинке.
Она без конца повторяла, что Рома мог бы вести себя приличнее, хотя я ничего криминального за ним не замечала – Мирон и тот проспорил стриптиз перед всей толпой. Но блондинка настаивала, чтобы уйти, потому что, по ее словам, Рома без конца пялился… на кого, я не услышала, но мне показалось это бредом. Он если и пялился, то в потолок – каждый раз, когда я замечала его где-то поблизости.
Едва спор закончился, я вышла в коридор с четким намерением исправить ситуацию. Решила, что, если помирю голубков, та ужасная поездка в машине, которая навсегда оставила пятно на моей репутации, забудется. Наивная.

