
Полная версия:
Идеально мне не подходишь
Эта рыжая стерва задурила ему голову! Благими делами и целями во имя спорта! Да только слепой не видел, как она поедала Мирона глазами, каждый раз как они оказывались рядом. Ну конечно, ей было выгодно иметь с ним дело! Помимо того, что он был явно в ее вкусе, с помощью Мирона и его окружения, где было немало позеров, желающих похвастаться друг перед другом благотворительными взносами, эта секта начала уверенно набирать популярность. У них появились крупные спонсоры, еще более крупные и благие цели!
Последний раз Мирон с Сабриной водили каких-то мажоров в поход по норвежским тропам[4] и об этом даже писали в известном спортивном журнале: деньги, вырученные с этой поездки, пошли на строительство детской площадки где-то в области. И это было правда круто, я гордилась Мироном, но… чем сильнее он вливался в эту тусовку, тем меньше времени уделял учебе и мне.
Идеальные картинки, как мы вдвоем в медицинских халатах целуемся по углам больницы в рабочее время, занимаемся любовью где-нибудь в ординаторской или вместе проводим сложнейшие операции, рассыпáлись на глазах. Меня накрывала паника. Она сковывала все тело: горло, легкие. Я задыхалась от страха. Как сейчас.
Кажется, я собираюсь умереть прямо в машине Мирона и навсегда испортить кожаную обивку салона, которым он так гордится.
– Катя, тише. Дыши, – меня внезапно успокаивает тревога в его голосе. Я включаюсь будто по щелчку. Ловлю себя на мысли, что до острой боли впиваюсь ногтями в плечи, и тут же оглядываюсь по сторонам.
Мирон продолжает говорить:
– Я не планировал расставаться с тобой в ресторане, но понял, что все и так зашло слишком далеко и…
Он говорит со мной как с душевнобольной – медленно, осторожно, с паузами и акцентами. О том, что у нас разные интересы, что мы не совпадаем, не подходим друг другу, что с самого начала он хотел для себя другого, а я совсем не понимаю и не принимаю ни его самого, ни любовь к спорту.
Вот так вот. Оказывается, он бросает меня, потому что, по его словам, я спланировала идеальное будущее за нас двоих и всеми силами пыталась туда впихнуть Мирона. А он не впихивается. Не подходит на эту роль. И вообще это никакая не любовь, потому что любовь так не работает.
– Нам было хорошо вместе, удобно… – ранит меня каждым словом, потому что я, несмотря на его громкие заявления, все еще влюблена в каждую его черточку: разрез голубых глаз, милую родинку над губой, по-девичьи красивые губы и даже веснушки, которые у себя на лице я упорно замазываю каждое лето. – Я благодарен, что ты поддержала меня, когда мне было тяжело, но… я не просил…
– Мне теперь негде жить.
Это все, что я произношу, прежде чем Мирон кивает, заводит машину, а затем произносит тише обычного:
– Я что-нибудь придумаю, – и, не задавая дополнительных вопросов, негромко включает радио и плавно трогается с места.
И наверное, логичнее, а возможно, даже эффектнее было бы, как в кино, потребовать немедленно остановить автомобиль, выскочить едва ли не на ходу, с грохотом хлопнуть дверью за собой, послать Мирона далеко и надолго… На деле же все выходит совсем иначе. На спектакль нет сил. Платить за такси нечем. Я потратила все деньги, которые папа присылает мне каждый месяц на питание, мелкие расходы и оплату жилья, на новое постельное белье и дорогие рамки для совместных фотографий. Я собиралась расставить их у Мирона в спальне! И даже стипендию спустила на электрическую щетку, которой никогда не пользовалась, но которая есть у Мирона дома. Я хотела соответствовать ему.
В реальности через пятнадцать минут дурацких хитов по радио Мирон молча паркуется там же, где меня забирал. Молчит, даже попав передним колесом в ту же яму, которую поймал на выезде со двора. Я так же молча выхожу из машины, на автопилоте выстраиваю визуальный маршрут до подъезда. Ровной гордой походкой, не оборачиваясь, дохожу до крыльца, судорожно прикладываю к замку ключ-магнит, который срабатывает не с первого раза. И не со второго, и не…
Черт. Переваливаюсь через порог и вместе со звуком захлопывающейся за спиной двери съезжаю по исписанной маркерами стене вниз. Обнимаю колени, утыкаюсь в них лицом, позволяя себе пятисекундную слабость. А после думаю о девочках и заставляю себя встать – нет, я не буду показывать другим, как все плохо. Может, все и не так плохо, как мне кажется? Вдруг Мирон не всерьез? Да, его обидели мои слова про секту, но он ведь одумается, правда?
В квартиру, которая так долго была моим домом, я поднимаюсь уже немного в другом настроении. Тихо разуваюсь в коридоре, прислушиваюсь, заглядываю в гостиную, пока не…
– Ты быстро. – Подпрыгиваю от мрачного голоса сестры, что сидит на диване, будто и не вставала с него все это время, за которое мой мир перевернулся с ног на голову. Но розовый тоник на ее волосах стал не таким ярким, значит, она как минимум принимала душ.
– Где девочки? – отвлекая внимание от себя, спрашиваю я. Их не слышно. Дома вообще необычайно тихо.
– Даша пошла в свой медицинский кружок кройки и шитья людей. А Вася убежала с ночевкой на детокс без телефонов для восстановления… – Вика явно силится вспомнить точные слова, – духовной, кажется, связи с телом, которая… в общем, прошлые жизни свои она собирается смотреть. Надеется, что была какой-нибудь царицей или богиней египетской. Прикол, если на самом деле она жук-навозник, как те скарабеи, да?
Я не слушаю, потому что с выдохом падаю рядом и, запрокинув голову на спинку дивана, блаженно прикрываю глаза. Хотя бы сейчас не нужно изображать, что все прекрасно.
– А про меня не хочешь спросить? – слышу голос Вики над ухом. Она может быть надоедливой, когда пожелает.
– Ты тут, что мне спрашивать?
– Как у меня дела, например.
– И как?
– Я умираю, кстати, – она произносит это предельно серьезно, вынуждая посмотреть на нее.
– Окей. – Я приподнимаю брови, ожидая продолжения. – И ты так решила, потому что…
– Я пролистала это. – Вика с глухим стуком опускает мне на колени тяжеленную книгу, заставляя невольно ахнуть. «Пропедевтика внутренних болезней». – Я нашла у себя симптомы как минимум десяти смертельных болезней, так что я вряд ли надолго займу комнату в общаге. Может, даже вам с Мироном не придется искать мне раскладушку. И это я еще не долистала даже до середины…
– Я подарю тебе подорожник в горшке. Будешь прикладывать, и все пройдет.
– А вы точно будущий доктор? – смеется Вика, а потом вдруг смолкает и спрашивает уже совсем другим тоном: – У тебя все хорошо?
Я так устала, что кладу книгу на стол и честно говорю «нет». Следует небольшая пауза, а затем еще вопрос:
– Вы не съезжаетесь?
– Мирон сообщил, что хочет расстаться. – И, только произнеся это, услышав резкий вдох Вики и посмотрев на нее, я понимаю, что это и правда происходит. Мне становится так горько. Я тут же спешу добавить, что все не так плохо, что Мирон обязательно одумается и… – У нас ведь нет реальных причин, чтобы расходиться! Он передумает. Не знаю, что на него нашло.
– А как он объяснил свое желание…
– Что мы не подходим друг другу, у нас разные биоритмы и векторы желаний… бла-бла-бла. Вик, я всего лишь сказала, что он стал уделять спорту гораздо больше времени, чем учебе. Он так помешался на своей секте, что точно вылетит на следующей сессии…
– Какой секте?
– «В спорте жизнь», – произношу через боль, потому что не могу каждый раз не думать о чертовой рыжеволосой Сабрине. Это точно ее рук дело.
– А, я слышала про них. Вроде бы интересные ребята…
– Мне кажется, он там нашел себе кого-то, – признаюсь Вике, чтобы снова не слушать об их благородстве и жертвенности. Может, Мирон там и с искренними побуждениями, но его явно просто хотят захомутать!
– Я бы присмотрелась к ним, если нужно, – предлагает сестра.
– Ты имеешь в виду как шпион?
– Ну да, а что? Я могу.
За что всегда любила Вику – за ее легкость на подъем и тягу к авантюрам.
– Тебе нельзя сильно напрягаться, не забыла?
– Мне нужно заниматься спортом, не забыла? – парирует она. – Пластины в спине только сильнее обязывают держать себя в форме. Да, без фанатизма, но, насколько я понимаю, в этом клубе больше любителей, чем профи, так что, если надо, я справлюсь.
Вика говорит это искренне, глядя на меня почти черными глазами из-под естественно пушистых ресниц, которых нет в уголке правого глаза. Она спалила их, потому как кто-то из девочек во дворе сказал, что так вырастут длинные и новые. А на левой брови прячется небольшой шрам после драки с теми самыми девочками. И я думаю обо всем этом, только чтобы не думать о том, почему Вика смогла отпустить эту часть своей жизни, связанную со спортом, а Мирон – нет…
– Посмотрим, я… подумаю. А он одумается. Должен.
– Но теперь нам негде жить? Верно я понимаю?
– Вернее некуда, – усмехаюсь я, не вставая, стягиваю вниз пышную юбку и бросаю ее прямо на пол. Я – все.
– Напомнить тебе, что к родителям я не вернусь? Не после того, как сделала татуировку назло маме.
– Ты… – я таращусь на Вику во все глаза, – что?
– Неужели я слышу осуждение в голосе моей татуированной сестры?
Я прыскаю от смеха и ерошу ее волосы на макушке. Маленькая зараза.
– Нет, одно сплошное любопытство. Покажешь?
– О! – Вика поворачивается ко мне спиной, чтобы убрать волосы в сторону и оголить шею. А там прячется миниатюрный аккуратный знак бесконечности.
– Одобряю, – киваю я. – Но проблема, где нам жить, остается актуальной. Ты, насколько я понимаю, до начала учебы не сможешь ночевать в общежитии. У меня же до сентября не будет денег даже на хостел, а это еще как минимум две недели. Папа, как всегда, пришлет только в начале следующего месяца. И просить его скинуть раньше я не буду, потому что тогда родителям придется сказать, что мы с Мироном… Короче, ты знаешь, что заявит на это мама.
– Я же говорила! – хором произносим мы.
После недолго смеемся, а затем Вика на коленях подползает по дивану ко мне и крепко обнимает, наплевав на укладку, которую я готовила полдня.
– Значит, вместе пойдем на вокзал. Вдвоем ведь не так страшно, да? Или в общагу к тараканам, а? Проберемся тайно, нарушая закон… ну не выгонят же нас, если мы скажем, что нам некуда идти?
В ответ я смеюсь громко и несдержанно, слегка истерично. А Вика обнимает только крепче, будто все понимает без слов. Хотя куда ей, учитывая ее почти нулевой опыт близкого общения с парнями…
– Ну, сегодня мы еще можем спать в тепле и уюте, мое койко-место займут только завтра. А завтра… мы разберемся. Ехать к родителям я тоже не планирую. Им только повод дай. Они так приобщились к загородной жизни, что в прошлый раз еле пустили меня обратно. И то настояла мама. Не из-за учебы, а Мирона. Папа спит и видит, чтобы я перестала играться в доктора и влилась в семейный бизнес. Торговать неоригинальной обувью – это же предел мечтаний!
– О! Мне можешь ничего не объяснять. Прорвемся. Я не против и вокзала. Кстати, ты же хотела фильм? Я бы, конечно, предпочла что-нибудь вроде «Верни ее из мертвых» – крутые отзывы на эту картину читала, но…
– Ужасное название. – Меня аж в дрожь бросает, как представлю содержание.
– Так уж и быть, пощажу тебя. Давай «Как отделаться от парня за десять дней»?
Я скептически смотрю на сестру:
– А там нет чего-нибудь наоборот? Типа, как влюбить парня за неделю? Как вернуть его… – переходя на шепот, произношу уже серьезнее.
– А он правда тебе так нужен? – искренне недоумевает Вика. Она совсем ничего не понимает.
– Да, конечно. Мы столько прошли вместе. Я ради него в мед пошла, а он… Он моя первая любовь.
Поджав губы, Вика больно врезается своим лбом в мой лоб, будто пытается выбить эту мысль из моей головы.
– Но это не значит, что он должен стать последней.
Меня пугает то, как в ее вечно окрашенной голове иногда проскальзывают умные мысли.
– Он передумает. Все будет хорошо, – отвечаю скорее, чтобы заполнить неудобную тишину. Но, по правде говоря, не знаю, кого пытаюсь убедить больше: Вику или себя.
Глава 3
Как разбиваются сердца и вазы
Прокравшись в сестринскую, я ставлю на стол перед Матильдой Ивановной контейнер с пончиками. Следует театральная пауза, а затем на меня падает суровый взгляд.
– И?.. – по привычному сценарию спрашивает она, а я, как всегда, невинно пожимаю плечами. – Лебедева, зачем ты все время таскаешь сладкое, если я его не ем?
Потому что ни разу не видела контейнеры в мусорном ведре. И потому что Матильда Ивановна хоть и не является главной среди процедурных медсестер по должности, но по опыту и знаниям – определенно. И именно она решает большинство насущных вопросов.
– Они с глазурью, м-м-м… Когда-нибудь ваше сердце все-таки растает, – улыбаюсь ей предельно сладко. – А пока угостите девочек на обеде.
Она приподнимает тонкие, дорисованные красновато-коричневым карандашом брови практически до линии бордовых волос.
– Все равно твоя работа на сегодня окончена.
Черт, меня снова легко раскусили.
– Но, может…
– Если Настя с Соней отправили тебя домой, то ноги в руки – и шуруй отсюда. – В ее ровном тоне ни намека на уступку. – Успеешь еще напрактиковаться! Лето на дворе. На уме мальчики да гулянки должны быть, а не это все. У меня внучка примерно твоего возраста, так она запретила даже упоминать об учебе до первого сентября, а ты торчишь тут без конца с иглами и старухами…
– Не такая уж вы и старая. – Я опираюсь бедром на край стола, но Матильда Ивановна смотрит так красноречиво, что я сразу встаю по стойке смирно.
– Я вообще-то не о себе, а о твоих любимых подружках.
О, это да. Меня очень любят пациенты преклонного возраста, которые ходят в поликлинику, чтобы, так сказать, разнообразить досуг: поругаться с кем-нибудь в очереди, пожаловаться на судьбу, кого-нибудь обсудить или сосватать и взять новые направления на анализы, только бы не сидеть дома.
– Настя с Соней не ценят счастья в моем лице. А я ведь могу понадобиться! Вдруг как в прошлый раз…
– В прошлый раз к нам с сельскохозяйственного завода пригнали целую толпу работников для профосмотра. Об этом предупреждали заранее. Сегодня после утреннего ажиотажа раз в полчаса какой-нибудь несчастный забредает в процедурку на анализы. С прививками и уколами девочки справятся и без тебя.
Я тяжело вздыхаю, спрятав руки в карманах темно-синей хирургички. Меня частенько прогоняют с дежурств после обеда, потому что я в принципе не обязана тут находиться. Практиковаться в летнее время – моя личная инициатива, поэтому по договоренности с Матильдой Ивановной я хожу в поликлинику при горбольнице номер восемь, когда нужна моя помощь (или мне очень хочется прийти). И именно сегодня я надеялась задержаться здесь подольше. Хотела занять чем-нибудь себя и свои мысли. Потому что стоит остановиться хотя бы на мгновение – и я сразу думаю о Мироне. Его голос без остановки звучит в голове: он бросает меня снова, и снова, и снова…
Нет, нет и нет. Я не хочу вспоминать. Ни сейчас, ни потом. Крепко жмурюсь и…
– Катерина, у тебя все хорошо? – Тон Матильды Ивановны сильно меняется. Ее вряд ли можно назвать заботливой и чуткой, но она определенно лучше и добрее, чем пытается казаться.
Нас с ней познакомила старшая медсестра из оперблока больницы, где я на втором курсе проходила практику по сестринскому делу. Попасть туда было настоящей удачей – присутствовать на сложных операциях на мозге, поправлять маску простоявшему восемь часов за операционным столом хирургу, у которого зачесался нос, познакомиться с большим количеством уважаемых людей… Вот только реального опыта я получила там немного: мало инъекций, проколов вен для забора крови и практики прочих важных для будущего врача навыков.
Хотя именно в оперблоке я, к своему великому счастью, поняла, что нейрохирургия мне не по душе. И совсем не потому, что у главного нейрохирурга были ужасные музыкальные предпочтения (слушать Инстасамку, вскрывая череп, даже мне видится профессиональным извращением). Просто мозг слишком сложный. И некрасивый. То ли дело сердце…
Да, признаться, после практики меня сильно захватила идея связать свою судьбу с кардиологией. И не только потому, что доктор Янг была моим любимым персонажем «Анатомии страсти». Мне стало безумно интересно разобраться в том, как работает один из двух главных человеческих органов (помимо жутковатого мозга, конечно). Что происходит с сердцем, когда оно, например, «разбито», как пишут в любовных романах? Как оно решает, кого ему любить, а кого нет? Почему у одних оно безгранично большое, а у других холодное, как льды в Антарктике?
Возможно, я никогда и не получу ответы на свои вопросы, но это именно тот первый шаг на пути к будущему, о котором я говорила Мирону. Когда нужно определиться, в какую сторону двигаться. Потому что в учебе сильно помогает определенность: интересные темы ты начинаешь изучать более тщательно, а над другими перестаешь ломать голову, как только отвечаешь их на зачете. И пусть я еще толком не уверена, решусь ли посвятить себя именно кардиохирургии, так как это направление добавляет целый год к ординатуре и в общей картине это кажется бесконечно долго, но… по моему – и не только – мнению, к третьему курсу точно пора задуматься о том, какое место ты хочешь занимать в медицине.
«Мне пофиг, многие и к выпуску не знают, где хотят работать», – в последнюю нашу встречу ответил Мирон, о котором я стараюсь не думать, но вот он снова тут и отравляет мои мысли!
– Катерина… – напоминает о себе Матильда Ивановна.
К ней я попала в состоянии, близком к панике. Осознав, что по-прежнему недостаточно уверенно держу в руке шприц, я прожужжала медсестрам из оперблока все уши. Они же в свою очередь свели меня со старшей в поликлинике при той же больнице, где я могла бы по возможности и желанию практиковаться на живых людях. Так я и очутилась под крылом у Матильды Ивановны.
– А? Я… – Что она спросила, что она спросила? – Да нормально у меня все!
Я наигранно усмехаюсь. Вру напропалую, и она это понимает – у нее не взгляд, а самый настоящий детектор лжи.
– Давай-ка с личными проблемами точно на выход.
Ну, хорошо хоть пончики мои не прогоняет, глазурь и правда вкусная. И да, я прекрасно помню, как на утренних летучках, на которых я обычно зевала, потому что рано вставать для меня – самое жуткое наказание, работникам без конца повторяли, чтобы все домашние проблемы они оставляли за порогом больницы. Но я также помню, как Матильда Ивановна утешала Нину, молоденькую медсестру из другой смены и мать двоих детей детсадовского возраста, которой изменил муж. Матильда Ивановна могла приложить обидным словом за кривые руки, но всегда, когда было нужно, помогала и объясняла по десять раз, что и как сделать, а еще отвечала на бесконечный поток моих вопросов, от которых уставала и я сама.
– А то дай тебе волю – жила бы здесь, – недовольно приговаривает она.
Что правда, то правда. Особенно если учесть, что мне теперь и жить-то негде…
Я быстро переодеваюсь в легкий летний сарафан, в котором надеюсь не спечься в сорокаградусную жару, что ударила по городу, пытаясь расплавить пыльный асфальт и наши мозги. Складываю одежду и сменные кроксы в сумку, прощаюсь с Настей и Соней, которые ставят процедурный кабинет на кварцевание, чтобы отправиться на законный обед. Выбегаю на улицу, вдыхаю кипяченый воздух и… плетусь домой, как сонная муха, время от времени перебегая из тени в тень.
Телефон предательски жжет руку, но я не могу убрать его в сумку, потому что… а вдруг? Вдруг я пропущу важный звонок?
Не пропускаю, так как никто и не звонит.
А открывает дверь Вика. Вся в черном. С намного более черными, чем я видела утром, волосами (ну хоть закрасила то розовое безумие). И с черным лаком на коротких ногтях.
– Кажется, перед уходом я оставляла тебя на диване в другом виде, – заходя в квартиру, откуда нам уже вечером придется съезжать, и еле ворочая языком от жары, произношу я. – О да-а… – Прикрываю глаза и, как под гипнозом, шагаю навстречу прохладным потокам воздуха, вылетающим из волшебного кондиционера.
– Я устала от красок и хочу монохрома, – вещает Вика загробным тоном, а после демонстративно возвращается на диван и почти с головой зарывается в декоративных подушках. – Черный цвет передает мое внутреннее состояние.
Дома темно, окна плотно зашторены. У нее внутреннее состояние вампира?
– Мама звонила? – разуваясь, спрашиваю я.
– Мама звонила, – подтверждает Вика.
Понятно. Я не удивлена. Мама умеет профессионально портить настроение на несколько недель вперед, если чем-то недовольна. А побегом Вики, которая теперь готова спать на вокзале, лишь бы не возвращаться домой, она точно недовольна особенно сильно.
– Тебе идет.
Я прохожу мимо приготовленных у стены чемоданов с моими вещами и впускаю немного солнца в комнату – достаточно, чтобы перестать щуриться.
– Спасибо, фу-у-у! – Вика шипит на меня и с головой прячется под пледом, один лишь нос торчит.
Я огибаю диван и, усевшись рядом, сдергиваю с нее покрывало:
– Если ты сейчас заблестишь на солнце, как Эдвард, я очень удивлюсь, потому что не разгадала тебя раньше.
– Ты мой личный сорт… чего-то там, не помню чего, – надув губы, недовольно выдает она. Как всегда, делает вид, что «Сумерки» не тронули ее черствое сердечко. Но надо было видеть, как она страдала из-за Джейкоба во время нашего прошлогоднего марафона кинофраншиз. Вкусы на парней у нас, к счастью, всегда были разные.
Вика в два полупрыжка придвигается ближе ко мне, кладет голову на мое плечо и заговаривает уже совсем другим тоном:
– Как думаешь, может, мы не помешаем девочкам на этом диване? Вдруг они нас и не заметят?
– Мы же не грязные носки, чтобы нас не замечать, – вздыхаю я. – Помешаем. Ты даже не представляешь, насколько много их может быть, когда Даша раскладывает конспекты, а Вася – коврики для йоги.
Тут же раздается щелчок замка, открывается дверь, и на пороге появляется Вася.
– Кстати о ней.
Она не заходит, а будто бы заплывает в квартиру с блаженной улыбкой и кривым пучком на голове, никого вокруг не замечая.
– Вася, привет! – здороваюсь я, но та и бровью не ведет, едва ли удостаивает взглядом. – У нас все под контролем, мы скоро уйдем.
– Ага, – кивает она в пустоту, пронося себя мимо нас в свою комнату.
– Мне показалось или у нее засос на шее? – спрашивает Вика, озвучивая мои мысли.
– Может, это третий глаз, который начинает открываться? – Я пожимаю плечами, и мы вместе прыскаем от смеха.
Я понимаю, что отвлеклась и забыла про телефон, как раз в тот момент, когда он начинает звонить. Я прыгаю на ноги, будто меня катапультировали с дивана.
– Мирон! – Тычу экраном Вике в лицо. – Это Мирон! Это он!
– Так бери трубку. – Спокойствию сестры позавидовали бы египетские сфинксы.
– Он одумался! Я же говорила, что одумается!
– Да ответь ты уже, а? – Она демонстративно стучит ладонью по лбу, а я прекращаю прыгать как ненормальная, прячу улыбку и выжидаю еще несколько секунд. После провожу пальцем по экрану и отвечаю сдержанным и ровным тоном, словно сердце, излечившись вмиг, вот-вот не выскочит от радости из груди.
Через два часа за нами, как Мирон и обещал, приезжает такси «Комфорт Плюс». Водитель помогает спустить и загрузить в багажник мои сумки и чемодан – явно не по доброте душевной, а благодаря чаевым, которые получил от моего бывшего парня. Девочки выходят нас проводить и после короткой сцены прощания напоминают, что всегда ждут меня в гости (и это они еще не знают правду о нас с Мироном). И вот мы с Викой в полной тишине едем на такси в другой район города. Застроенный современными жилыми комплексами с охраной на входе и чистыми подъездами. Где находится та самая «запасная», как Мирон ее называет, его квартира, о которой я недавно вспоминала. Он предложил пожить там пару-тройку недель, пока я не найду себе жилье по карману. В качестве извинений. Не за то, что бросил меня, а за то, что ввел в заблуждение, позволив мне думать, что я перееду к нему.
Сам он не появился, чем окончательно стер осколки моего сердца в порошок.
– Он не одумался, – произношу с отчаянным спокойствием в голосе, глядя на крыльцо дома, к которому водитель подкатывает мой чемодан. Стараюсь думать о том, что в эту минуту, когда так больно, происходит с моим сердцем в физическом плане, но…
– По крайней мере, он чувствует себя виноватым. – Вика обнимает меня, лишая возможности дышать, и подталкивает вперед. Конечно, ее жизнь ведь не рушится прямо сейчас до самого основания.
Ключи от квартиры мы забираем у консьержки, которая с подозрением разглядывает нас и особенно долго не отдает мой паспорт, после того как записывает имя в толстую тетрадь вроде журнала посещений. Мы проходим по светлому коридору, заходим в ярко освещенный лифт. И оказываемся в полупустой квартире с холодными на вид серыми стенами: на входе только напольная вешалка да обувной комод с небольшим зеркалом и… о, скрытая дверь в гардероб – не сразу ее замечаю. А в нем помимо каких-то коробок и плечиков для одежды, которые стали причиной моих несбывшихся ожиданий о совместном проживании с Мироном, стоят мусорные пакеты и целый ряд пустых бутылок алкоголя.

