
Полная версия:
Идеально мне не подходишь
– О, а это для чего? – удивляюсь я.
– Наш Рома-Рома-Роман собирается делать балкон. Собственными руками! – Почему-то у Вики этот факт вызывает едва ли не щенячий восторг. Может, потому что наш папа сам никогда не мог и гвоздя забить. И не то чтобы он не хотел, но все знали, что к ремонту его лучше не подпускать: один раз он решился заменить розетку, так после пришлось вызывать электрика и чинить чуть ли не всю проводку. Зато всегда был неплохим предпринимателем, благодаря чему мы никогда ни в чем не нуждались.
– Ага, это гипсовая плитка для стены, – поясняет Холод, выдав, кажется, максимальную дневную норму слов в общении со мной. – В прошлый раз не доделал – денег не хватило.
А Мирон, когда мы бывали здесь, говорил, что серая штукатурка – это так задумано. Балкон в стиле лофт. И тут же в ответ на мои мысли голос сестры в голове напоминает про «младшую врущую задницу».
Рома одновременно со мной, и явно думая о чем-то своем, тоже смолкает, отводит взгляд в сторону. А я тут же тяну вниз пижамную майку, потому что она кажется мне слишком короткой, пускай шорты с высокой талией и прикрывают большую часть живота. Нужно будет поискать в домашних вещах что-то менее провокационное. Хотя вряд ли найду: у меня пять похожих комплектов на выбор с разными смешными надписями на груди. Кстати, о груди – бюстгальтер, наверное, тоже бы не помешал, но как привыкнуть таскать его дома, если я даже на улицу надеваю его не каждый раз?
Рома снова подхватывает тяжелую коробку и тащит мимо меня через гостиную, где за плотными шторами, собственно, и спрятан выход на балкон. Я провожаю его взглядом – смотрится он здесь немного странно. Имею в виду в квартире. Потому что он сильно отличается от Мирона в модных лоферах, будто рожденного для городской жизни. Роману скорее бы подошло жить на техасском ранчо, махать в свободные дни лопатой, словно та ничего не весит, и объезжать владения на величественном коне под песню «Cotton Eye Joe» группы Rednex.
– Кстати, я внедрилась в стан врага! – заговорщически шепчет Вика, привлекая внимание.
– Что? Какого врага?
– Ну, притворилась шпионом. – Она играет бровями и улыбается почти пугающе. – Смешалась, так сказать, с толпой.
Я откровенно не понимаю, пока она не сдается, разочарованно вздыхая:
– Я была у твоего Мироши на тренировке.
Сердце отзывается на его имя гулким ударом в ребра. Я ощущаю прилив волнения, который тут же гашу на корню.
– Тебе заняться нечем? – злюсь, потому что Вика делает все без спросу. И потому что она сегодня видела его, а я нет. – Тебе не надо тренироваться рисовать или чертить? Готовиться к учебе в архитектурном?
– Не-а. – Вика чертовски прямолинейна. – Я же как-то поступила, значит, что-то умею. Остальному меня пускай в универе научат.
– Вообще-то мама обрывает мне телефон, – продолжаю вымещать раздражение на сестре, так как не могу выместить его на Мироне. – И я обещала ей повлиять на твое решение вернуться домой.
– Скажу ей, что оратор из тебя фиговый, – усмехается она. – Но не сегодня. Еще не забылись впечатления после прошлого разговора.
– Только не говори ей про… – тут же спешу добавить я.
– Да-да, я помню. Не скажу про Мирона.
Зачем портить нервы в первую очередь себе, если я все равно намерена его вернуть? Когда все у нас с ним наладится, тогда и скажу… или нет.
– Только что мне за это бу-у-удет? – Наматывая прядь на палец, Вика глядит в потолок.
– Я не сообщу маме, что ты снова занялась спортом.
– Ах ты! – Она едва не задыхается от наигранного возмущения, а после тычет в меня указательным пальцем, с ногтя которого уже частично слез черный некачественный лак. – Я, между прочим, для тебя стараюсь! Да и разве эти их «тренировки», – Вика изображает кавычки пальцами, – спортом можно назвать?
Она примирительно обнимает меня, повиснув на плече, и тянет на кухню, чтобы я сделала ей самый сладкий кофе, от одного только вида которого должно бы слипнуться во всех местах. И, лишь залив в себя половину чашки, переходит к рассказу о том, как следила за «младшеньким» – боже, на сколько еще прозвищ хватит ее фантазии.
Тезисная выдержка из беспорядочного монолога сестры: секта Мирона проводила тренировку в парке, там был он и «гномья королева» – видимо, Вика имела в виду Сабрину. Из хорошего: они выдавали коврики, чтобы удобно расположиться на траве, и притащили с собой колонки. Из минусов: было много народу из тех, кто пришел скорее поглазеть на Мирона и Сабрину или запечатлеть себя в историях для подписчиков, чем правда заняться спортом и оздоровиться. По словам Вики, Мирон ее не узнал – она стояла в последнем ряду и использовала маскировку (что бы это ни значило, я боюсь спрашивать). Также, по ее наблюдениям, если что-то у Мирона с Сабриной и есть, то они это тщательно скрывают. Возможно, чтобы удержать внимание девушек и парней, которые ходят на тренировки поглядеть на тренеров и закапать землю слюной.
– Ты не слышала, Мирон говорил о какой-нибудь вечеринке? Вроде бы завтра.
Вика пожимает плечами, не припоминая:
– Нет, но мы можем выяснить у Ромашки. Он как раз болтал по телефону со своим лживым братцем, когда я его поймала внизу.
– Можем, – киваю я. – Но пока не надо. Я, кстати, хотела устроить скромный ужин. Вася скинула немного денег, которые вечность должна была мне, я заказала продукты. Могу приготовить пасту, и посмотрим кино.
– Пасту? Это макароны с сыром и ветчиной? – щурится Вика, уже облизываясь, потому что ее с детства можно было купить этим простым блюдом и переводными татуировками.
– Ага, и сливки добавлю. Тебе двойную порцию?
– Конечно! Еще спрашиваешь! И позовем Ромашку?
Теперь моя очередь смотреть на нее с подозрительным прищуром.
– Ты что, неровно дышишь к нему?
– Эм-м-м, нет! – Вика перегибает с мимикой, но в этом вся она. Слишком сильно приподнимает брови, вытягивает губы и смешно хлопает глазами. – К мужчинам преклонного возраста я испытываю лишь глубокое уважение. О, точно! Буду звать его папочкой!
Не сдержав смеха, я выгоняю ее из кухни, а сама приступаю к ужину, который мне по силам: хотя, в отличие от узловых швов, готовка макаронов в этой жизни далась мне не сразу.
Вскипятив воду, солю ее и закидываю спагетти. Ставлю таймер – на три минуты больше, чем указано на упаковке, потому что, в отличие от Мирона, ненавижу al dente. Режу ветчину на кубики и тру сыр, когда слышу громкие звуки, доносящиеся с балкона через приоткрытое кухонное окно. Наверное, Вика права и стоит позвать Рому, учитывая, сколько всего я ему обещала за помощь с марафоном?
Я мучаюсь все двадцать минут, пока готовлю. Но по итогу делю блюдо на три порции. Хочу попросить Вику пригласить Рому к столу, но выясняется, что она в уборной. Поэтому собираюсь с силами и… иду сама, да.
Солнце постепенно клонится к закату, гостиную заливает темно-оранжевый свет. И в нем особенно ярко выделяется силуэт Романа. Без рубашки и футболки. Черт, он полуголый, да. И я, конечно, понимаю, что он работает, запарился, все дела, но почему не мог… не знаю, продолжить париться в футболке? Несмотря на принятые в современном обществе устои, светить мужской – и физически оформленной – грудью кажется мне столь же неуместным, как если бы я разгуливала по квартире топлес. Ну а почему нет?
Я несколько раз почти решаюсь сделать шаг вперед, заношу ногу, но… все равно украдкой выглядываю из-за угла коридора. Пульс разгоняется и начинает барабанить в ушах. Ладони потеют – не то от волнения, не то от страха. Почему это так сложно? Общение да и любое другое взаимодействие с людьми никогда не вызывало у меня таких проблем. Но с Романом Холодом все с первой встречи пошло наперекосяк.
Приоткрываю рот, когда он в очередной раз распрямляет спину, встает, оглядывая свою работу, и снова вытирает грязными руками в перчатках пот со лба, раздражая меня еще больше, как вдруг…
– Эй, – раздается шепот за спиной, отчего я со сдавленным визгом подпрыгиваю на месте. – Ты что, неровно дышишь к папочке?
Моя грудная клетка и правда неровно ходит вверх-вниз, но я же не признаюсь младшей сестре в том, что боюсь его?
– Я… просто… не хотела мешать… и собиралась позвать…
– Ты пялилась, – заявляет Вика мне в лицо.
– Нет! – Мой голос отражает весь спектр пережитых эмоций. – Нет, я… – продолжаю тише и, надеюсь, спокойнее. – Мне показалось, у него… расхождение прямых мышц… живота.
Я выдумываю на ходу.
– Ты про пресс? – Тон у Вики крайне скептический. – Не вижу, но… Эй, Ромашка!
Она зовет Рому так громко, что я снова подскакиваю на месте. А Холод встает ровнее, смотрит на нас через стекло, а затем, так как Вика молчит, выглядывает в гостиную.
– Чего? – спрашивает, приоткрыв балконную дверь, а я наблюдаю за парой капелек пота, стекающих как раз по выступающим мышцам брюшного пресса.
– Будешь ужинать с нами? И кино в вечерней программе развлечений имеется. – Вика вздыхает. – Так уж и быть, выберем что-нибудь не очень сопливое.
Рома не реагирует ни одним мускулом на лице. Выражение так и остается бесстрастным и каким-то пустым.
– Оставьте мне поесть. Я до темноты еще повожусь, пока клей не застыл.
– Стемнеет через полчаса, – Вика кричит вслед, но уже его спине, широкой и покрытой августовской испариной. А затем толкает меня плечом, когда дверь с громкий щелчком захлопывается: – Все в порядке у него с мышцами. И особенно с прессом.
Черт, кажется, я забыла, как моргать.
– Ага… да, показалось.
Все время, пока сидим перед телевизором на декоративных подушках, которые бросили на пол, так как в гостиной нет другой мебели, мы спорим о фильмах с тарелками в руках. Рома так и возится на балконе до наступления полной темноты. Он заходит в комнату, как раз когда Вика настаивает на только вышедшей, едва ли не десятой части популярного ужастика, а я хочу экранизацию мультфильма «Как приручить дракона». Мне ужасов и в жизни хватает.
– Ромашка, ну наконец! – С хитрой улыбкой Вика кивает ему на место рядом со мной. – Падай с нами!
И едва его взгляд касается пустого пространства, я вскакиваю на ноги со словами:
– Разогреть еду?
Он не спеша поворачивается ко мне, пока я хватаю с пола свою почти не тронутую тарелку.
– Надо в душ.
Не сразу догадываюсь, что он о себе. Просто смотрит он так… так… проницательно, что ли. Будто знает все мысли, которые посещали за последние часы мою голову.
– Ага, – зачем-то отвечаю я, опускаюсь обратно на пол и сдаюсь Викиной инициативе в выборе фильма.
– И это всего-то шестая часть! – хвалится она.
Да уж, которая начинается с жуткого обрушения телебашни. Это видение оказывается сном, что преследует в нынешнее время студентку, и та едет домой к семье выяснить, что происходит. Но из логики фильма уже в самом начале понятно, что в конце все умрут.
– Бр-р. – Я все с той же тарелкой вскакиваю на ноги, едва на экране появляется кровь – не люблю видеть ее вне медицинских кабинетов – и как только звуки льющейся воды прекращают доноситься из ванной комнаты.
– Куда ты? – не отрываясь от просмотра, спрашивает Вика. Ей гораздо интереснее то, что происходит на экране.
– У меня травма с тех времен, когда я увидела сцену в лифте в одной из первых частей.
– О! Это из второй, где мужика раздавило и…
Я больше ее не слушаю. Я и правда не испытываю тяги к фильмам ужасов и плохо сплю после них. В отличие от сестры, которая может спокойно ужинать, пока на экране будут расчленять героев… да той же бензопилой.
В коридоре едва успеваю проскочить мимо ванной, чтобы не столкнуться с Ромой. Высовываюсь из кухни. К счастью, он уже одет в синюю футболку. Из минусов – она местами прилипает к влажному телу и мало что скрывает.
– Я грею тебе ужин! – торжественно сообщаю ему, наблюдая, как он на ходу вытирает волосы полотенцем. Те падают на лоб в творческом беспорядке, а их так и хочется пригладить, уложить, чтобы не торчали.
– Я и сам мог. Руки у меня на месте, – вместо спасибо отвечает он.
– Иди садись, я сейчас приду, – командую, почти как мама дома, и ощущаю себя какой-то запредельно взрослой, пусть мы и будем ужинать на полу в гостиной, а не за накрытым столом.
Беру приборы, подогреваю и свою порцию, а затем… Ага, слышу, как Вика допрашивает Холода, поставив кино на паузу.
– Ого! А как вы на самолетах не врезаетесь в молнии? – И, не дожидаясь ответа, сыплет новыми вопросами: – И почему ящик называют черным, если он на самом деле оранжевый? И зачем в самолетах пепельницы, если курить нельзя?
Я решаю прервать их и возвращаюсь в комнату, как раз когда он поясняет Вике, что на самолетах есть специальные разрядники и громоотводы, а ящик яркого цвета – чтобы его легче было найти при катастрофах.
– А называется он черным, наверное, потому, что по сути на нем записаны последние минуты происходящего перед… жуткими событиями.
– Кстати, о жути! – Вика спохватывается, глядя на меня, я чуть закатываю глаза, вручаю Роме тарелку, а сама прошу сестру подвинуться, чтобы сесть с краю. Она что-то недовольно бурчит, но все же уступает мне. Включает фильм и, откинувшись на стену, выдает, что ей вообще-то не очень удобно, но определенно нравится этот вечер.
– Здесь был диван, – негромко комментирует Рома. А я нервно сглатываю, вспомнив, как беспощадно Стас прожег его углями для кальяна. И Мирон с друзьями, будучи навеселе, не придумали ничего лучше, чем отнести мебель на мусорку, где ту уже через пять минут облюбовали местные бездомные.
А на экране тем временем погибает первая жертва, и это только десятая минута фильма. Вика вся на эмоциях удивленно ахает и активно жестикулирует, Рома молча и с аппетитом ест. Я вижу это лишь боковым зрением, но все равно не могу сдержать улыбки, потому что Мирон часто отказывался от моей домашней «стряпни», как он ее называл, в пользу ресторанной еды, приготовленных мамой или домработницей «здоровых» блюд или замешенных в шейкере коктейлей. И наконец выдыхаю, пусть в фильме и начинается самая жесть. Отправляю вилку в рот, отметив, что простая паста получилась сегодня и правда особенно вкусной – может, потому что я справилась с ней самостоятельно. Голова Вики ожидаемо приземляется мне на плечо, а я…
Я думаю о том, не странно ли ощущать в эту самую минуту спокойствие и комфорт, когда мечтала жить совсем другой жизнью? С Мироном.
Глава 7
Пробежка длиною в гордость
Легли мы с Викой вроде бы и не поздно, но вот заснула я лишь глубокой ночью. Скорее под утро. Сначала спорили с ней насчет фильма и его концовки: я накидывала варианты, как главные герои могли бы избежать смерти, а Вика раз за разом отметала их как истинный знаток бесконечно закольцованной истории. Пришлось выслушать от сестры целую лекцию о законах кинематографа в жанре ужасов, а потом… потом слушать ее храп. Я не уснула даже с подушкой на голове. И еще одной у Вики на лице. А встав посреди ночи в туалет, застала на кухне Рому, который говорил с Мироном, – тут гадать не пришлось, с кем именно, потому что он назвал его имя. После я уже гадала, что – или кого – они могли обсуждать и упоминали ли меня. В общем, думала ни о чем и обо всем понемногу. Поэтому будильник в половине шестого утра застал меня врасплох.
Я всегда хочу убивать в такую рань, но сегодня – с особой жестокостью.
Не в силах продрать глаза, я довольно быстро сдаюсь желанию поспать еще немного, а стремление выглядеть красивой с утра пораньше отмирает, как ставший ненужным в процессе эволюции орган. Ага, как хвост, который у человека исчез за ненадобностью. От него остался рудимент – копчик, кость в нижнем отделе позвоночника, состоящая из нескольких сросшихся позвонков. Вы знали об этом? К слову, в нашем теле полно таких органов вроде аппендикса и зубов мудрости, от которых теперь, когда не нужно жевать и переваривать грубую пищу, больше проблем, чем пользы.
Чтобы закончить эти увлекательные для пяти тридцати утра размышления, я отключаю будильник и… кажется, пропускаю еще два, которые звонят один за другим. А в следующий раз Вика уже швыряет телефон мне в лицо, угрожая не полениться встать, чтобы выкинуть его в окно, если я не вырублю свою дурацкую музыку. Конечно, у нас же хорошей музыкой может быть только кей-поп или что там сейчас заело у Вики? Я за три дня уже выучила эти ее «апати-апати». И я вроде бы почти готова приложить усилия, чтобы открыть рот и пошутить вслух на тему музыкальных предпочтений сестры, пока не замечаю на экране время: шесть часов четыре минуты. Черт!
Вмиг, будто и не лежала, растекшись по кровати, вскакиваю на ноги. Ага, словно металлическая пружина вонзилась в одно сокровенное место, а я знаю, как больно это может быть. В детстве у бабушки в деревне мы с Викой соревновались, кто, прыгая на перине, достанет до потолка (конечно, у меня было преимущество в росте, но Вика была слишком упрямой, чтобы сдаться). А старая кровать не предназначалась для подобных состязаний. В общем, у меня остался тонкий шрам на ягодице. Повезло, что от букета крапивы, которым дед гонял нас по двору, узнав об испорченной мебели, не осталось следов.
Я хватаю приготовленные носки, спортивный топ и практически выкатываюсь в пижаме в коридор. Медленно моргая и врезаясь по пути в стены, бреду в ванную комнату, пока где-то справа мелькает тень. Рома?
– Подожди две минуты, пожалуйста! – забыв пожелать доброго утра, потому что ни черта оно не доброе, прошу куда-то в пустоту, прежде чем запереться в ванной. Надеюсь, это все же был Холод, а не призванный фильмом ужасов дух смерти, который за нами пришел. Я еще не вернула Мирона, мне слишком рано умирать.
Приложив усилия, чтобы широко раскрыть глаза, оцениваю видок в зеркале, и… это ужасно по всем фронтам. Волосы бесполезно трогать, там ласточкино гнездо. Я не умываюсь, а просто опускаю лицо под поток холодной воды из крана, а затем, похлопав себя по щекам, размазываю по зубам пасту. Все это занимает явно больше двух минут, поэтому, натягивая непривычно тесный спортивный топ, громко сообщаю в никуда, что уже переодеваюсь и скоро выйду. Ответа нет, и я становлюсь еще увереннее в том, что тень мне привиделась, а Рома давно ушел. Использую по назначению дезодорант, чтобы пахнуть розами, а не потом, и выбегаю в коридор, совсем не ожидая, что с ходу врежусь в… грудь. Твердую. Широкую. Мужскую.
Не ушел, значит.
Я вскидываю голову так резко, что перед глазами появляются мушки и хрустит в шее. Ну вот, еще не вышла на пробежку, а уже травмировалась. Мог бы съязвить он, но… нет. Рома молчит. А я могу думать лишь о том, как, должно быть, выгляжу, пока смотрю в его зеленые глаза. Кажется, что сейчас при естественном свете они еще ярче, чем я их запомнила. Может быть, я таких и не видела никогда. По статистике, зеленые глаза вообще редкость: только у двух процентов населения Земли. И вроде бы это тоже немало – примерно сто шестьдесят миллионов человек. Но попробуй выйти на улицу и отыскать хотя бы пару зеленоглазых людей за раз…
– Что? – наконец спрашивает Рома после повисшей паузы.
– Повязку зря ты снял, – не придумываю ничего лучше, чем отругать его, чтобы не смотрел на меня так пристально из-под челки.
– И тебе доброе утро, – ровным тоном с едва уловимой хрипотцой в голосе произносит он, отчего я тут же краснею. И почему я вообще решила, что лучшая защита – это нападение?
– Может, пойдем уже? – Я вжимаюсь в стенку и протискиваюсь мимо него, не дожидаясь ответа.
Не обуваюсь, а скорее запрыгиваю в кеды, наплевав, что помну задники, распахиваю дверь, перешагиваю порог и наконец выдыхаю за пределами квартиры. Но как только адреналин от общения с Ромой на близком расстоянии отпускает, на меня с новой силой накатывает сонливость. Я едва не отключаюсь, дожидаясь лифт. Хотя, наверное, стоило обойтись без него и спуститься пешком. Чем не утренняя зарядка? В кабине жмурюсь от яркого света, откидываюсь затылком на зеркальную стену. И конечно же, путаюсь в ногах на выходе, когда мы прибываем на первый этаж. А после, стараясь опередить Рому, чтобы не проталкиваться на улицу одновременно с ним, я врезаюсь в не сработавшую от кнопки подъездную дверь.
Черт, тру, ступая по дорожке, ушибленный локоть, а Рома обходит меня и начинает быстрее переминаться с ноги на ногу, будто собирается… просто бежать?
– А как же разминка? – Я не пытаюсь умничать, но, судя по его приподнятым бровям, звучит именно так.
Рома пожимает плечами:
– Я просто бегаю.
Так мы проходим несколько метров – я обычным шагом, он легким бегом почти на месте – до площадки с турниками, где я, найдя опору, приваливаюсь плечом к первому же столбу.
– Я читала, что разминка обязательна! Она готовит тело к физической нагрузке, разогревает мышцы и повышает эластичность связок, чтобы снизить риск травм. – Судорожно листаю плейлист в телефоне. – А еще я нашла такой классный саундтрек, чтобы легче разминаться было… закачаешься!
Улыбаюсь преувеличенно бодро, хотя сама дико нервничаю, потому что забыла, как называется композиция из того видеоролика, где показывали основные движения. Палец случайно тычет в «Old Town Road» от папаши Майли Сайрус и Lil Nas X, которую я останавливаю на первых же ковбойских аккордах. Эта тема сейчас как-то некстати, учитывая ассоциации, то и дело возникающие в голове. После них не удивилась бы, если бы Рома вышел бегать в клетчатой рубашке. И в шляпе. Но, к счастью, он бежит как будто в той же, что и вчера, серой футболке, темных шортах и простых кроссовках. Может, пилоты немного зарабатывают? У Мирона всегда была самая новая экипировка, а беговую обувь он менял едва ли не каждые три месяца. В последнее время только и говорил про какую-то крутую модель с карбоновой пластиной и пеной в подошве, благодаря которой его показатели сократились бы на целых несколько минут. М-м-м… Ну, если не потратит все деньги на Сабрину, вполне сможет их приобрести.
Мысли истерично сменяются в голове одна за другой, пока я наконец не вбиваю в поиске старую добрую песню Moby, чтобы перестать сходить с ума… зевнуть… прикрыть глаза и…
– Эй! – Что-то теплое касается моего голого плеча.
– Уже надо бежать? Куда? – Подпрыгиваю на месте, оглядываюсь по сторонам и смотрю прямо на Рому, который смотрит на меня. Я что, чуть было не уснула стоя?
– Давай пройдемся, – предлагает он.
Я хмурюсь и обнимаю себя за плечи.
– Мы можем побегать, – настаиваю я.
– Можем, – кивает он, но не ускоряет шаг. А мне все равно приходится идти чуть быстрее обычного, чтобы поспевать за ним.
Так мы выходим со двора, сворачиваем с идеального тротуара у дома на кривую тропинку, ведущую вниз к воде. Идем все еще в тишине, которую время от времени нарушают звуки моторов проезжающих мимо автомобилей и песня Moby из динамика моего телефона – не сразу догадываюсь ее отключить.
Я молчу, пока не равняюсь с Ромой, перебежав дорогу к набережной по пешеходному переходу. Порыв теплого ветра бьет в лицо запахами из окон уличных кафешек, что готовятся к раннему открытию. Я на мгновение прикрываю глаза, как раз когда мимо на полной скорости проносится велосипедист, игнорирующий специально отведенные дорожки, и Рома, схватив меня за талию, резко дергает в сторону от него, смущая тем самым нас обоих.
– Э-э-э, а ты… куда ты прячешь телефон? – через минуту или две я заговариваю первая, чтобы избавиться от этого ощущения вакуума, в котором находимся мы одни. Тут весь противоположный берег как на ладони, а мне кажется, будто мы заперты в тесном пространстве сувенирного снежного шара.
Для наглядности кручу телефоном у Ромы перед лицом. Он медленно переводит взгляд с меня на экран и еще медленнее отвечает:
– Я не беру его с собой. Часов хватает.
– Оу.
Конечно, я удивлена, потому что мне тяжело представить, что окажусь оторванной от внешнего мира хотя бы на полчаса. Когда на телефоне внезапно садится батарея, я ощущаю себя потерянной.
– На будущее… есть специальные сумки и держатели, – добавляет он, шагая вдоль ограждения у воды. – На случай, если ты продолжишь… бегать.
Я смотрю на него, сощурив глаза. И не от солнца.
– Продолжу, – говорю с вызовом. А затем подхватываю первую тему, что приходит на ум: – Значит, ты пилот?
– Второй, – все так же поправляет Рома. – Мы это вроде бы уже обсуждали.
– Да, но… – Я кусаю губу, подбирая слова. – Странно, что я не слышала об этом раньше.
И все равно звучит довольно бестактно.
– Ну, в смысле…
– Я понимаю, что ты имеешь в виду, – перебивает жестко. Я смотрю на него: брови нахмурены, между ними залегли две глубокие складки, губы плотно сжаты. Он кажется напряженным, пока не хмыкает себе под нос, заметив мое пристальное внимание. – В семье Холодов позволено говорить только о медицине, – на выдохе произносит Рома. – Для моего отца ты либо врач, либо никто.
Эти слова производят на меня сильное впечатление. Воздух застревает где-то на пути к легким. Я не дышу, с грустью думая о Мироне, который выглядел в прямом смысле до смерти напуганным несколько лет назад, когда получил травму и по настоянию отца готовился принять важное решение в пользу медицинского.

