Бану

Всё это казалось ей настолько естественным, что она никогда не воспринимала свой достаток как нечто особенное.

Как же Севиль жила здесь?

Мысль возникла неожиданно, и Бану стало стыдно за сам вопрос. В нём слышалось удивление, будто бедность была чем-то немыслимым, хотя этот дом составлял весь привычный мир Севиль.

Бану стало ещё тяжелее оттого, что раньше она ни разу не задумалась об этом.

Севиль сидела рядом с ними в классе, носила школьную форму, отвечала у доски, писала контрольные и выполняла домашние задания. Она смеялась над шутками и молчала, когда не хотела разговаривать. Для Бану она оставалась просто одноклассницей — человеком, которого можно было не замечать, пока он не оказывался прямо перед глазами.

И всё это время после уроков Севиль возвращалась сюда.

В этот небольшой старый дом, где, возможно, даже самые простые вещи требовали усилий, а привычные для Бану удобства были недоступны.

Девушка отвела взгляд.

Бану отвела взгляд. Ей вдруг стало ясно: она не просто мало знала о Севиль — она никогда всерьёз не пыталась узнать её.

Из соседней комнаты донёсся тихий голос:

— Проходите, дети. Садитесь, пожалуйста.

На пороге стояла мать Севиль.

Мать Севиль выглядела измученной. Лицо осунулось, глаза покраснели от слёз, движения были медленными, словно даже простые действия требовали усилий. И всё же женщина старалась держаться и приветствовала гостей с вежливостью, которая, возможно, помогала ей сохранить хоть какой-то привычный порядок в доме, где теперь всё напоминало об утрате.

— Примите наши искренние соболезнования, — сказала классная руководительница, подходя к ней. — Мы очень скорбим вместе с вами. Севиль была нашей ученицей, и её гибель стала страшным потрясением для всего класса.

Мать Севиль кивнула, пытаясь сдержать слёзы.

— Спасибо, что пришли.

Она пригласила всех в комнату.

Ребята расселись вдоль стен и на стульях вокруг небольшого стола. Некоторое время никто не решался заговорить. Классная руководительница первой нарушила молчание, ещё раз выразив соболезнования и сказав, как тяжело школе переживать потерю ученицы.

Затем заговорили некоторые одноклассники. Их слова были короткими, осторожными, иногда неловкими. Бану же не могла произнести ни единой фразы.

Она смотрела на свои руки и пыталась придумать, что сказать матери Севиль.

Простите меня.

Но как произнести эти слова? За что именно просить прощения?

За то, что вместе с остальными участвовала в розыгрыше? За смех, который тогда казался безобидным? За то, что не остановила друзей и не задумалась, насколько жестокой может оказаться их затея? Или за то, что никогда не интересовалась жизнью Севиль и лишь теперь, когда уже ничего нельзя исправить, впервые попыталась представить, что та чувствовала?

Бану не находила ответа.

Бану боялась, что стоит ей открыть рот — и признание вырвется само собой. Но ещё страшнее было встретиться взглядом с матерью Севиль и увидеть в её глазах вопрос, на который Бану не сможет ответить.

Через некоторое время мать Севиль поднялась и вышла в соседнее помещение. Вскоре она вернулась с подносом, на котором стояли небольшие стаканы с чаем.

— Выпейте хотя бы немного, дети, — сказала она. — Вы ведь после школы, наверное, ещё ничего не ели.

Она разнесла стаканы по комнате, стараясь никого не обделить, и поставила один перед Бану.

— Спасибо, — тихо произнесла девушка.

Она посмотрела на чай, но не прикоснулась к нему.

— Что-то не так? — спросила мать Севиль, заметив это.

— Нет. Просто не хочется.

— Может быть, всё-таки выпьешь? Чай горячий, тебе станет легче.

Бану покачала головой.

— Спасибо. Правда, не хочется.

Женщина не стала настаивать и отошла к другим гостям.

Бану продолжала смотреть на стакан. Ей было стыдно за собственную беспомощность: мать Севиль заботилась о чужих детях, хотя сама переживала горе, которое не могли облегчить ни чай, ни самые добрые слова.

Через несколько минут женщина села неподалёку от классной руководительницы. Она обвела взглядом собравшихся, и на мгновение её лицо смягчилось.

— Вы ведь все вместе учились? — спросила она.

— Да, — ответила учительница. — С первого класса.

Мать Севиль медленно кивнула.

— Она часто рассказывала о школе.

Бану подняла глаза.

— О нас? — неожиданно для самой себя спросила она.

Женщина посмотрела на неё.

— Да. О классе, об уроках, о том, что у вас происходило. Иногда приходила домой и начинала рассказывать обо всём сразу, так что я даже не успевала понять, с чего она начала.

На её лице появилась слабая улыбка, но почти сразу исчезла.

— Говорила, что у неё хороший класс.

У Бану болезненно сжалось сердце.

Хороший класс.

Она опустила глаза, словно эти слова были обращены именно к ней.

— Севиль очень любила школу, — продолжила женщина. — Даже когда дома было трудно, она всё равно старалась идти на занятия. Иногда я говорила ей: «Останься сегодня дома, отдохни, доченька». А она отвечала: «Нет, мама, я не хочу пропускать. Вдруг что-нибудь интересное будет».

Женщина ненадолго замолчала, и в комнате снова стало тихо.

— Она всегда старалась хорошо учиться. Радовалась, когда у неё что-нибудь получалось, даже если это была какая-то мелочь. Могла целый вечер рассказывать, как ей удалось сделать красивую поделку или как учительница похвалила её за работу.

Бану перестала замечать, что происходит вокруг.

Перед её глазами возникли разноцветные наклейки, блёстки и лист картона, из которого они с Севиль мастерили замок.

Во сне они были маленькими. Севиль смеялась, спорила с ней из-за золотых наклеек и тянулась за той же самой деталью, что и Бану.

Это был всего лишь сон.

Это был всего лишь сон, но теперь он казался странно близким — словно воспоминание о чём-то настоящем, чего Бану прежде не замечала. Она подумала, что Севиль, возможно, и правда любила простые вещи, радовалась поделкам, смеялась над пустяками и хранила в памяти обычные школьные дни как нечто дорогое.

Бану никогда не пыталась этого узнать.

Мать Севиль достала из кармана платок и осторожно промокнула глаза.

— Я только одного не понимаю, — произнесла она после долгой паузы.

Классная руководительница повернулась к ней, но не стала перебивать.

Женщина опустила руки на колени и посмотрела куда-то перед собой, словно обращалась не к гостям, а к самой себе.

— Почему это случилось с моей девочкой? За что ей всё это? Она ведь никому не желала зла.

Голос её дрогнул.

— Она просто хотела жить. Учиться, вырасти, найти хорошую работу, помогать мне… У неё столько всего впереди было.

Последние слова прозвучали почти шёпотом.

— Я ведь думала, что у нас ещё много времени.

В комнате никто не двигался.

У Бану перехватило дыхание. Казалось, каждое слово женщины обращено к ней и обнажает то, чего она так боялась признать.

Севиль действительно хотела жить.

Она хотела учиться, строить планы, радоваться мелочам, возвращаться домой и рассказывать матери о школьных событиях. У неё было будущее — то, о котором Бану не думала, когда смеялась вместе с остальными и принимала чужое унижение за забаву.

Теперь этого будущего у Севиль не было.

Бану стало трудно усидеть на месте. Воздух казался тяжёлым, стены будто сдвигались, а ей чудилось, что мать Севиль вот-вот посмотрит прямо на неё и задержит взгляд дольше, чем на остальных.

Она резко поднялась.

Несколько человек обернулись.

— Простите, мне нужно идти, — произнесла Бану, стараясь не смотреть ни на кого.

Мать Севиль удивлённо подняла голову.

— Уже уходишь, доченька?

Бану кивнула.

— Да. Мне пора домой.

Она не знала, как объяснить свою поспешность, и боялась, что любой ответ прозвучит как оправдание. Поэтому лишь тихо попрощалась и направилась к выходу.

— Береги себя, — услышала она вслед голос женщины.

Эти слова оказались для Бану почти невыносимыми.

Бану не обернулась.

Когда она вышла за калитку, дождь уже лил стеной.

Небо потемнело, и улицу затянула серая пелена. Вода стекала с крыш, собиралась в лужи у тротуара и бурными струйками бежала вдоль бордюров. Крупные капли ударяли по лицу, забирались за воротник и быстро пропитывали одежду.

Бану остановилась под навесом у ворот, пытаясь отдышаться.

Ещё несколько минут назад она сидела в маленькой комнате, где каждая вещь напоминала о жизни Севиль, а теперь стояла на мокрой улице, среди шума дождя и проезжающих машин.

Она подняла воротник куртки и двинулась вперёд.

Она просто хотела жить.

Слова матери не отпускали её.

Бану шла, почти не замечая дороги. Перед глазами возникали старый дом, потёртая мебель, фотография Севиль и стакан чая, к которому она так и не притронулась. А затем — лицо её матери и дрожащий голос, когда она говорила о будущем дочери, которого та больше не увидит.

Она просто хотела жить.

Бану прибавила шаг.

Ей хотелось поскорее добраться домой, закрыться в своей комнате и хотя бы на несколько часов перестать думать о случившемся. Она надеялась, что знакомые стены, мягкая постель и привычные вещи помогут ей прийти в себя, что, оставшись одна, она сможет успокоиться и наконец разобраться в собственных чувствах.

Но воспоминания не отступали.

Она снова увидела себя рядом с остальными ребятами: вспомнила смех, спрятанные туфли и то, как легко они разошлись, даже не подумав, что Севиль может оказаться в опасности.

Бану не знала, что именно произошло в последние минуты жизни девочки. Не знала, о чём та думала, когда заметила туфли на дереве, испугалась ли высоты и пыталась ли позвать кого-нибудь на помощь.

Но теперь она невольно представляла, как Севиль смотрела вверх, пытаясь решить, что делать.

От этой мысли становилось невыносимо.

Дождь заливал лицо, смешиваясь со слезами, которые Бану уже не пыталась сдерживать. Она шла всё быстрее, не замечая промокших рукавов, холодной воды за воротником и мокрых прядей, прилипших к щекам.

Ей хотелось убежать от этих мыслей, словно расстояние между ней и домом Севиль могло хоть что-то изменить.

Но чем быстрее она двигалась, тем настойчивее звучал в памяти голос женщины.

Она просто хотела жить.

Бану свернула на знакомую улицу, по которой каждый день возвращалась из школы. Дождь усилился, а сумерки опустились так быстро, что лица прохожих казались размытыми силуэтами. Вода стекала по асфальту, отражая огни витрин и автомобильные фары.

Девушка не заметила, как подошла к перекрёстку.

Обычно здесь она останавливалась, смотрела по сторонам и ждала, пока проедут машины. Теперь же её внимание было поглощено воспоминаниями: перед глазами стояли старая комната, фотография Севиль и лицо её матери.

Бану шагнула с тротуара на проезжую часть.

В тот же миг сквозь шум дождя до неё донёсся звук автомобильного двигателя.

Она не сразу поняла, откуда он раздаётся.

Затем впереди вспыхнули фары.

Бану повернула голову.

Свет ударил прямо в глаза. На мокром асфальте расплылось белое пятно, и на короткое мгновение всё вокруг словно исчезло — улица, дома, дождь и собственные мысли.

Она замерла, не успев осознать опасность.

Водитель резко нажал на тормоз. Шины взвизгнули на скользкой дороге; машина дёрнулась, но не успела остановиться.

Бану попыталась отступить.

Слишком поздно.

Раздался глухой удар.

Сумка выскользнула из её руки и упала на мокрый асфальт. Учебники рассыпались по дороге, страницы раскрылись под дождём, а одна тетрадь медленно поплыла по тонкому потоку воды вдоль бордюра.

Бану не успела понять, что произошло.

На мгновение Бану показалось, будто она снова стоит у школьного окна и тянется к маленькой птице, которая вот-вот взмахнёт крыльями и исчезнет за ветвями.

Затем всё погрузилось во тьму.

Глава 9

Бану сидела в доме Севиль, хотя не помнила, как оказалась там и сколько времени прошло с тех пор, как она переступила порог этого маленького жилища.

Однако её присутствие не вызывало ни удивления, ни тревоги. Напротив, всё вокруг казалось знакомым, почти родным, словно она прожила здесь много лет и наконец вернулась туда, где её давно ждали.

В печи тихо потрескивали дрова, наполняя комнату мягким теплом и разбрасывая по стенам золотистые отблески. Укутанная большим пледом, Бану сидела на низком сиденье, поджав под себя ноги, и медленно пила горячий чай из небольшой чашки. Тонкая струйка пара поднималась над её лицом и растворялась в полумраке, а исходивший от очага жар приятно согревал озябшие пальцы.

За окном занималось раннее утро. Город ещё не успел окончательно проснуться: над крышами лежала сизая дымка, первые солнечные лучи осторожно касались красной черепицы, а белые стены домов будто светились изнутри. Перед Бану простирались улицы, площади и узкие переулки, по которым уже двигались крошечные человеческие фигурки. Глядя на этот спокойный пейзаж, она невольно улыбнулась.

Ей было хорошо — так спокойно, как не бывало уже очень давно.

Здесь ей не нужно было никуда спешить, оправдываться или мучительно перебирать в памяти последние события. Можно было не думать о школе, следовательнице, одноклассниках и трагедии, изменившей всё. Дом казался собственным, а умиротворение было таким глубоким, словно она наконец вернулась туда, где всегда должна была находиться.

Она сделала ещё один глоток чая и вновь посмотрела в окно.

В этот момент она заметила птицу.

На тонкой ветке дерева, росшего неподалёку от дома, сидело маленькое создание с необыкновенно ярким оперением. Красные, золотистые и синие перья переливались в первых лучах солнца, и на фоне сероватого утреннего тумана птица казалась почти сказочной.

Бану заинтересованно прищурилась.

— Какая красивая…

Она поставила чашку на стол, откинула плед и поднялась. Через несколько мгновений уже стояла у окна, стараясь рассмотреть незнакомую гостью получше.

Птица встрепенулась, и Бану замерла, опасаясь её спугнуть. Однако та не улетела далеко: легко взмахнув крыльями, она переместилась на другую сторону и опустилась на деревянную калитку.

Бану улыбнулась. Ей захотелось увидеть птицу поближе, и она направилась к двери, даже не задумавшись, почему вдруг так увлеклась этим маленьким существом.

Выйдя во двор, она почувствовала, что воздух здесь прохладнее, чем казалось из дома. Где-то вдали слышалось негромкое пение птиц, но над всем окружающим словно стояла необычная тишина, не нарушаемая ни человеческими голосами, ни привычным городским шумом.

Бану посмотрела на калитку.

Птицы уже не было.

— Куда же ты делась? — пробормотала она, подходя ближе.

За калиткой начиналась дорога, но разглядеть её было трудно: пространство впереди постепенно заполнял странный белёсый туман. Он стелился по земле, обволакивал деревья, поднимался всё выше, скрывая дома и улицу, словно кто-то медленно опускал на город плотную завесу.

Бану остановилась: ещё минуту назад утро казалось ясным и безмятежным, а теперь всё изменилось так внезапно, что она не могла понять, откуда взялся туман.

Ей следовало вернуться в дом, закрыть дверь и дождаться, пока странная дымка рассеется. Но мысль о птице почему-то не отпускала её. Бану по-прежнему хотелось узнать, куда та улетела, и это желание оказалось сильнее нарастающего беспокойства.

Она открыла калитку и вышла на дорогу.

Сделала несколько шагов, затем ещё несколько, вглядываясь в молочную пелену перед собой. Вскоре туман стал настолько густым, что за ним невозможно было различить даже ближайшие деревья. Бану обернулась, намереваясь вернуться, и только тогда поняла, что не видит дома.

Она посмотрела туда, где должна была находиться калитка, но за её спиной простирался всё тот же бесцветный туман. Исчезла и дорога, по которой она пришла.

— Где я?.. — растерянно прошептала Бану.

Она двинулась вперёд в надежде выйти к знакомой улице, но видимость становилась всё хуже. Туман окружал её со всех сторон, и вскоре, повернув сначала направо, затем налево и снова пойдя прямо, Бану поняла, что потеряла направление.

Тревога, до этого едва ощутимая, постепенно овладевала ею.

И вдруг туман дрогнул и начал медленно расступаться.

В нескольких шагах впереди проступил человеческий силуэт. Сначала Бану различила лишь очертания длинных волос и тонкой фигуры, но чем отчётливее становилось лицо незнакомки, тем сильнее у неё билось сердце.

Это лицо она знала.

Знала так хорошо, что на мгновение у неё перехватило дыхание.

Перед ней стояла Севиль — живая, совершенно живая.

Бану не могла поверить собственным глазам. Растерянность сменилась такой бурной радостью, что она едва не бросилась к девушке.

— Севиль?.. Ты жива?

Севиль не ответила. Она лишь смотрела на Бану, и в её неподвижном лице не было ни радости, ни удивления, ни даже гнева. Только непроницаемая тишина, от которой становилось не по себе.

— Севиль, это действительно ты? — снова спросила Бану, делая шаг навстречу. — Но как?.. Ведь…

Она не смогла закончить. Слова застряли в горле, а сознание отказывалось принимать происходящее. Ей хотелось верить, что всё случившееся было страшной ошибкой, что Севиль каким-то чудом осталась жива и теперь они смогут вернуться к прежней жизни.

Но Севиль по-прежнему молчала.

Вдруг она шагнула вперёд, затем ещё раз. Она приближалась к Бану медленно и неотвратимо, не сводя с неё глаз.

Бану отступила.

— Подожди…

Севиль продолжала идти.

Бану попятилась ещё на несколько шагов и только тогда почувствовала, что под ногами больше нет ровной дороги. Она опустила взгляд, и сердце едва не остановилось от ужаса: за её пятками зиял край обрыва.

Внизу клубился тёмный туман, а далеко под ним лежала чёрная, неподвижная вода, казавшаяся бездонной.

Бану резко подняла голову.

— Севиль…

Та оказалась совсем близко. Не произнеся ни слова, она протянула руки и толкнула Бану в грудь.

Всё произошло так неожиданно, что девушка не успела даже вскрикнуть. Она потеряла равновесие, взмахнула руками, пытаясь зацепиться хоть за что-нибудь, но пальцы сомкнулись на пустоте. На одно короткое мгновение ей показалось, что она ещё может удержаться на краю, однако земля ушла из-под ног, и Бану полетела вниз.

Её тело пронзил ледяной холод.

С криком она погрузилась в воду. Та сомкнулась над головой тяжёлой чёрной толщей, мгновенно отрезав её от всего остального мира. Бану отчаянно забила руками, пытаясь всплыть, но вода словно тянула её на глубину. Она не видела ни поверхности, ни берега, ни малейшего отблеска света.

Вокруг стояла непроглядная тьма.

Бану рванулась вверх, пытаясь вдохнуть, но вместо воздуха в грудь ворвалась новая волна паники. Лёгкие горели, тело сопротивлялось холоду, а силы стремительно покидали её. Она снова попыталась выбраться, однако руки двигались всё медленнее, и тёмные круги уже расплывались перед глазами.

Я не хочу умирать…

Эта мысль вспыхнула в сознании с такой ясностью, что на мгновение заслонила весь ужас происходящего.

Затем исчезла и эта мысль.

Темнота поглотила Бану.

До самого горизонта простирались пески, золотистые и ослепительно яркие под палящим солнцем. Высокие барханы сменяли друг друга, напоминая застывшие волны огромного моря, и нигде не было видно ни деревьев, ни дорог, ни человеческого жилья. Воздух над раскалённой землёй дрожал, и вдали возникали зыбкие миражи, похожие на водную гладь.

Но воды не было.

Не было ничего, кроме песка, солнца и безмолвия.

Бану медленно открыла глаза и несколько секунд лежала неподвижно, не понимая, что видит перед собой. Яркий свет резал глаза, и она инстинктивно прикрыла лицо ладонью.

Где она находилась?

Вопрос возник внезапно и сразу же вызвал тревогу. Бану попыталась пошевелиться, но тело казалось чужим, тяжёлым и непослушным. С трудом опираясь руками о песок, она приподнялась, однако в ту же секунду голова закружилась, перед глазами потемнело, а ноги подогнулись. Ей пришлось поспешно опуститься обратно, чтобы не упасть.

— Ай… — тихо выдохнула она.

Некоторое время Бану сидела, пережидая головокружение. В висках неприятно пульсировало, руки и ноги казались непривычно слабыми, а в горле стояла такая сухость, что даже сглатывать было больно. Она провела языком по потрескавшимся губам, но во рту не осталось ни капли влаги.

Ей хотелось пить. Не просто хотелось — жажда становилась мучительной, вытесняя все остальные мысли.

Бану оглянулась, надеясь увидеть рядом хотя бы одного человека, но вокруг никого не было. Она посмотрела в другую сторону, затем снова назад, словно кто-то мог незаметно появиться за те несколько секунд, пока она отвлеклась.

Однако пустыня оставалась безлюдной.

Девушка закрыла глаза, пытаясь восстановить в памяти события последних часов. Перед внутренним взором возникали отдельные картины: школа, одноклассницы, Севиль, дерево, туфли… Всё это было связано с чем-то страшным, но воспоминания путались, не желая складываться в единую последовательность.

А потом…

Бану резко открыла глаза.

— Что произошло?..

Ответа, разумеется, не последовало.

Она опустила взгляд и только теперь заметила, что на ней нет школьной формы. Несколько секунд Бану недоверчиво разглядывала собственную одежду, надеясь, что усталость и солнечный свет обманывают её зрение.

На ней было длинное, бесформенное одеяние из грубой ткани, испачканное пылью и песком. Материал казался старым и жёстким, а широкие рукава и неровный подол выглядели так, словно одежду сшили вручную много лет назад.

Бану осторожно потянула ткань пальцами.

— Что это такое?..

Она осмотрела руки. Под ногтями забилась грязь, кожа была покрыта песком, а на ладонях и локтях виднелись небольшие ссадины. Волосы спутались и растрепались, несколько прядей липли к лицу.

Бану коснулась волос и с ужасом посмотрела на себя.

— Боже… Что со мной?

Ей стало страшно. Она медленно поднялась на ноги, стараясь удержать равновесие, и огляделась ещё раз. Пустыня окружала её со всех сторон. Ни знакомой дороги, ни здания, ни машины, ни телефона — ничего, что связывало бы её с прежней жизнью.

И тогда в голове возникла мысль, от которой по спине пробежал холодок.

— Кажется… я сошла с ума.

Она произнесла это почти шёпотом, словно боялась, что пустыня услышит её слова.

— Да, наверное, так бывает. Люди ведь видят то, чего нет… Придумывают какие-то миры…

Но объяснение не принесло облегчения. Напротив, Бану почувствовала, как внутри всё сжалось от страха. Она покачала головой, пытаясь отогнать пугающую мысль.

— Нет. Нет, я не хочу в это верить.

Глаза защипало. Она беспомощно оглядывалась по сторонам, надеясь обнаружить хоть что-нибудь, что помогло бы ей понять происходящее.

— Боже, где я? Что случилось? Почему я здесь?

Вопросы срывались с губ один за другим, но отвечать на них было некому.

— Это сон, — наконец сказала Бану, цепляясь за единственное объяснение, которое ещё могло её успокоить. — Да, просто сон. Такого не может быть.

Она ущипнула себя за руку. Сначала осторожно, затем сильнее, пока боль не заставила её поморщиться.

— Проснись…

Бану сжала кожу пальцами ещё крепче.

— Проснись же!

— Ай!

На руке осталось красное пятно. Девушка замерла, глядя на него, а потом медленно подняла глаза к раскалённому горизонту.