Бану

Голоса вокруг становились всё громче.

И вдруг из толпы донёсся знакомый голос.

Бану подняла голову.

К ним приближался пожилой мужчина — тот самый старец, которого она видела накануне, когда в лагерь привезли её спасители. Он двигался неторопливо, но люди расступались перед ним, освобождая дорогу. В его присутствии шум постепенно стихал, словно одного его появления было достаточно, чтобы напомнить окружающим о существующих порядках.

Старец остановился рядом и внимательно оглядел собравшихся. Сначала посмотрел на женщину, затем на девочку и, наконец, перевёл взгляд на Бану. На несколько мгновений его глаза задержались на рисунках, нанесённых палочкой на песок.

Он задал женщине короткий вопрос.

Та ответила быстро и сердито, указывая на Бану и ребёнка. Старец выслушал её, не перебивая, после чего произнёс несколько спокойных фраз.

Бану не поняла его слов, но сразу заметила, как они подействовали на окружающих.

Женщина замолчала.

Бану даже не сразу осознала, что произошло. Ещё мгновение назад незнакомка говорила так громко, что её голос перекрывал остальные, а теперь лишь сжала губы и бросила на старца тяжёлый взгляд.

Затем она посмотрела на Бану.

В её глазах по-прежнему читалось раздражение, но к нему примешивалось нечто ещё — настороженность, неприязнь или, возможно, недоверие. Бану не могла определить, что именно, и оттого взгляд показался ей ещё более неприятным.

Женщина резко взяла девочку за руку.

Ребёнок обернулся и посмотрел на Бану. Ещё недавно её лицо светилось радостью, но теперь улыбка исчезла. Девочка словно хотела что-то сказать, однако женщина потянула её за собой, и через мгновение обе скрылись среди шатров.

Бану проводила их растерянным взглядом.

Бану не понимала, почему женщина так разгневалась и что сказала о ней старцу. Она не знала, чем заслужила эту неприязнь, и увидит ли ещё девочку, с которой только что пыталась найти общий язык с помощью рисунков.

Толпа постепенно начала расходиться. Люди возвращались к своим делам, хотя некоторые ещё оборачивались на Бану, словно пытались составить о ней собственное мнение.

Она осталась сидеть на земле, опустив палочку рядом с рисунками.

Старец не спешил уходить.

Некоторое время старец молча смотрел на Бану. Она невольно выпрямилась, ожидая вопроса или упрёка, однако он не повысил голоса и не заговорил с той резкостью, которой она уже успела испугаться.

Вместо этого он опустил взгляд на песок.

Цветок.

Солнце.

Дерево.

Вода.

Дом.

Хлеб.

Старец медленно перевёл глаза с одного рисунка на другой. Затем уголки его губ едва заметно приподнялись.

В его улыбке не было ни насмешки, ни снисходительности. Казалось, он заметил в её занятии нечто, заслуживающее внимания. Старец ничего не сказал; повернувшись, он вскоре скрылся среди шатров.

Глава 16

Наступил вечер. На тёмном небе загорались звёзды, дневная жара отступала, и лагерь постепенно оживал. У костров собирались семьи: женщины приносили еду, мужчины устраивались на коврах и циновках, а дети продолжали носиться между взрослыми, пока кто-нибудь не звал их поближе к огню. Повсюду звучали разговоры, смех и голоса рассказчиков, умевших развеселить слушателей.

Бану сидела поодаль, в тени раскидистой пальмы. Отсюда ей было видно почти всё происходящее, но сама она оставалась в полумраке, словно надеялась раствориться среди теней и хотя бы ненадолго забыть об одиночестве.

Никто не подходил к ней и не пытался заговорить. Казалось, люди уже привыкли к присутствию незнакомки и оставляли её наедине с мыслями, от которых она тщетно пыталась отвлечься.

Впрочем, разве могло быть иначе?

У каждого из этих людей были родные, друзья, знакомые, с которыми их связывали общие воспоминания, привычный язык и уклад жизни. Они понимали друг друга с полуслова, могли часами беседовать о вещах, казавшихся им совершенно обыкновенными, и вместе смеяться над шутками, смысл которых Бану даже не могла уловить.

Она была чужой.

Настолько чужой, что порой ей казалось, будто между ней и остальными пролегла невидимая стена, которую невозможно преодолеть ни улыбкой, ни жестом, ни единственным словом. Она не знала языка этих людей, не понимала их обычаев и даже не могла объяснить, кто она такая и откуда пришла. Её прежняя жизнь, ещё недавно казавшаяся единственно возможной, теперь превратилась в далёкое воспоминание, к которому она не знала, как вернуться.

Бану никогда не отличалась особой терпимостью к тем, кто был ей неинтересен. В прежней жизни у неё всегда находились подруги, знакомые и одноклассники, готовые выслушать её, позвать куда-нибудь или просто провести вместе время. Она сама выбирала, с кем общаться, кому уделять внимание, а кого держать на расстоянии. Если разговор становился скучным или общество начинало её утомлять, она без особых сожалений уходила, уверенная, что при желании всегда найдёт кого-нибудь другого.

Теперь всё изменилось.

Она больше не могла выбирать, с кем ей говорить, куда идти и как проводить время. Ей даже не удавалось попросить о самом необходимом так, чтобы её поняли. Люди вокруг жили своей жизнью, и у них не было причины посвящать чужестранке больше внимания, чем требовалось.

Если бы не голод, Бану, вероятно, и вовсе избегала бы женщин, собиравшихся у костров. Рядом с ними она чувствовала себя неловко, не знала, куда смотреть и как себя вести. Чужие разговоры оставались для неё бессмысленным потоком звуков, а взгляды, которые она время от времени ловила на себе, казались настороженными, порой даже неприязненными.

Поэтому Бану предпочитала держаться в стороне, убеждая себя, что общество этих людей ей неинтересно.

Так было легче, чем признаться себе, что она просто не знает, как к ним приблизиться.

В этот вечер она съела половину лепёшки и выпила немного молока. Этого хватило, чтобы утолить голод, но не ту пустоту, которая постепенно разрасталась внутри. Бану наблюдала за сидевшими у костра людьми: за братом и сестрой, делившими между собой еду, за мужчиной, который заботливо поправлял на плечах жены сползавшую накидку, за детьми, устроившимися возле родителей и то и дело обращавшимися к ним с вопросами.

У каждого, казалось, было своё место — люди, к которым можно было вернуться после долгого дня.

Те, кто замечает твоё отсутствие, тревожится, если ты задерживаешься, и радуется возвращению; те, кому не нужно объяснять, кто ты и почему оказался рядом.

Бану невольно представила собственный дом.

Перед глазами возникла знакомая кухня, мягкий свет над обеденным столом, тарелки, которые мама расставляла к ужину, и папа, рассказывавший о повседневных делах. Мама улыбалась ему, иногда качала головой, а потом снова принималась накладывать еду. Всё это было настолько привычным, что Бану никогда не задумывалась, как много для неё значит.

Вернувшись из школы, она могла бросить сумку в комнате, пожаловаться на усталость, попросить приготовить что-нибудь вкусное и уйти к себе, не замечая взгляда мамы. Она сердилась из-за пустяков, спорила с отцом, раздражалась, когда её просили помочь по дому, и считала семейные разговоры помехой собственным планам.

Тогда ей казалось, что настоящая жизнь ещё впереди: выпускной, новые знакомства, красивая одежда, большие возможности и будущее, в котором она сама будет решать, чего хочет.

Она не замечала, что многое из того, чего теперь ей отчаянно не хватало, уже было рядом.

А теперь…

Теперь Бану отдала бы всё, что у неё осталось, за один обычный вечер с семьёй: услышать мамин голос, увидеть её улыбку, почувствовать запах домашней еды. Даже за замечание, которое прежде показалось бы несправедливым. Она не стала бы спорить, закатывать глаза или убегать в комнату — просто осталась бы рядом, стараясь запомнить каждую мелочь.

— Мама… — едва слышно прошептала Бану, опуская голову. — Где же ты?..

Голос предательски дрогнул.

Она крепче обхватила руками колени и сжала губы, стараясь удержать подступившие слёзы. Ей было стыдно за собственную слабость, хотя рядом не было никого, кто мог бы её осудить. Но чем настойчивее она пыталась успокоиться, тем отчётливее ощущала, как сильно ей хочется домой.

Как же просто всё было раньше — и как мало она это ценила.

Бану хотела не просто покинуть лагерь или выбраться из пустыни. Она мечтала вернуться в свою прежнюю жизнь — туда, где её знали по имени, где её ждали, где она могла быть собой и не опасаться, что каждое неверное движение обернётся бедой.

В тот мир, из которого она словно оказалась изгнана.

Иногда Бану казалось, что нынешние испытания — наказание за её прежние поступки, за жестокость, которой она не придавала значения, и равнодушие к чужой боли. Воспоминание о Севиль возвращалось в самые неожиданные минуты, и теперь отмахнуться от него было уже не так легко.

Бану не знала, связаны ли её прежняя жизнь и нынешние испытания, почему она оказалась в этом мире и сможет ли вернуться. Но теперь она впервые по-настоящему понимала: не всякий поступок можно исправить извинением, а потерянное время не всегда удаётся вернуть.

Если бы только у неё появился шанс…

Один-единственный шанс вернуться хотя бы на день. Остановить себя, найти правильные слова, поступить иначе. Бану не знала, сумела бы исправить всё, что произошло, но теперь хотя бы понимала, что не стала бы относиться к чужим чувствам с прежним безразличием.

Если бы только время можно было повернуть вспять…

Она сидела неподвижно, погружённая в свои мысли, когда тишину прорезали первые звуки музыки.

Бану подняла голову.

Возле большого костра один из мужчин играл на незнакомом ей инструменте. Мелодия звучала то протяжно и печально, словно рассказывала о далёкой разлуке, то становилась быстрой и звонкой, наполняясь радостным движением. Вскоре к музыке присоединился женский голос. Певица исполняла песню на языке, которого Бану не понимала, однако в её голосе было что-то завораживающее: даже незнакомые слова казались частью чувства, которое не нуждалось в переводе.

Люди оживились. Девушки и молодые мужчины поднялись на ноги, дети закружились вокруг костра, а кто-то принялся хлопать в ладоши, подхватывая ритм. Несколько пар начали танцевать, и вскоре к ним присоединились остальные.

Бану невольно увлеклась зрелищем.

Впервые за вечер Бану увидела этих людей не только занятыми повседневными делами, но и праздничными, оживлёнными. Музыка словно позволила им забыть о заботах и опасностях. Девушки надели лучшие наряды: цветные платья струились при каждом движении, пояса подчёркивали талию, а медные украшения поблёскивали в свете огня.

Здесь не было привычной Бану роскоши, дорогих витрин и вещей, ради которых она прежде часами ходила по торговым центрам. Но в том, как эти люди носили свои наряды, смеялись и двигались под музыку, было что-то естественное. Им, казалось, не требовалось чужого восхищения, чтобы чувствовать себя красивыми.

Эта мысль неприятно кольнула Бану.

Она опустила взгляд на себя.

Грубая одежда сидела неловко, ткань казалась бесформенной, а волосы, лишённые привычного ухода и украшений, никак не удавалось привести в порядок. Она привыкла подолгу выбирать наряд, оценивать себя в зеркале, подбирать детали, которые подчёркивали её достоинства. В прежней жизни внешний вид был для неё не мелочью, а частью того, как она представляла себя окружающим.

Теперь от всего этого почти ничего не осталось.

Бану почувствовала себя не просто бедно одетой, а лишённой части привычной себя. Она больше не знала, как выглядеть так, чтобы нравиться хотя бы самой себе.

Даже если бы сейчас ей предложили присоединиться к танцующим, она, скорее всего, не решилась бы подняться.

Она отвернулась от костра и подтянула колени к груди.

Ей не хватало не только дома. Ей не хватало прежней себя — той девушки, которая могла часами выбирать одежду, любоваться своим отражением и строить планы на будущее, не подозревая, что однажды лишится даже самых простых вещей.

Она не заметила, как рядом остановилась женщина.

Лишь услышав голос, Бану вздрогнула и повернула голову.

Перед ней стояла та самая седоволосая женщина, которая днём резко отчитала её за то, что она сидела с маленькой девочкой под шатром. Бану хорошо запомнила её напряжённое лицо и сердитый голос, поэтому теперь невольно насторожилась, пытаясь угадать, чего ей ждать.

Однако женщина ничего не сказала.

Она протянула Бану небольшую глиняную миску.

Бану растерянно посмотрела сначала на женщину, потом на угощение и лишь после короткого замешательства приняла миску обеими руками.

В ней лежала небольшая гроздь винограда и несколько крупных фиников.

Бану подняла глаза.

Женщина по-прежнему держалась надменно, с привычно высоко поднятой головой, однако в её взгляде теперь угадывалось нечто иное. Не совсем доброта — скорее сдержанное участие, которое она не собиралась выставлять напоказ.

Она была одета просто, но со вкусом. Платье глубокого оттенка перехватывал у талии кожаный ремень с небольшими металлическими украшениями. Седые пряди аккуратно вплетались в тёмные косы, а на шее поблёскивала тонкая цепочка.

Бану хотелось поблагодарить её, но она не знала, поймёт ли женщина слова. Поэтому лишь осторожно приложила ладонь к груди и слегка склонила голову.

Седоволосая ответила коротким кивком, словно приняла благодарность, но не желала продолжать разговор. Затем развернулась и ушла обратно к остальным.

Бану долго смотрела ей вслед.

Она не понимала, почему женщина принесла угощение именно ей. Возможно, заметила, что чужестранка весь вечер сидит в одиночестве. Возможно, решила, что та слишком мало ела. А может быть, за суровостью этой женщины скрывалось нечто, чего Бану пока не могла разглядеть.

Как бы то ни было, Бану не стала отказываться от подарка.

Бану взяла виноградину и осторожно поднесла ко рту. Тонкая кожица лопнула на языке, и сладкий сок наполнил рот. Она даже прикрыла глаза от неожиданности: виноград оказался таким сочным и сладким, что ей сразу захотелось попробовать ещё одну ягоду.

Возможно, дело было в том, что за последние дни она почти ничего не ела. А может, после пережитого даже простое угощение воспринималось иначе, приобретая особую ценность. Бану съела виноград, затем принялась за финики, наслаждаясь их мягкой мякотью и медовой сладостью.

Когда она закончила, то заметила, что на дне миски что-то блеснуло.

Бану наклонила её и осторожно отодвинула несколько виноградных листьев, после чего обнаружила лежавшие под ними украшения.

Браслеты и серьги.

Медные, тонко обработанные, с небольшими узорами, которые придавали им неожиданную изящность. Бану взяла один браслет и повертела в пальцах. Металл тихо звякнул, когда она коснулась его ногтем. Затем она подняла серьги и внимательно рассмотрела узорчатые подвески.

Неужели это тоже предназначалось ей?

Она оглянулась, пытаясь отыскать женщину среди собравшихся у костра, но та уже разговаривала с другими людьми и, казалось, совершенно не обращала на Бану внимания.

Возможно, украшения были старыми и больше ей не требовались. Возможно, женщина решила поделиться тем, что имела. Бану не знала, да и спросить не могла.

Некоторое время она просто держала браслет на ладони, не решаясь надеть его. Затем осторожно застегнула украшения на запястьях и вставила серьги, поправив волосы, чтобы они не цеплялись за металл.

Медные браслеты приятно холодили кожу, а при каждом движении тихонько звенели.

Бану коснулась одного из них и впервые за долгое время улыбнулась.

Улыбка получилась небольшой, почти робкой, словно она успела отвыкнуть от самого этого движения. Но она была искренней.

На несколько минут тоска отступила. Бану снова повернулась к костру и стала наблюдать за танцующими, уже не чувствуя себя настолько обделённой. Украшения не могли вернуть ей прежнюю жизнь, не могли заменить дом или близких, однако в тот вечер они неожиданно стали для неё чем-то большим, чем просто медные безделушки.

Это был первый подарок в чужом мире, полученный без просьбы и без необходимости что-либо отдавать взамен.

Ей просто захотели его подарить.

И от этой мысли на душе становилось немного теплее.

Вскоре взгляд Бану скользнул в сторону, где у другого костра сидели несколько мужчин. Они беседовали, время от времени наклоняясь друг к другу, и, судя по сосредоточенным лицам, обсуждали что-то важное.

И тогда она снова увидела его.

Чёрный всадник сидел рядом со старцем — тем самым пожилым человеком, чьё слово, судя по поведению остальных, имело в лагере особый вес.

Бану узнала незнакомца сразу, хотя прежде видела его лишь несколько раз и почти ничего о нём не знала. Он не участвовал в веселье, не смеялся вместе с остальными и не пытался привлечь к себе внимание. Казалось, музыка и танцы занимали его гораздо меньше, чем разговор с вождём. Он внимательно слушал собеседника, иногда отвечал короткими фразами, и каждый раз, когда он начинал говорить, старец сосредоточенно смотрел на него.

Бану незаметно для себя перестала следить за происходящим вокруг.

Всё её внимание сосредоточилось на незнакомце.

Она рассматривала его лицо, стараясь не задерживать взгляд слишком долго на какой-то одной детали, но всякий раз возвращалась к нему снова. Её занимало, как он слегка наклонял голову, когда слушал, как неторопливо произносил слова, как порой сужались его глаза, словно он обдумывал не только сказанное собеседником, но и то, что осталось невысказанным.

В нём не было той нарочитой важности, которую Бану замечала у мужчин, стремившихся подчеркнуть своё положение. Он держался спокойно, без лишних жестов, и всё же в его осанке чувствовалась уверенность человека, привыкшего отвечать за собственные решения. Даже среди других он сохранял внутреннюю независимость, не нуждаясь в постоянном подтверждении собственной значимости.

Бану не могла объяснить, почему всё это так её занимало.

Возможно, дело было в его глазах — внимательных, тёмных, временами суровых. Он смотрел на людей так, будто старался понять их, а не просто оценить. Его взгляд не казался ни приветливым, ни враждебным, и, хотя Бану не могла считать себя в безопасности рядом с человеком, которого почти не знала, он не вызывал у неё той тревоги, которую она испытывала при встрече с некоторыми другими мужчинами в лагере.

А может быть, её привлекал его голос.

Даже на расстоянии, сквозь музыку и разговоры, Бану иногда удавалось различить его речь. Она не понимала ни слова, но сама интонация почему-то притягивала её внимание. Голос у незнакомца был низким, ровным, с лёгкой хрипотцой. В нём слышалась спокойная твёрдость, которой не требовались ни громкость, ни угрозы.

Когда он говорил, Бану невольно прислушивалась, словно могла уловить в незнакомых звуках нечто важное.

Странно, но его голос действовал на неё успокаивающе.

Последние дни она почти постоянно жила в напряжении. Любое незнакомое движение заставляло её настораживаться, резкий звук отзывался тревогой, а неизвестность не позволяла расслабиться даже во сне. Она всё время ждала чего-то плохого, словно мир, в который она попала, не собирался давать ей передышки.

Но теперь, когда до неё доносился голос этого человека, напряжение внутри немного ослабевало.

Страх не исчезал полностью: Бану слишком хорошо помнила случившееся в пустыне, чтобы внезапно почувствовать себя в безопасности. Но тревога немного отступала, уступая место непривычному спокойствию.

Она нахмурилась, удивившись собственной реакции.

Почему именно он?

Этот человек оставался для неё совершенно незнакомым. Она не знала его имени, не знала, откуда он пришёл и какое место занимал среди этих людей. Ей было неизвестно, добр ли он на самом деле, как относится к чужакам и что думает о ней. Более того, его сдержанность и суровый взгляд скорее должны были настораживать, чем вызывать желание снова и снова искать его глазами.

И всё же ей хотелось смотреть на него.

Бану хотелось узнать, о чём он беседует со старцем, почему тот так внимательно прислушивается к его словам и почему другие мужчины относятся к нему с таким уважением. Ей хотелось услышать его голос поближе, понять, каким он бывает, когда не занят серьёзным разговором, и узнать, умеет ли он вообще улыбаться.

Бану вдруг поймала себя на том, что пытается представить его улыбку, и тут же отвела взгляд, словно кто-то мог прочесть её мысли.

Что за глупости?

От этой мысли ей стало немного неловко.

Бану опустила глаза и принялась поправлять браслет на запястье, стараясь отвлечься. Но стоило звону украшения раствориться среди звуков музыки, как она снова посмотрела в сторону костра.

Она не могла назвать это чувством — пока не могла.

В ней возникло осторожное желание узнать незнакомца получше. Оно смешивалось с благодарностью за его помощь, с потребностью понять чужой мир и с едва уловимым теплом, которому она не находила объяснения.

Ей хотелось, чтобы он заметил её.

Не из жалости, не потому, что она была чужестранкой, оказавшейся в беде. Бану вдруг захотелось, чтобы однажды он посмотрел на неё не как на очередную проблему, которую необходимо решить, а как на человека, с которым ему самому было бы интересно поговорить.

Эта мысль оказалась настолько неожиданной, что она на мгновение задержала дыхание.

Раньше Бану думала о том, какое впечатление производит на окружающих, главным образом тогда, когда речь шла о внешности, популярности или положении среди знакомых. Ей нравилось восхищение, нравилось быть замеченной и чувствовать себя особенной. Но теперь ей хотелось не комплиментов, а понять, что скрывается за молчанием этого человека, услышать его мысли о мире, который для неё оставался загадкой.