Бану

Чужая речь звучала вокруг непрерывно, напоминая о том, что даже самые простые вещи здесь давались ей с трудом.

Наконец Бану доела, поднялась и вернула миску женщине, которая подала ей еду.

— Спасибо, — повторила она, сопровождая слова лёгким кивком.

На этот раз женщина ответила таким же едва заметным движением головы, но разговор не прервался и никто не попытался задержать Бану.

Она отошла от очага с неприятным чувством, которое не желала признавать даже перед самой собой. Её не прогнали, не оскорбили и не отказали в еде, однако гостеприимства она тоже не ощутила. Ей позволили остаться рядом, но никто не сделал ни малейшей попытки приблизиться к ней.

Бану привыкла считать, что достаточно улыбнуться, подобрать нужные слова или проявить немного обаяния, чтобы расположить к себе человека. Теперь же все её привычные способы словно перестали работать. Здесь она не могла объяснить, кто она, откуда пришла и почему оказалась среди этих людей. Не могла даже попросить о том, что ей было необходимо.

Она впервые почувствовала, насколько беспомощным может оказаться человек, лишённый не только привычного окружения, но и возможности быть понятым.

Бану долго бродила между шатрами, стараясь запомнить всё, что попадалось ей на глаза.

Впервые после своего появления в этом мире она могла рассмотреть лагерь не в панике, не спасаясь бегством и не ожидая нападения, а спокойно, при свете наступившего дня. И чем дольше она наблюдала за окружающими, тем отчётливее понимала, что перед ней не случайное скопление людей, а целое сообщество со своими порядками, обязанностями и привычками.

Шатры располагались небольшими группами, между которыми оставались проходы, напоминавшие узкие улицы. У некоторых входов сушились шкуры и висели связки трав, возле других стояли большие глиняные кувшины с водой. На деревянных шестах развевалась выстиранная одежда, а рядом с жилищами лежали седла, свёрнутые верёвки, луки и копья. Здесь всё имело своё место и назначение; даже вещи, которые в глазах Бану выглядели грубыми и примитивными, явно служили людям не первый год.

Дети носились между шатрами, громко смеясь и толкая друг друга. Один мальчик пытался забраться на низкую деревянную конструкцию, но девочка постарше схватила его за руку и принялась сердито отчитывать. Мальчик вырвался, что-то выкрикнул в ответ и убежал, а девочка бросилась за ним, не переставая возмущаться.

Бану невольно улыбнулась.

В этом шуме, в детской возне, в привычных утренних заботах было что-то удивительно знакомое. Язык оставался чужим, одежда и жилища казались пришедшими из далёкого прошлого, но сами люди не были так уж непохожи на тех, кого она знала прежде. Они тоже спорили, смеялись, сердились на детей, заботились о пище и старались прожить очередной день.

Чуть дальше мужчина чинил кожаный ремень, пропуская через него тонкую полоску кожи. Другой внимательно осматривал уздечку, проверяя каждое крепление. Несколько женщин развешивали тяжёлые ткани, а неподалёку пожилой человек перебирал какие-то небольшие предметы, разложенные на грубом полотне.

В этом мире не было магазинов, автомобилей, телефонов, ярких вывесок и привычного городского шума. Никто не смотрел в экран и не спешил по делам с наушниками в ушах. Здесь время словно текло иначе, подчиняясь солнцу, повседневным нуждам и непредсказуемости жизни в пустыне.

И всё же лагерь жил — напряжённо, шумно, деятельно, по собственным законам, которые Бану ещё только предстояло понять.

Особенно сильно её внимание привлекло место, откуда доносился звон металла.

Она остановилась и повернула голову.

На открытом участке песка тренировались мужчины. Двое молодых воинов стояли друг напротив друга с короткими клинками в руках. Они двигались быстро и собранно, то сближаясь, то расходясь на несколько шагов, внимательно следя за руками и плечами противника. Металл звенел при каждом столкновении, а песок под их ногами взлетал лёгкими облачками.

Чуть поодаль двое мужчин боролись, стараясь повалить друг друга на землю. Вокруг собрались зрители: одни выкрикивали советы, другие смеялись, когда один из борцов едва не терял равновесие.

Бану невольно подошла ближе.

Она никогда прежде не видела подобных тренировок так близко. В фильмах и видеороликах всё выглядело эффектно, почти красиво, но здесь не было ни музыки, ни замедленных кадров, ни безопасного расстояния между участниками. Любая ошибка могла закончиться настоящей раной. Даже тренировочные движения казались ей опасными.

Внезапно послышался короткий свист.

Один из мужчин натянул тетиву, прицелился и отпустил стрелу. Та рассекла воздух и вонзилась в мишень.

Бану вздрогнула от неожиданности.

— Ничего себе… — выдохнула она.

Лучник не стал задерживаться на достигнутом. Он достал следующую стрелу, снова поднял лук и выстрелил. На этот раз наконечник пришёлся почти в самый центр мишени. Кто-то одобрительно крикнул, а стоявший рядом мужчина хлопнул стрелка по плечу.

Бану невольно залюбовалась точностью его движений.

Впервые за долгое время её внимание полностью захватило не желание поскорее выбраться отсюда, не страх перед неизвестностью и не мучительные мысли о доме, а простое любопытство. Ей захотелось понять, как эти люди учатся так обращаться с оружием, почему тренируются с такой серьёзностью и сколько времени требуется, чтобы научиться стрелять столь метко.

Постепенно до неё начинало доходить, что в этом мире умение владеть оружием было не просто развлечением или способом показать силу. Здесь оно могло означать разницу между жизнью и смертью. За пределами лагеря не было ни полиции, ни больниц на каждом углу, ни телефона, по которому можно вызвать помощь. Пустыня, разбойники и враждебные племена были не выдумкой, а реальностью, с которой этим людям приходилось сталкиваться.

Каждый мужчина, похоже, должен был уметь защищать себя, своих близких и своё племя.

Бану задумалась, пытаясь представить, каково это — жить в постоянной готовности к опасности. Ей вдруг стало стыдно за то, как легко она прежде принимала собственную безопасность за нечто само собой разумеющееся.

Но мысль эта оказалась недолгой.

На горизонте показался всадник, и Бану сразу же перевела взгляд в его сторону.

Она узнала его.

Тот самый мужчина в чёрном, который накануне находился среди прибывших всадников и чей спокойный взгляд почему-то запомнился ей даже среди всех пережитых потрясений.

Он приближался к лагерю на тёмном коне, уверенно держа поводья. Даже издали было заметно, насколько естественно он сидел в седле: корпус оставался неподвижным, движения не выдавали ни усталости, ни напряжения, словно долгие поездки по пустыне были для него привычным делом.

Бану невольно проводила его глазами.

Подъехав к одному из шатров, мужчина остановил коня, спешился и передал поводья человеку, который оказался поблизости. Затем откинул завесу и скрылся внутри.

Бану продолжала смотреть на вход.

Она не могла объяснить, почему этот человек так её заинтересовал. Возможно, потому, что с самого начала он отличался от остальных. Вчера, когда вокруг царили суматоха и жестокость, он держался сдержанно, не повышал голоса и не пытался привлечь к себе внимание. Казалось, ему не требовалось доказывать окружающим, что он имеет право отдавать распоряжения или занимать своё место среди них.

Бану заметила, что шатёр принадлежал тому самому пожилому мужчине, которого она видела накануне, — человеку, чьё слово, судя по поведению остальных, имело здесь особый вес.

Она успела подумать, что незнакомец, вероятно, пришёл доложить ему о чём-то, когда завеса вновь откинулась.

Мужчина вышел наружу.

Теперь на нём не было чёрной верхней одежды и чалмы, скрывавших его облик накануне. Он переоделся в простую, удобную одежду, подходившую для жаркого климата, а тёмные волосы, освобождённые от головного убора, слегка растрепались после дороги.

Бану невольно задержала дыхание.

До этого момента она видела его лишь мельком, среди других людей, и не успела толком рассмотреть. Теперь же он оказался перед ней без прежнего одеяния, и она впервые смогла оценить его внешность.

Он был среднего роста, стройный, но крепкий, с хорошо сложенными плечами и сильным телом человека, привыкшего к долгим переходам и физическим нагрузкам. В его движениях не было ни показной резкости, ни нарочитой медлительности. Он просто шёл — спокойно, уверенно, словно прекрасно знал, куда направляется и что собирается делать.

Именно эта естественность почему-то произвела на Бану большее впечатление, чем могла бы произвести самая эффектная внешность.

Она привыкла к другим мужчинам — к тем, кто старался понравиться, привлечь внимание, показать себя с лучшей стороны. К тем, кто говорил громче остальных, демонстрировал дорогие часы, автомобили и модную одежду, словно всё это могло само по себе свидетельствовать о его значимости.

Этот человек ничего не демонстрировал.

На нём не было ни дорогих аксессуаров, ни одежды, по которой можно было бы судить о его положении. Он не оглядывался по сторонам в поисках одобрения и не пытался обратить на себя внимание. В его осанке и манере держаться чувствовалось спокойное достоинство, не нуждавшееся в подтверждении.

Бану поймала себя на том, что несколько секунд не сводит с него глаз.

Но больше всего её поразили его глаза.

Тёмные, глубокие, внимательные.

В них не было суеты, желания понравиться или той самоуверенности, с которой она не раз сталкивалась прежде. Его взгляд казался строгим, однако в этой строгости не чувствовалось бессмысленной жестокости. Скорее, он напоминал человека, который привык замечать больше, чем говорил, и не спешил открывать окружающим собственные мысли.

Бану сама не заметила, как опустилась на низкую деревянную скамью у одного из шатров.

Она продолжала наблюдать за незнакомцем, стараясь убедить себя, что просто рассматривает человека, который показался ей необычным. Ничего больше. В конце концов, в этом лагере почти всё было для неё новым, а он, в отличие от большинства остальных, уже успел дважды привлечь её внимание.

Мужчина прошёл несколько шагов.

Затем, почувствовав на себе чей-то взгляд, он повернул голову.

Их глаза встретились.

Всего на несколько секунд, но для Бану окружающий мир словно отступил куда-то далеко. Она перестала замечать разговоры женщин, детский смех и звон металла, доносившийся с места тренировок. Всё это продолжало существовать, однако внезапно утратило прежнюю отчётливость, будто между ней и остальным лагерем опустилась невидимая завеса.

Незнакомец смотрел прямо на неё.

Спокойно, без улыбки и без видимого удивления.

Бану не знала, что он думал в эту минуту. Возможно, просто узнал девушку, которую накануне привезли в лагерь, и хотел убедиться, что с ней всё в порядке. Возможно, ему было любопытно, почему незнакомка так пристально за ним наблюдает. По его лицу невозможно было прочитать ответ.

И всё же ей показалось, что в его взгляде что-то изменилось — едва заметно, настолько, что она не могла бы поручиться, будто это не игра воображения.

Она не отвела глаз.

Впервые с момента пробуждения в пустыне Бану не испытывала желания спрятаться, убежать или отвернуться от чужого взгляда. Ей по-прежнему было страшно, она всё ещё не знала, как оказалась здесь и что ждёт её впереди, но сейчас страх словно отступил на шаг, уступив место другому, пока ещё непонятному чувству.

Мужчина первым отвёл взгляд и продолжил путь.

Мгновение рассеялось так же быстро, как возникло. Снова стали слышны голоса, смех детей и привычный шум лагеря. Ничего не изменилось: люди продолжали заниматься своими делами, солнце поднималось над пустыней, а впереди лежал ещё один незнакомый день.

Только Бану продолжала сидеть неподвижно.

Она не знала его имени. Не знала, кто он такой, какое место занимает среди этих людей и почему накануне прибыл вместе с остальными всадниками. Она не могла даже предположить, пересекутся ли их пути снова.

И всё же этот короткий взгляд почему-то не отпускал её.

Бану попыталась отвлечься, напомнив себе, что сейчас у неё есть куда более важные заботы: понять, где она находится, научиться общаться с местными жителями и найти способ выжить в мире, правила которого ей совершенно неизвестны.

Но мысли снова и снова возвращались к тёмным глазам незнакомца.

Она ещё не знала, что принесёт ей эта встреча — помощь или новые испытания, спокойствие или тревогу. Пока перед ней был лишь чужой мужчина, о котором она не знала почти ничего.

Однако в тот миг, когда их взгляды встретились, Бану впервые за долгое время почувствовала нечто, чего сама не сумела бы объяснить.

И почему-то ей казалось, что однажды она ещё вспомнит это утро.

Глава 15

После пережитого Бану всё ещё не могла прийти в себя. Она старалась не смотреть туда, где накануне пролилась кровь, и понемногу отходила от людей, надеясь найти укромное место, где можно было бы перевести дух и ненадолго остаться наедине с собой.

Происходящее всё ещё казалось ей нереальным. Она оказалась среди чужих людей, говоривших на незнакомом языке, и не могла объяснить им даже самого простого: кто она и откуда пришла. Здесь действовали свои законы и обычаи, о которых Бану ничего не знала.

Осматривая лагерь, она заметила небольшой источник: из-под камней вытекала тонкая струйка прозрачной воды и собиралась в неглубокой каменной чаше. Над ним раскинуло ветви дерево с густой зелёной кроной, среди которой ярко выделялись спелые гранаты.

На гранаты Бану почти не взглянула — сейчас её занимала только вода.

Она опустилась на колени и жадно напилась, зачерпывая воду ладонями. Потом умылась и снова наклонилась к источнику, позволяя прохладным каплям стекать по лицу и шее. Вода смыла дорожную пыль и на короткое мгновение вернула ей забытое чувство простого облегчения.

Бану закрыла глаза и глубоко вздохнула.

И тут услышала шелест.

Совсем рядом.

Она замерла, прислушиваясь, а затем медленно подняла голову. Сначала ей показалось, что ветер шевельнул листья, но через мгновение ветка снова дрогнула, хотя вокруг почти не было движения.

Бану прищурилась и всмотрелась в густую листву.

На одной из нижних ветвей сидела маленькая девочка, почти скрытая зеленью. На вид ей было лет пять или шесть. Тоненькая, босоногая, с растрёпанными волосами, она крепко держалась за ветку обеими руками и настороженно поглядывала вниз.

Бану невольно улыбнулась.

— Вот это да! Сидишь, как маленькая птичка!

Девочка не ответила, лишь сильнее обхватила ветку.

Улыбка медленно сошла с лица Бану. Увиденное неожиданно задело что-то болезненное в глубине памяти — то, о чём она старалась не думать.

Дерево. Ребёнок. Тот роковой день. Страх.

На мгновение в памяти возникло воспоминание, и Бану болезненно сжалась. Она отвела взгляд, почти силой заставляя себя не возвращаться к прошлому. Но случившееся не исчезало оттого, что она отказывалась о нём думать. И всё же сейчас ей приходилось держаться за настоящее: здесь, в чужом лагере, она едва умела позаботиться о себе.

Она снова посмотрела на девочку.

— А где твоя мама? — спросила Бану, стараясь говорить мягко.

Ребёнок молчал.

— Ты зачем так высоко забралась? Спустись, пожалуйста. Вдруг упадёшь и ушибёшься?

В ответ девочка произнесла несколько слов на незнакомом языке. Голос у неё был тоненький, но уверенный, словно она не сомневалась, что её поймут.

Бану озадаченно нахмурилась. Она по-прежнему не понимала ни слова.

— Ты боишься спускаться? — догадалась она. — Ничего, я помогу тебе.

Она поднялась и подошла к дереву, осторожно протянув руки. Девочка некоторое время раздумывала, глядя то на Бану, то на землю под собой, а затем медленно потянулась к ней.

— Вот так, умница. Держись за меня. Не бойся.

Бану осторожно подхватила ребёнка и сняла с ветки. Девочка оказалась удивительно лёгкой; на мгновение она прижалась к спасительнице, а затем улыбнулась и заговорила, оживлённо помогая себе жестами.

Бану рассмеялась.

— Вот бы я ещё понимала, что ты мне рассказываешь! — сказала она. — Ты, наверное, потерялась? Или просто решила забраться повыше, чтобы все тебя искали?

Девочка внимательно посмотрела на неё, словно пыталась разобраться в сказанном, затем снова произнесла что-то и указала рукой в сторону лагеря.

— Хорошо, пойдём. Попробуем найти твою маму.

Ребёнок не стал вырываться. Напротив, она устроилась у Бану на руках так доверчиво, будто знала её давным-давно, и продолжила свой оживлённый рассказ. Иногда она указывала на шатры, иногда показывала что-то в стороне, а порой просто смеялась, словно делилась с новой знакомой забавной историей.

Бану не понимала ни слова, однако понемногу начала замечать особенности незнакомой речи, которые прежде ускользали от неё.

Интонации.

Повторяющиеся звуки.

Жесты, сопровождавшие отдельные слова.

Некоторые выражения девочка произносила особенно часто, и Бану невольно пыталась запомнить их звучание. Она пока не могла уловить смысл, но впервые за всё время почувствовала, что язык, казавшийся сплошным потоком непонятных звуков, всё-таки можно постепенно освоить.

Они прошли мимо нескольких шатров и вскоре оказались там, где женщины занимались утренними делами. Одна перебирала зерно, другая чистила овощи, третья раскладывала лепёшки на чистой ткани. Несколько женщин сидели у большого котла, переговариваясь между собой.

Бану остановилась и огляделась в поисках той, кто мог бы оказаться матерью ребёнка.

Однако никто не бросился к девочке, никто не воскликнул от облегчения и даже не проявил особенного удивления при виде незнакомки, державшей её на руках.

Бану нахмурилась.

Неужели здесь никто не беспокоился о ребёнке, который забрался на дерево? Или девочка была настолько самостоятельной, что взрослые привыкли не обращать внимания на её проделки?

— Ну и где же твоя мама? — тихо спросила Бану, обращаясь скорее к самой себе.

Девочка ответила, указав куда-то за шатры, но Бану не поняла, что именно она хотела сказать.

Решив пока не уходить далеко, Бану направилась в тень одного из жилищ и села на землю. Она осторожно опустила девочку рядом с собой, чтобы та могла свободно двигаться, а сама огляделась, пытаясь придумать, чем занять ребёнка, пока они ждут.

Ей попалась тонкая сухая палочка. Бану подняла её и провела по песку несколько линий, а затем нарисовала цветок с круглой серединкой и несколькими лепестками.

Девочка сразу заинтересовалась рисунком.

— Цветок, — произнесла Бану, указывая на изображение.

Ребёнок повторил слово на своём языке.

Бану подняла голову.

— Цветок, — повторила она медленно, стараясь отчётливо произнести каждый звук.

Девочка снова назвала предмет, на этот раз чуть громче, словно терпеливо объясняла что-то несмышлённому взрослому.

Бану улыбнулась.

— Хорошо. А теперь давай ещё раз.

Она нарисовала рядом солнце и указала на него.

— Солнце.

Девочка произнесла своё слово.

Бану попыталась повторить его, но, судя по выражению лица ребёнка, допустила ошибку. Девочка засмеялась и снова произнесла слово, выделяя нужные звуки.

— Да поняла я, поняла! — с притворным возмущением сказала Бану. — Не смейся надо мной. Я ведь только учусь!

Разумеется, девочка не могла понять её слов, но по тону, вероятно, догадалась, что Бану шутит, и засмеялась ещё громче.

И тут Бану осенило.

Она посмотрела на рисунки, затем на ребёнка, и в её голове постепенно сложилась простая мысль. Если она не понимает местную речь, то может начать с самого доступного способа обучения — связывать слова с предметами, которые видит вокруг себя. Ей не нужно пытаться выучить весь язык за один день. Достаточно запоминать понемногу, повторять и проверять, правильно ли она поняла значение.

Бану снова взялась за палочку.

На песке появилось дерево.

Девочка тут же назвала его.

Затем Бану нарисовала воду, солнце, дом, хлеб и руку. Каждый раз ребёнок произносил соответствующее слово, а Бану повторяла его, стараясь уловить правильное звучание. Иногда девочка поправляла её, иногда просто кивала, когда произношение оказывалось достаточно близким.

Постепенно рядом с рисунками стали появляться короткие черточки и небольшие знаки, которыми Бану пыталась обозначать для себя услышанные звуки. Она не была уверена, что запомнит всё правильно, но надеялась, что хотя бы некоторые слова останутся в памяти.

Так, сидя в тени шатра, она составляла свой первый маленький словарь.

Впервые с тех пор, как оказалась в этом странном мире, Бану почувствовала, что не полностью зависит от чужой воли и обстоятельств. Она не знала, как вернуться домой, не понимала местных обычаев и не могла объяснить людям даже простейшие вещи, но всё-таки нашла то, что могла сделать сама.

Это было немногое, однако сейчас даже такой крошечный шаг казался ей важным.

Она настолько увлеклась занятием, что перестала замечать всё вокруг. Девочка то показывала на новый предмет, то произносила слово, то пыталась объяснить что-то при помощи жестов. Бану повторяла за ней, иногда ошибалась и сама начинала смеяться над своими неудачами.

Поэтому она не услышала приближавшихся шагов.

Резкий женский голос заставил её вздрогнуть.

Бану вскинула голову.

Перед ней стояла женщина средних лет, высокая и статная, с густыми тёмными волосами, в которых серебрились длинные пряди седины. В её облике сохранялась необыкновенная красота, но сейчас она почти не замечалась за выражением лица: губы женщины были плотно сжаты, а взгляд горел таким напряжением, что Бану невольно отодвинулась.

Женщина заговорила снова — быстрее и резче. Она указала на Бану, потом на девочку и на рисунки, покрывавшие песок.

Бану растерянно взглянула на незнакомку.

— Я… — начала она, хотя сама не знала, как объяснить свои действия. — Я ничего плохого не сделала. Она сидела на дереве, я помогла ей спуститься.

Женщина, конечно, не поняла ни слова. Она продолжала говорить, и в её голосе слышалось всё больше раздражения. С каждым новым движением рук Бану всё сильнее убеждалась, что перед ней не просто встревоженная мать, которая искала ребёнка, а человек, чьё недовольство направлено именно на неё.

— Я не понимаю, — повторила Бану, осторожно показывая сначала на свои уши, затем разводя руками. — Я правда не понимаю, что вы говорите.

Но её попытки объясниться, похоже, лишь усугубляли ситуацию.

На шум стали оборачиваться люди. Несколько женщин оставили свои дела и подошли ближе, за ними появились мужчины, которые до этого находились неподалёку. Кто-то задавал вопросы, кто-то переговаривался с незнакомкой, а кто-то просто молча наблюдал за происходящим.

Через несколько мгновений вокруг Бану и женщины собралась небольшая толпа.

Бану оказалась в центре внимания, которого теперь боялась почти так же сильно, как вчерашней угрозы. Она переводила взгляд с одного лица на другое, стараясь понять хотя бы по выражениям, что происходит, но встречала лишь любопытство, недовольство и настороженность.

Женщина снова что-то выкрикнула, указав на девочку.

Ребёнок, до этого весело сидевший рядом с Бану, вдруг притих и придвинулся к женщине. Та тут же взяла её за плечи, словно хотела убедиться, что с ней всё в порядке.

Бану замерла.

Неужели она сделала что-то плохое?

Она ведь лишь сняла девочку с дерева, чтобы та не упала, попыталась найти её мать, а когда не нашла — заняла ребёнка простой игрой. Она не хотела причинить вреда и даже не подумала, что могла нарушить какие-то правила.

Но здесь могли существовать обычаи, о которых она даже не подозревала. Возможно, чужаку не полагалось приближаться к детям без разрешения родителей; возможно, рисунки показались женщине подозрительными. Бану не знала, в чём именно её обвиняют, и от этой неизвестности чувствовала себя ещё беспомощнее.