Бану

— Я… — начала Бану, но голос подвёл её.

— Я выслушала твоих одноклассников. Теперь хочу услышать тебя. Расскажи, как всё происходило с твоей точки зрения.

Бану молчала.

— Кто предложил спрятать туфли?

— Я не…

Она запнулась, судорожно подбирая слова.

— Я не помню.

Следовательница выдержала короткую паузу и спокойно сказала:

— Бану, я не прошу тебя угадывать или соглашаться с чужими словами. Если ты помнишь, кто это предложил, расскажи. Если не помнишь, так и скажи. Но не пытайся скрыть то, что действительно произошло.

Девушка подняла глаза. В голосе женщины не было угрозы, и от этого ей стало ещё труднее продолжать притворяться.

Следовательница закрыла папку и пересела на стул рядом с Бану.

— Послушай меня внимательно. Я понимаю, что тебе страшно. Вы ещё школьники, и, возможно, вчера никто из вас не думал о том, чем всё закончится. Но сейчас речь идёт о смерти человека. Мне необходимо установить, что именно произошло, а для этого я должна услышать правду от каждого, кто был к этому причастен.

Бану сцепила пальцы на коленях.

— Вы думаете, мы хотели её убить?

— Я пока не делаю таких выводов. Поэтому и задаю вопросы. Вы собирались причинить Севиль серьёзный вред?

— Нет! — вырвалось у Бану. — Нет, конечно, нет!

Впервые за всё время она ответила без колебаний.

— Тогда расскажи, что вы сделали и что собирались сделать.

Бану опустила голову. Ей хотелось снова спрятаться за привычными отговорками, переложить ответственность на остальных, убедить себя, что она всего лишь оказалась рядом. Но теперь она знала: Наргиз, Лейла и Эльвин уже рассказали о случившемся. Продолжать отрицать очевидное означало лишь ещё глубже запутаться во лжи.

— Мы просто хотели пошутить, — наконец произнесла она.

Голос её дрогнул.

— Рассказывай дальше.

— Мы увидели туфли Севиль и решили их спрятать. Чтобы она искала, чтобы… — Бану запнулась и сглотнула. — Чтобы посмеяться над ней.

— Кто первым предложил это сделать?

Девушка задумалась, пытаясь восстановить вчерашний разговор.

— Кажется, Наргиз. По-моему, она первая об этом сказала. Но я не могу поклясться, что всё было именно так.

— Хорошо. А кто взял туфли?

— Мы все были рядом. Я не помню, кто первым их поднял.

— Ты сама брала их в руки?

Бану медленно кивнула.

— Да. Кажется, брала.

— А кто отнёс их к дереву?

Она замялась.

— Мы все участвовали. Я не могу точно сказать, кто именно куда полез и кто оставил туфли на ветке.

— Что вы сделали после этого?

— Ушли.

— Вы понимали, что Севиль может попытаться забраться на дерево?

Бану не сразу ответила.

— Наверное, мы думали, что она попробует достать их. Но я не представляла, что она действительно полезет так высоко.

— Ты хотя бы на мгновение задумалась о том, что она может упасть?

Бану молчала. Она отчаянно пыталась вспомнить, мелькнула ли тогда в её голове хоть тень беспокойства, но перед глазами возникали лишь чужие улыбки, смех и нелепое чувство собственного превосходства, с которым они придумывали очередную выходку.

— Нет, — прошептала она наконец. — Я об этом не думала.

Следовательница не перебивала её и не торопила.

Наконец Бану начала рассказывать всё, что помнила.

Сначала слова давались ей с трудом: она путалась в последовательности, вспоминала отдельные реплики и замолкала, стараясь восстановить подробности. Постепенно рассказ становился связнее. Бану вспомнила, как они заметили туфли Севиль, решили спрятать их, посмеялись над собственной затеей, оставили обувь на дереве и разошлись.

Чем яснее Бану вспоминала тот день, тем меньше он походил на безобидную забаву. Вчера она не думала о чувствах девочки, над которой решила посмеяться. Теперь воспоминания обнажали и безрассудство их поступка, и её собственное равнодушие.

Когда рассказ закончился, в учительской снова стало тихо.

Следовательница вернулась на своё место и некоторое время просматривала записи, уточняя отдельные детали. Бану сидела, опустив голову, и чувствовала, как к горлу подступает тяжёлый ком.

— Я не хотела, чтобы всё так закончилось, — тихо произнесла она.

Женщина подняла глаза.

— Что ты имеешь в виду?

Бану с трудом сглотнула.

— Я не хотела, чтобы Севиль умерла.

Глаза защипало. Девушка попыталась сдержаться, но голос предательски задрожал.

— Если бы я знала, что она может упасть… Если бы хоть на секунду подумала, что случится такое, я бы никогда не согласилась. Никогда.

Она замолчала, чувствуя, как к стыду примешивается невыносимая горечь.

— Мне очень жаль, — добавила она едва слышно.

Следовательница не ответила сразу. Девушка, ещё недавно скрывавшая своё участие, теперь, возможно, впервые по-настоящему понимала, что случившееся нельзя отменить.

— Я не вижу оснований считать, что вы заранее хотели смерти Севиль, — произнесла женщина. — Но отсутствие такого намерения не отменяет последствий ваших действий. Иногда человек совершает необдуманный поступок за несколько минут, а расплачиваться за него приходится гораздо дольше.

Бану молча кивнула.

— То, что ты решила рассказать о случившемся, важно для установления обстоятельств. Но я должна зафиксировать твои объяснения, сопоставить их с показаниями остальных и передать материалы для дальнейшего рассмотрения. Я не могу сейчас сказать, к каким выводам придут по итогам проверки.

— Меня накажут? — спросила Бану, побледнев.

Следовательница не стала успокаивать её обещаниями, которых не могла выполнить.

— Сейчас я не могу предсказать, какое решение будет принято. Это зависит от установленных обстоятельств и дальнейшего разбирательства. Но скрывать правду было бы ошибкой. Ты должна понимать, насколько серьёзно всё произошедшее.

Бану снова опустила глаза.

— Понимаю.

— Прежде чем закончить, я хочу уточнить ещё одну вещь. Когда вы оставили туфли на дереве, кто-нибудь из вас сказал Севиль, где их искать?

Девушка задумалась.

— Нет. Мы уже ушли.

— Хорошо. Если позже вспомнишь какие-либо подробности, которые могут помочь восстановить события, обязательно сообщи об этом.

Следовательница вернулась к документам. Бану медленно поднялась со стула: ей казалось, будто она провела в комнате несколько часов.

У двери девушка остановилась и обернулась.

— Можно идти?

— Да. На сегодня достаточно.

Бану вышла в коридор. Дверь за её спиной тихо закрылась, отсекая приглушённые голоса учителей и шелест бумаг.

Она сделала несколько шагов и остановилась, прислонившись к холодной стене. Вопросы закончились, но легче не стало. В тишине коридора особенно отчётливо звучали её собственные слова из учительской.

Я не хотела, чтобы Севиль умерла.

Бану закрыла глаза. Она действительно не хотела её смерти. Но почему-то это осознание больше не казалось оправданием.

Следовательница ещё некоторое время оставалась за столом, просматривая записи. На листах были зафиксированы объяснения четырёх учеников, и теперь ей предстояло сопоставить их, отделить достоверные сведения от противоречий и восстановить последовательность событий.

Наргиз. Лейла. Эльвин. Бану.

Все четверо признали, что участвовали в затее с туфлями, хотя подробности их рассказов ещё требовали проверки. Однако один вопрос продолжал беспокоить женщину.

Кто первым предложил спрятать туфли? Кто решил оставить их на дереве и предполагал ли кто-нибудь, что Севиль полезет за ними?

От ответа на эти вопросы зависело не только то, как развивались события, но и то, насколько каждый из подростков осознавал возможные последствия своего поступка.

Следовательница перечитала сделанные пометки, затем откинулась на спинку стула и посмотрела в окно. Школьный двор постепенно пустел. Лишь несколько учеников задержались у ворот, не спеша расходиться по домам.

Женщина тяжело вздохнула.

— Все признаются, что участвовали, — тихо сказала она самой себе. — Но кто первым предложил спрятать туфли на дереве? Кто-нибудь вообще подумал, что Севиль может полезть за ними?

Ответа пока не было.

И следовательница понимала, что без него картина произошедшего останется неполной.

Глава 7

Домой Бану возвращалась одна.

Она шла медленно, хотя всё внутри торопило её поскорее оказаться за знакомой дверью, запереться в комнате и остаться наедине с собой. Ей больше не хотелось отвечать на вопросы, ловить на себе чужие взгляды и притворяться, будто она всё ещё понимает, что происходит вокруг.

Город жил привычной жизнью. По дороге проезжали машины, возле небольшого магазина переговаривались женщины, из открытого окна доносился детский смех. Кто-то спешил домой после работы, кто-то выбирал хлеб к ужину, а в переулке мальчишки гоняли мяч, не обращая внимания на прохожих.

Для всех остальных ничего не изменилось.

Только мир Бану словно сдвинулся с привычного места.

Она снова и снова вспоминала разговор со следовательницей и вопросы, на которые ещё несколько часов назад отвечала с трудом.

Вы хотели причинить ей вред?

Тогда она сказала правду: они не собирались убивать Севиль, не желали ей смерти и не представляли, чем закончится их затея.

Но почему же теперь ей было так тяжело?

Бану пыталась убедить себя, что всё произошло случайно, что никто не мог предвидеть несчастья и что они всего лишь хотели посмеяться, не собираясь делать ничего по-настоящему страшного.

Они просто взяли туфли.

Просто спрятали их.

Просто ушли.

Слово «просто» повторялось в её мыслях, словно могло сделать случившееся менее ужасным. Но с каждым разом оно звучало всё фальшивее: за ним Бану прятала не только собственный поступок, но и ту девочку, которой была ещё вчера.

Если бы я знала…

Если бы она могла хотя бы на мгновение заглянуть в будущее, то никогда не согласилась бы участвовать в этой затее. Не стала бы смеяться вместе с остальными и не подошла бы к Севиль с привычной самоуверенностью, не задумавшись о том, что та чувствует.

Но прошлое нельзя было изменить. И никакие слова — даже самые искренние — не могли вернуть Севиль к жизни.

До дома оставалось несколько минут. Бану вдруг подумала, что родители, возможно, ещё ничего не знают. Следовательница могла не успеть связаться с ними, и тогда у неё оставался шанс войти в квартиру, обнять маму, сказать, что устала, и ненадолго спрятаться в привычном мире домашних забот, ужина и планов на завтра.

И всё же Бану уже чувствовала: прежняя жизнь не вернётся просто потому, что остальные пока не знают, насколько сильно изменилось всё внутри неё.

У подъезда она остановилась, глубоко вдохнула и вошла в дом.

Поднявшись на свой этаж, девушка замедлила шаг перед знакомой дверью. Несколько секунд она смотрела на неё, собираясь с духом, затем нажала на звонок.

Дверь открылась почти сразу.

На пороге стояла мама.

Она внимательно посмотрела на дочь, словно пыталась понять что-то по одному выражению её лица, но ничего не спросила.

Бану тоже молчала.

В глазах матери не было ни гнева, ни открытого упрёка. Только тревога, которую она пыталась скрыть, и такая непривычная печаль, что у Бану сжалось сердце.

— Привет, — тихо произнесла Бану.

— Привет, доченька, — ответила мама.

Мать немного посторонилась, пропуская дочь, и словно хотела протянуть к ней руку, но в последний момент передумала.

Бану сняла обувь, прошла по коридору и направилась прямо в свою комнату.

— Бану… — негромко позвала мать.

Девушка остановилась, но не обернулась.

— Я очень устала, мам. Можно я немного полежу?

В её голосе прозвучала такая беспомощность, что мать не стала настаивать.

— Конечно. Отдохни.

Бану вошла в комнату и тихо закрыла дверь.

Мама осталась в коридоре. Ей хотелось войти следом, обнять дочь и спокойно расспросить обо всём: как Бану оказалась причастна к этой страшной истории и что теперь чувствует.

Но дочь выглядела измученной, и мать боялась, что неосторожное слово заставит её замкнуться ещё сильнее.

Она не знала, как поступить: оставить Бану в покое или всё-таки поговорить с ней, пока между ними не выросла стена молчания.

В комнате Бану переоделась, расправила покрывало и легла на кровать, даже не задвинув шторы. За окном ещё держался дневной свет; солнечные лучи пересекали пол, касались письменного стола и освещали раскрытую книгу, оставленную там несколько дней назад.

Обычно в это время она уже строила планы на вечер, переписывалась с подругами или выбирала одежду. Теперь ей не хотелось ничего. Даже телефон возле подушки казался ненужным.

Бану закрыла глаза, стараясь отогнать воспоминания, но перед ней снова возникло лицо Севиль, а за ним — ветви дерева, чужие улыбки и собственный смех, который теперь казался чужим и неприятным.

Она уткнулась лицом в подушку, надеясь хотя бы ненадолго забыться.

Усталость постепенно взяла верх. Мысли замедлились, тревога отступила, и вскоре Бану уснула, не заметив, как за окном потускнел дневной свет.

Во сне она снова оказалась в школе.

Это была не та школа, которую она знала. Всё казалось светлее, просторнее и добрее, а солнечные лучи ложились на пол широкими золотистыми полосами.

Бану сидела за партой, совсем маленькая, с тонкими детскими пальцами и растрёпанными волосами. Перед ней лежали цветные наклейки, баночки с блёстками, разноцветные карандаши и лист плотного картона, из которого они с Севиль мастерили сказочный замок.

Севиль сидела рядом и, наклонившись над поделкой, внимательно рассматривала две бумажные башни.

— Нет, сюда обязательно нужно добавить ещё золотые наклейки! — заявила она.

— Их и так слишком много, — возразила Бану, пытаясь отодвинуть баночку с блёстками подальше от края парты.

— Замки не бывают слишком блестящими.

— Бывают. Просто ты этого не знаешь.

— Неправда!

Севиль рассмеялась, и Бану не выдержала, тоже прыснув от смеха.

Они одновременно потянулись за одной и той же наклейкой, их пальцы столкнулись, и девочки снова рассмеялись, совершенно забыв о своём споре.

Бану смотрела на Севиль и чувствовала необыкновенную лёгкость. Казалось, так будет всегда: они станут сидеть за одной партой, придумывать игры, спорить из-за пустяков и мириться через несколько минут, не придавая значения тому, кто первым оказался неправ.

Севиль что-то оживлённо рассказывала, размахивая руками, и Бану с улыбкой слушала её, хотя почти не понимала, о чём шла речь.

Затем Севиль внезапно замолчала.

Её улыбка исчезла.

— Севиль? — позвала Бану.

Девочка не ответила.

Бану повернула голову, чтобы спросить, что случилось, но место рядом оказалось пустым.

— Севиль?

На парте осталась незаконченная поделка, возле неё лежали раскрытые баночки с блёстками и несколько золотистых наклеек. Всё остальное было по-прежнему, однако Севиль нигде не было.

Бану заглянула под парту, посмотрела назад, затем поднялась и вышла из класса.

Коридор оказался длиннее, чем она помнила. Вдоль стен тянулись знакомые двери, но за каждой из них царила тишина.

— Севиль!

Её голос прокатился по коридору и затих где-то вдали.

Бану открыла первую дверь.

Пустой класс.

Вторую.

Никого.

Она ускорила шаг, заглядывая в классы один за другим. С каждой секундой всё сильнее крепло ощущение, что происходит что-то неправильное.

Ещё недавно школа была наполнена светом и детскими голосами, а теперь стены казались серыми, окна потемнели, и даже пол под ногами выглядел чужим.

— Севиль, хватит! Это уже не смешно!

Она сама не понимала, почему сказала это. В голосе прозвучало раздражение, но за ним прятался страх, который она пока не хотела признавать.

Ответа не последовало.

И вдруг откуда-то снаружи донеслось тихое птичье щебетание.

Звук повторился — тонкий, негромкий, словно птица звала кого-то из-за окна.

На тонкой ветке дерева сидела маленькая птица. Её перья отливали мягким серым цветом, а тёмные блестящие глаза были устремлены прямо на Бану.

Птица не боялась её и не пыталась улететь.

Она просто сидела на ветке, чуть наклонив голову, словно ждала.

— Ты не видела Севиль? — прошептала она.

Вопрос прозвучал нелепо, и Бану сама не поняла, зачем обратилась к птице. Но едва произнесла эти слова, как почувствовала странную, необъяснимую связь с маленьким существом, словно между ними был смысл, которого она ещё не могла постичь.

Бану невольно потянулась к ней.

Ей хотелось рассмотреть птицу поближе и понять, почему та не улетает и отчего её взгляд вызывает тревогу.

Бану оглянулась на пустой коридор. Теперь ей казалось, что искать Севиль нужно не здесь. Она не могла объяснить почему, но уверенность становилась всё сильнее.

С улицы потянуло прохладным воздухом. Ветка покачнулась, и птица вновь переместилась чуть дальше, будто приглашая её последовать за собой.

Она не думала об опасности и не спрашивала себя, зачем выходит наружу. Всё её внимание было приковано к птице, которая смотрела на неё с непостижимой серьёзностью.

Девушка потянулась за ней, чувствуя, что должна приблизиться, иначе упустит что-то важное, хотя не знала, что именно.

Она попыталась ухватиться за оконную раму, но пальцы соскользнули по гладкой поверхности.

Она резко села на кровати, судорожно хватая воздух.

Несколько секунд Бану не понимала, где находится. Перед глазами всё ещё стоял тёмный оконный проём, а в ушах звучал испуганный крик — словно он принадлежал не ей, а маленькой девочке из сна.

Сердце бешено колотилось, волосы прилипли ко лбу, а пальцы судорожно сжимали край одеяла.

Девушка медленно выдохнула и провела ладонью по лицу. Ей хотелось убедить себя, что это был всего лишь сон, не имевший никакого значения, и что через несколько минут она забудет его, как забывала большинство сновидений.

Но странное чувство, заставлявшее её тянуться к птице, не исчезало.

Пора было вставать и идти в школу.

Умыться, одеться, собрать учебники — привычные дела.

Бану двигалась быстро, почти машинально, стараясь занять себя утренними хлопотами. Она не задержалась перед зеркалом, как обычно, не стала долго выбирать одежду и даже забыла проверить, всё ли положила в сумку.

На ветке дерева за стеклом сидела птица.

Птица была маленькой, серой, самой обыкновенной городской птахой, которая могла случайно присесть на ветку перед тем, как улететь дальше.

И всё же Бану не могла отвести от неё глаз.

— Бану, ты завтракать будешь? — донёсся из кухни голос матери.

Она вздрогнула, словно её застали за чем-то запретным, и поспешно схватила сумку.

— Нет, мам! Я опаздываю!

Выйдя из комнаты, Бану направилась к двери. На кухне мать уже стояла возле стола, собираясь что-то сказать, но дочь торопливо обулась и потянулась к ручке.

— Бану, подожди хотя бы минутку. Ты вчера так и не…

— Мам, пожалуйста, не сейчас. Я правда опаздываю.

В её голосе прозвучало раздражение, за которым скрывалась растерянность. Бану не хотела объяснять сон, говорить со следовательницей или снова вспоминать Севиль. Ей казалось, что стоит задержаться хотя бы на минуту — и мысли, от которых она убегала, настигнут её прямо здесь, в прихожей.

— Хорошо, — тихо ответила мать. — Только будь осторожна.

— Хорошего дня, доченька.

Мать осталась у стола, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Она надеялась, что со временем дочь успокоится и сама захочет поговорить, но тревога не отпускала её. За последние сутки Бану словно отдалилась от семьи, и мать не знала, как вернуть прежнюю близость.

Тем временем Бану быстро спускалась по лестнице, крепко прижимая сумку к боку. Улица встретила её привычным шумом, прохладным воздухом и спешащими по своим делам людьми.

Она ещё не понимала, почему во сне так отчаянно стремилась последовать за птицей и отчего даже наяву ей казалось, что эта встреча была не случайной.

Она ещё не знала, что после гибели Севиль школа никогда не станет для неё прежней. Прошлое возвращается не только в воспоминаниях: порой оно приходит в странных снах и заставляет человека взглянуть на то, от чего он пытается отвернуться.

Глава 8

Через несколько дней после смерти Севиль классный руководитель попросила учеников остаться после уроков.

Когда ребята собрались возле учительского стола, она выдержала короткую паузу, словно подбирая слова, и заговорила негромко, но твёрдо:

— Сегодня мы пойдём к Севиль домой. Её семье сейчас очень тяжело, и наше присутствие, возможно, хоть немного поддержит близких. Прошу вас вести себя сдержанно, не шуметь и помнить: мы идём выразить соболезнования, а не обсуждать случившееся.

Никто не возразил.

Бану стояла среди одноклассников, опустив глаза. Она понимала, что рано или поздно им придётся встретиться с семьёй Севиль, но до последнего надеялась, что этот момент наступит не так скоро. Теперь же от одной мысли о предстоящем визите у неё неприятно сжималось сердце.

Наргиз стояла неподалёку, избегая встречаться с кем-либо взглядом. Лейла молчала, а Эльвин, обычно не упускавший случая пошутить, выглядел непривычно серьёзным. После разговора со следовательницей между ребятами словно выросла невидимая стена: они по-прежнему сидели в одном классе и слышали голоса друг друга, но прежняя лёгкость исчезла.

Никто не решался первым заговорить о том, что не давало покоя каждому из них: о туфлях, дереве и Севиль.

Туфли.

Дерево.

Севиль.

Эти воспоминания преследовали их, хотя каждый, вероятно, пытался справиться с ними по-своему.

— Ну что ж, пойдёмте, — сказала классная руководительница.

Ребята молча направились к выходу.

Дом Севиль находился в стороне от оживлённой улицы, за невысокой калиткой, которая плохо закрывалась и тихо скрипела при каждом движении. Небольшой старый дом стоял в глубине двора. Его фасад давно потерял первоначальный цвет, кое-где штукатурка осыпалась, а возле входа лежали сложенные у стены доски и несколько ненужных вещей.

Бану замедлила шаг.

Она никогда прежде здесь не бывала и, если быть честной, даже не задумывалась, где живёт Севиль. Бану привыкла считать, что одноклассники возвращаются после уроков в обычные квартиры или дома, где их ждут родители, ужин и повседневные заботы. Она знала, что некоторые живут скромнее неё, но никогда не пыталась представить, насколько сильно могут различаться их условия.

Теперь она стояла перед чужой калиткой и почему-то боялась войти.

— Дети, пожалуйста, проходите, — тихо напомнила классная руководительница.

Бану последовала за остальными.

Внутри было тесно. Узкий коридор вёл в небольшую комнату, вдоль стен стояла старая мебель. Доски пола потемнели и истёрлись от долгого использования, а выцветшие обои местами отходили от стен. На простом столе лежала аккуратно расправленная скатерть, рядом стоял шкаф с потёртыми дверцами.

В доме было чисто, однако скромность обстановки невозможно было не заметить.

Бану невольно огляделась. На кухне она увидела старую плиту, несколько кастрюль и маленькую раковину. Здесь не было привычного простора, современной техники и удобств, которые она с детства принимала как должное.

Она вспомнила собственную квартиру: просторную кухню, удобную ванную, горячую воду, мягкие полотенца, шкафы, полные одежды, и множество вещей, которыми пользовалась каждый день, не задумываясь ни об их цене, ни о том, каково обходиться без них.