Бану

— Да, мам… — Бану нервно сглотнула. — Мамочка, тут такое…

— Дай угадаю: тебе нужны деньги. Что ты на этот раз увидела? — В голосе матери прозвучала знакомая усмешка.

Это немного приободрило Бану. Собравшись с духом, она заговорила быстрее, словно боялась, что не успеет убедить мать, если будет подбирать слова слишком долго.

— Мамочка, здесь такое платье! Ты даже не представляешь, какое оно красивое. Именно о таком я всегда мечтала. Я очень хочу надеть его на выпускной. Пожалуйста, разреши мне купить его. Для меня это действительно важно.

— Вот как? Настолько красивое? — с любопытством переспросила мама. — И сколько же оно стоит?

Бану глубоко вдохнула.

— Четыреста девяносто девять манатов.

На другом конце провода повисла пауза.

— Ты шутишь?

— Нет, мам.

— Бану, это слишком дорого для одного платья. Я не могу дать тебе такую сумму, поэтому даже не думай об этом.

Улыбка медленно исчезла с лица девушки.

— Мамочка…

Она сама не заметила, как в глазах выступили слёзы.

— Я тебя очень прошу. Оно мне так нравится! Я никогда ещё не видела ничего красивее.

— Я понимаю, милая, но это не значит, что мы должны покупать каждую понравившуюся тебе вещь.

— Но выпускной бывает только раз в жизни! — Голос Бану задрожал. — Я больше ничего не буду просить, честное слово. Обещаю! Только это платье. Пожалуйста, мамочка…

Слёзы покатились по её щекам. Бану поспешно вытерла их ладонью, но остановить плач уже не могла. Продавщица, до этого занимавшаяся своими делами, подняла голову, а несколько посетителей невольно обернулись на всхлипы девушки.

В трубке воцарилось молчание.

Бану стояла, крепко сжимая телефон, и боялась услышать окончательное «нет». Она знала, что мать любит её, но также знала, что та умеет быть непреклонной, когда речь заходит о деньгах.

Наконец мама тяжело вздохнула.

— Ладно.

Бану замерла, не сразу поверив услышанному.

— Покупай своё платье, — продолжила мать. — Но учти: это подарок на выпускной. Не рассчитывай, что после этого я буду оплачивать все твои новые желания. Даже если ты найдёшь туфли невероятной красоты под цвет платья.

Несколько секунд Бану молчала, ошеломлённая неожиданной победой.

— Деньги я переведу тебе на карту. Только обещай, что больше не будешь устраивать такие представления из-за каждой понравившейся вещи.

— Обещаю! — поспешно ответила Бану.

Бану понимала: мать уступила не потому, что платье было необходимо, а потому, что не выдержала её слёз. Но сейчас ей не хотелось задумываться о том, правильно ли она поступила.

— Спасибо, мамочка! Спасибо огромное! Я тебя очень сильно люблю!

— Я тоже тебя люблю, родная. А теперь возвращайся домой, а то мне уже интересно посмотреть, какой образ ты себе придумала.

— Хорошо! Я скоро буду!

Бану отключилась и ещё несколько секунд смотрела на экран телефона, словно ожидала, что разрешение матери исчезнет так же внезапно, как появилось.

Но нет. Она действительно согласилась.

Девушка подняла голову и повернулась к подругам.

Наргиз всё ещё печально смотрела на изумрудное платье.

— А мне мама отказала, — тихо сказала она.

Бану не смогла скрыть счастливой улыбки.

— А мне разрешила! Сейчас переведёт деньги.

Лейла тут же оживилась.

— Подожди! Я тоже позвоню маме!

Бану снова ощутила знакомое волнение.

Она вдруг посмотрела на платье совсем иначе. Ещё минуту назад оно было её заветной мечтой, а теперь, когда покупка стала реальной, мысль о том, что кто-то другой может получить его первым, показалась ей почти невыносимой.

Наргиз перевела взгляд с одной подруги на другую, явно догадываясь, к чему всё идёт.

— Девочки, вы ведь понимаете, что платье одно…

Но её уже никто не слушал.

Лейла быстро отошла в сторону, чтобы позвонить матери, а Бану снова открыла банковское приложение, проверяя, не поступили ли деньги.

— Кто первый оплатит, тому и платье! — решительно заявила Лейла, вернувшись к подругам.

— Согласна! — немедленно отозвалась Бану.

Они одновременно направились к кассе, каждая надеясь опередить другую.

Продавщица, до этого сохранявшая спокойствие, теперь выглядела растерянной. Перед ней стояли две взволнованные девушки с телефонами в руках, словно от этой покупки зависело нечто гораздо большее, чем выбор выпускного наряда.

Секунды тянулись мучительно медленно.

Бану не сводила глаз с экрана, ожидая перевода. Лейла делала то же самое, а Наргиз осталась чуть поодаль, наблюдая за происходящим с таким интересом, будто оказалась на настоящем соревновании.

— Только, пожалуйста, не подеритесь, — осторожно попросила продавщица.

— Не подерёмся, — одновременно ответили Бану и Лейла, даже не взглянув на неё.

В бутике воцарилась тишина.

Бану и Лейла стояли у кассы, не сводя глаз с экранов телефонов. Обе уже получили согласие матерей на покупку, и теперь оставалось лишь дождаться переводов.

— Деньги пришли! — почти одновременно произнесли они, заметив банковские уведомления.

Лейла быстро открыла приложение и первой протянула телефон продавщице.

Бану последовала за ней, стараясь не показать, насколько сильно нервничает. Ей казалось, что всё решат несколько секунд: если она промедлит, платье достанется подруге.

Продавщица повернулась к терминалу, а девушки замерли рядом, каждая надеясь, что именно её покупка будет оформлена первой.

Глава 3

— Тинь!

Короткий сигнал платёжного терминала прозвучал неожиданно громко. Лейла успела первой приложить телефон, и на экране кассы появилось подтверждение оплаты. Бану машинально взглянула на свой телефон, но её перевод уже ничего не менял: платье досталось подруге.

Покупка была завершена.

— Есть! — радостно вскрикнула Лейла.

Она победно вскинула руки и принялась пританцовывать прямо посреди бутика, забыв и о других покупателях, и о том, что ещё минуту назад сама едва сдерживала волнение.

Бану застыла на месте.

Бану застыла. Слёзы ещё не выступили на глазах, но в горле уже встал ком, а лицо словно окаменело. Несколько минут назад она представляла, как выйдет на выпускной в изумрудном платье, как взгляды окружающих обратятся к ней и как наконец почувствует себя по-настоящему красивой. Теперь эта картина рассыпалась: платье купила Лейла.

Бану тоже могла заплатить: мать согласилась перевести ей деньги. Но Лейла успела первой, и изменить случившееся было уже невозможно.

Счастливая обладательница платья, казалось, не замечала перемены в настроении подруги. Она вертелась перед зеркалом, поправляла волосы и пробовала танцевальные движения, словно уже стояла на выпускной сцене под аплодисменты.

Наргиз и Бану молча наблюдали за её представлением.

— Вот счастливица! — наконец произнесла Наргиз, улыбнувшись.

Бану посмотрела на Лейлу. Та попыталась выполнить особенно замысловатое движение, запуталась в собственных ногах и едва не потеряла равновесие, но тут же выпрямилась и продолжила танцевать с ещё большей уверенностью.

Наргиз прищурилась, покачала головой и с притворным ужасом воскликнула:

— Девочки, я вас умоляю! Если она будет так танцевать на выпускном, нам придётся срочно переезжать в другой город. Нельзя же настолько портить общий имидж нашей компании!

Лейла услышала её замечание и расхохоталась.

— Завидуй молча!

— Я? Тебе? — Наргиз театрально прижала ладонь к груди. — Да я просто переживаю за нашу репутацию. Кто-нибудь увидит твои движения и решит, что мы все такие же!

Бану невольно улыбнулась, а вскоре уже смеялась вместе с Наргиз, глядя, как Лейла, ничуть не смутившись, изображает профессиональную танцовщицу.

На несколько минут досада отступила. Бану почти убедила себя, что ничего страшного не произошло и что она ещё найдёт платье не хуже этого.

Почти.

Но стоило ей снова взглянуть на изумрудную ткань за стеклом витрины, как обида возвращалась. Разумом Бану понимала, что Лейла не сделала ничего дурного: она просто оказалась быстрее. И всё же принять это оказалось гораздо труднее, чем признать.

Примерно через час Бану добралась до дома.

От прежнего воодушевления не осталось и следа. Она задержалась у двери квартиры, словно собираясь с силами, а затем нажала на звонок.

Дверь открылась почти сразу.

На пороге стояла Севда — в домашней одежде, с чашкой горячего чая в руке. Она приветливо улыбнулась дочери, но, заметив её мрачное лицо, удивлённо приподняла брови.

— Боже мой, что с тобой?

Бану ничего не ответила. Она молча прошла мимо матери и направилась в свою комнату.

Севда проводила дочь взглядом, поставила чашку на столик и не стала окликать её. Она решила дать Бану немного времени: если та захочет, сама расскажет, что случилось.

Дверь комнаты закрылась.

Оставшись одна, Бану наконец перестала сдерживаться.

Она бросилась на кровать, уткнулась лицом в подушку и разрыдалась.

Это были не просто слёзы досады. Бану казалось, будто рухнуло нечто важное, что она уже мысленно включила в своё будущее. Она столько раз представляла себя в этом платье на выпускном, что теперь почти не отделяла вещь от мечты, которую та для неё воплощала.

Вместе с платьем словно исчезло и радостное ожидание праздника.

Она сжимала край подушки, пытаясь остановить слёзы, но те текли всё сильнее. Ей казалось, что выпускной потерял смысл: зачем музыка, фотографии, причёска и макияж, если она не сможет надеть именно то, о чём мечтала?

Знакомая комната расплывалась перед глазами. На столе лежала косметика, рядом были раскрыты журналы, которые ещё утром она листала, выбирая образ для выпускного. За окном сгущались сумерки, и привычные тени медленно ложились на стены.

Всё вокруг оставалось прежним, но Бану казалось, будто мир утратил краски.

Она понимала, что, возможно, преувеличивает: до выпускного ещё было время, и другое платье наверняка можно было найти. Но от этого ей не становилось легче. Её раздражало даже то, что она не могла справиться с собой из-за, как ей самой казалось, такой пустяковой причины.

Дверь медленно приоткрылась.

На пороге появилась Севда. Она остановилась, увидев дочь, и несколько секунд молча наблюдала за ней.

В её взгляде не было ни раздражения, ни насмешки — только удивление и лёгкая тревога.

Севда хорошо знала характер дочери. Бану была эмоциональной и вспыльчивой; порой даже небольшая неприятность оборачивалась для неё настоящей бурей. Сама Севда умела сохранять спокойствие и предпочитала сначала разобраться в случившемся, а уже потом искать решение.

За годы материнства она поняла: приказом нельзя заставить дочь успокоиться, когда та захлёбывается чувствами. В такие минуты с Бану следовало говорить терпеливо, помогая ей увидеть то, чего она не замечала из-за обиды.

Севда тихо подошла к кровати и присела рядом.

— Что случилось, Бану?

Дочь замерла, не поднимая головы.

Бану не хотелось ничего объяснять, но молчать становилось всё труднее. Она могла бы отмахнуться и продолжить плакать в одиночестве, однако накопившееся за последние часы напряжение оказалось сильнее желания скрыть свои чувства.

Бану медленно приподнялась и села, свесив ноги с кровати. Она избегала смотреть матери в глаза и нервно теребила край рукава.

— Я... Лейла... Это платье...

Севда не торопила её.

— Мама, Лейла купила платье, — наконец выговорила Бану. — То самое, изумрудное. А я не успела...

Голос её дрогнул, и глаза вновь наполнились слезами.

Севда помнила утренний разговор и сразу поняла, о каком платье говорит дочь. Бану так настойчиво просила деньги, что мать в конце концов согласилась помочь ей с покупкой. Теперь же, судя по всему, всё сложилось не так, как та рассчитывала.

Севда мягко коснулась руки Бану.

— Милая, я понимаю, как сильно тебе хотелось это платье. И понимаю, что ты сейчас расстроена. Но поверь, на этом жизнь не заканчивается. Пройдёт немного времени, и ты сама удивишься, почему переживала из-за него настолько сильно.

— Мама, ты не понимаешь! — Бану резко подняла голову. — Оно было прекрасным! Ты бы видела его! Но носить его буду не я, а Лейла!

— Ну и пусть, — спокойно ответила Севда. — Разве нельзя порадоваться за неё? Она ведь твоя подруга.

Бану нахмурилась и отвернулась.

— Она мне не подруга. Мы просто общаемся.

Севда внимательно посмотрела на дочь, и на её лице появилась лёгкая улыбка.

— Правда? А мне казалось, вы очень близки.

— Никто мне не близок! — резко бросила Бану.

Слова прозвучали так сердито, что Севда на мгновение замолчала. Она не стала спорить с дочерью, хотя прекрасно понимала, что та говорит под влиянием обиды.

— Хорошо, пусть будет так, — наконец произнесла Севда. — Но у тебя есть семья: люди, которые любят тебя и готовы поддержать, когда тебе тяжело. Это настоящее богатство, даже если ты пока не всегда умеешь его ценить. Ни одно платье не сравнится с любовью близких и с дружбой, которую люди строят годами.

Бану посмотрела на мать с недоумением.

— Ты издеваешься надо мной? При чём здесь семья?

— Дело в том, что никакая вещь не должна лишать тебя душевного покоя настолько, чтобы ты рыдала, словно произошло настоящее несчастье, — ответила Севда. — Я хочу, чтобы ты ценила то, что у тебя есть, и помнила: не каждому достаются одинаковые возможности.

Бану постепенно успокоилась, но на лице у неё осталось хмурое, почти возмущённое выражение. Она не понимала, как мать сумела превратить разговор о платье в рассуждение о семье, благодарности и жизненных ценностях.

При чём всё это к её разочарованию?

Она лишилась платья своей мечты, а мать вместо того, чтобы просто посочувствовать, говорила о вещах, которые казались Бану отвлечёнными и неуместными.

— Вот так всегда! — воскликнула она. — Когда мне плохо, ты начинаешь рассказывать, как я должна жить и что должна ценить. Будто от этого мне станет легче!

— Я не пытаюсь запретить тебе расстраиваться, — ответила Севда. — Я лишь хочу, чтобы ты не забывала о том, что действительно важно.

— Важно то, что делает человека счастливым!

— А ты уверена, что знаешь, что именно делает тебя счастливой?

Бану удивлённо посмотрела на мать.

— Конечно! Я хочу жить красиво, ни в чём себе не отказывать, путешествовать, покупать всё, что мне нравится, и общаться с людьми, которые чего-то добились в жизни. Что в этом плохого?

— В самих желаниях нет ничего плохого, — спокойно ответила Севда. — Плохо, когда ради них человек перестаёт замечать других, начинает считать себя выше них и забывает, что мир не обязан исполнять каждое его желание.

Бану презрительно усмехнулась.

— Ты опять за своё. И кого я должна замечать? Тех, кто ничего не добился? Тех, кто даже не сумел воспользоваться собственными возможностями?

В голосе Севды впервые прозвучала строгость.

— Не суди о людях так легкомысленно, Бану. Ты не знаешь, через что им пришлось пройти, какие трудности они пережили и что помешало им жить так, как они хотели. Человек не становится хуже только потому, что у него меньше денег или возможностей.

— А зачем тогда стараться? — пожала плечами Бану. — Если человек умный, он найдёт способ изменить свою жизнь. Если нет — значит, ему просто не повезло с головой.

Севда помолчала, всматриваясь в дочь, словно пытаясь понять, действительно ли та верит в свои слова.

— А ты сама смогла изменить свою жизнь так, как хочешь?

Бану нахмурилась.

— Что?

— Ты смогла получить то, чего хотела?

— Это совсем другое!

— Почему же?

— Потому что платье — это одно, а жизнь — совсем другое.

— Разумеется, — согласилась Севда. — Но даже такая простая ситуация иногда напоминает: далеко не всё зависит от нас. Можно мечтать, строить планы и стараться, однако это не значит, что мир обязан исполнять каждое наше желание.

Бану отвернулась. Ей казалось, что мать нарочно пытается доказать ей неприятную истину, хотя сама история с платьем, по её мнению, не заслуживала такого серьёзного разговора.

Однако вскоре на её лице снова появилось упрямое выражение. Она выпрямилась, словно только что приняла важное решение, и посмотрела на Севду с неожиданной решимостью.

— Ладно. Может, сейчас у меня нет этого платья, но однажды я надену такое, рядом с которым оно покажется обычной тряпкой! И запомни, мама: придёт время, когда я буду стоять у трона рядом со своим королём. Я буду править, а вся империя окажется у моих ног! Люди станут уважать меня, бояться и выполнять мои приказы. У меня будет всё, чего я захочу, потому что я сама изменю свою судьбу!

Севда молча слушала её.

— Потому что я особенная! — продолжила Бану, всё больше увлекаясь собственными словами. — Я умнее, хитрее и красивее всех. Я не собираюсь жить как все. Я рождена для чего-то большего!

Севда едва заметно улыбнулась, но взгляд её оставался задумчивым.

— А счастливее всех ты тоже станешь?

Бану замолчала.

— Что?

— Я спрашиваю, станешь ли ты счастливее всех остальных, когда получишь богатство, власть и признание?

Девушка посмотрела на мать так, словно та задала совершенно нелепый вопрос.

— Конечно! Разве богатство, роскошь и слава не делают человека счастливым? Что за глупости!

— Я не уверена, что всё так просто.

— Ну конечно, — фыркнула Бану. — Ты всегда находишь способ всё усложнить.

Севда вздохнула, не обижаясь на очередную колкость дочери.

— А я желаю тебе совсем другого, милая. Чтобы ты прожила долгую и здоровую жизнь, нашла в ней смысл, научилась любить и позволяла другим любить тебя. Чтобы рядом были люди, которым ты доверяешь, а каждое утро давало повод радоваться ещё одному дню. Я хочу, чтобы ты умела быть счастливой не только тогда, когда получаешь желаемое, но и тогда, когда жизнь идёт не по плану.

Бану поморщилась.

— Пф... Как просто это звучит. И как скучно!

Она покачала головой и посмотрела на мать с нескрываемым разочарованием.

— Не умеешь ты жить, мама.

Севда промолчала.

— И жизнь у тебя неудачная, — добавила Бану.

В комнате стало тихо.

Лицо Севды изменилось лишь на мгновение, но Бану заметила это. Она немного побаивалась именно такого взгляда — не гневного и не раздражённого, а тихого и тяжёлого, появлявшегося, когда дочь переходила черту.

Севда не ответила сразу. Казалось, она решала не столько, что сказать, сколько стоит ли продолжать разговор, в котором каждое объяснение встречало сопротивление.

Наконец она тихо произнесла:

— Я больше не буду с тобой спорить.

Бану ничего не сказала.

— Я пыталась объяснить тебе то, что считаю важным, — продолжила Севда. — Но, наверное, некоторые вещи невозможно понять заранее. Чужие советы могут помочь, однако по-настоящему человек усваивает урок лишь тогда, когда сам сталкивается с последствиями своих решений.

Она поднялась с кровати и поправила складки домашней одежды.

— Жизнь — лучший учитель, Бану. Она объяснит тебе многое лучше меня. Только помни: её уроки не всегда бывают лёгкими.

Бану уже открыла рот, собираясь возразить, но в этот момент по квартире разнёсся звонок в дверь.

Севда повернула голову в сторону прихожей.

— Это папа.

Она вышла из комнаты, оставив дверь приоткрытой.

Бану осталась сидеть на кровати. Она посмотрела вслед матери, затем нахмурилась, снова прокручивая в голове их разговор.

«Жизнь — лучший учитель».

Девушка усмехнулась.

Что бы ни говорила мать, Бану была уверена, что прекрасно знает, чего хочет. Она не собиралась довольствоваться малым, отказываться от мечты или принимать чужие представления о счастье. Она сама добьётся богатства, власти и уважения — и никто не убедит её, что она хочет слишком многого.

Она была уверена в собственной исключительности.

А значит, рано или поздно мир непременно должен был это признать.

Глава 4

На пороге стоял отец.

Севда тут же подошла к нему, словно весь день ждала именно этой минуты. Обняв мужа за шею, она прижалась к нему и несколько раз нежно поцеловала его гладко выбритую щёку, а затем, смеясь, провела ладонью по волосам.

— Наконец-то ты дома...

В её голосе было столько тепла, что казалось: вместе с возвращением мужа в дом возвращались спокойствие и свет.

Отец улыбнулся, обхватил жену за талию и крепко прижал к себе.

— Соскучилась?

— Очень, — тихо ответила Севда и снова поцеловала его.

Бану стояла у двери своей комнаты, прислонившись плечом к косяку, и невольно улыбалась, наблюдая за родителями. Ей нравилось, как мама встречала отца после долгого рабочего дня, как он шутил с ней и как они переглядывались, словно в эти мгновения для них не существовало никого другого. Когда отец уходил, Бану немного грустила, а с его возвращением привычная жизнь будто вновь обретала равновесие.

В такие минуты дом казался ей особенно уютным, а семья — чем-то прочным и незыблемым, что, как ей тогда представлялось, не могли разрушить ни время, ни обстоятельства.

Иногда, глядя на родителей, Бану задумывалась о любви. Найдётся ли когда-нибудь человек, способный покорить её сердце, которое она сама считала слишком капризным и разборчивым? Будет ли рядом с ней мужчина, не похожий на остальных, — сильный, уверенный в себе, надёжный, тот, рядом с кем можно закрыть глаза и ни о чём не тревожиться, зная, что за спиной стоит скала, способная защитить от любых невзгод?

Она мысленно перебрала знакомых юношей: одноклассников, старшеклассников и тех, кто когда-либо пытался привлечь её внимание. Бану привыкла сравнивать людей, отмечать их достоинства и недостатки, оценивать манеры, внешность и даже интонации. Ей нравилось считать, что она умеет видеть окружающих насквозь, хотя сама не замечала, насколько поверхностными порой бывали её суждения.

Вскоре она едва слышно фыркнула.

Нет. Среди тех, кого она знала, такого человека не было.

Телефон в её руке зазвонил. На экране высветилось имя Наргиз.

Бану убрала телефон в ладонь, подошла к отцу и обняла его.

— Я сейчас, пап.

— Конечно, иди, — улыбнулся он, ласково погладив дочь по голове.

Она вернулась в комнату и прикрыла за собой дверь, после чего ответила на звонок.

— Да, Наргиз.

Голос Бану звучал спокойно, однако Наргиз не отвечала. Вместо привычного оживлённого приветствия девушка услышала лишь тяжёлое дыхание.

— Наргиз? Что случилось?

— Бану...

Голос подруги был тихим и надломленным, словно каждое слово давалось ей с трудом.

— Что с тобой? Говори!

Несколько секунд Наргиз молчала, а затем произнесла:

— Севиль погибла…

Бану нахмурилась.

— Что?

— Севиль погибла, Бану.

Бану расслышала каждое слово, но смысл сказанного будто отказывался укладываться в сознании.

— Ты что, шутишь?

— Нет...

— Наргиз, если это шутка, то она отвратительная! Не смей так со мной шутить!

— Я не шучу! — Голос Наргиз дрогнул. — Она умерла, Бану. Её больше нет.

Бану замерла, крепче сжав телефон.

— Как это произошло?

— Когда почти все ушли, она вернулась за туфлями, которые висели на дереве во дворе. Не хотела никого просить о помощи и полезла сама… А потом сорвалась с ветки. Упала с такой высоты, что… — Наргиз не смогла закончить.

На другом конце провода послышались приглушённые всхлипы.