Читать книгу Понимать после подозрения: герменевтика, деконструкция и прошлое (Рустам Ильдусович Балагутдинов) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Понимать после подозрения: герменевтика, деконструкция и прошлое
Понимать после подозрения: герменевтика, деконструкция и прошлое
Оценить:

5

Полная версия:

Понимать после подозрения: герменевтика, деконструкция и прошлое

Такое прочтение многое проясняет. Метод Холмса действительно похож на врачебную диагностику, и, зная это, мы видим в рассказах то, чего раньше не замечали. Но у прочтения есть предел. Биография объясняет, откуда взялся Холмс, но не говорит, хороши ли рассказы, верно ли в них изображён мир и почему их читают сто с лишним лет люди, ничего не знающие о докторе Белле. Вопрос о происхождении текста подменяет вопрос о его смысле и его правде. Через полвека Гадамер направит главный удар именно сюда. А ещё раньше и с другой стороны с той же трудностью столкнулся русский мыслитель Михаил Бахтин.

В ранней работе «Автор и герой в эстетической деятельности» (1920-е годы, опубликована в 1979-м) Бахтин спорит с «эстетикой вчувствования», популярной в немецкой мысли рубежа веков. Бахтин не отрицает вживания в другого — «видения его изнутри в его собственном существе». Но за этим моментом, пишет он, «всегда следует момент объективации, т.е. положение понятой вживанием индивидуальности вне себя, отделение ее от себя, возврат в себя, и только это возвращенное в себя сознание, со своего места», может оформить другого как целое. Если я только переживаю чужое страдание изнутри, я просто заражаюсь им, удваиваю его. Понимание и творчество начинаются, когда я возвращаюсь на своё место вне другого и вижу его оттуда, откуда он сам себя не видит. Это и есть бахтинская «вненаходимость». Бахтин не был наследником Дильтея в прямом смысле. Но его возражение попадает в ту же точку: понимать другого значит не раствориться в нём, а удержать дистанцию, без которой нечего понимать.

Историзм и его тень

Остаётся последняя трудность, и Дильтей видел её яснее многих. Если всякое человеческое выражение исторично, обусловлено своим временем и местом, то это относится и к нашим собственным суждениям, и к суждениям историка. Мы понимаем прошлое, но понимаем его из своего настоящего, которое тоже станет прошлым. Тогда все мировоззрения, философии и религии предстают как исторические формы, сменяющие друг друга, и ни одна не может претендовать на окончательную истину.

Эту позицию называют историзмом. Само слово употребляют по-разному. Иногда оно означает просто привычку рассматривать всё в историческом развитии, иногда — вывод, что истина относительна ко времени. Дильтей принял первое и мучительно сопротивлялся второму. В конце жизни, насколько нам известно по пересказам, он говорил об «анархии убеждений», к которой ведёт историческое сознание. Он надеялся, что сама история человеческих мировоззрений, понятая целиком, даст опору, которой не даёт ни одно из них по отдельности. Это надежда, а не решение. Гронден подводит итог: то, что для Дильтея было программой, для его последователей стало проблемой. Почти все они согласились, что новая задача герменевтики выполнима, только если отказаться от поиска общезначимого основания. Отсутствие архимедовой точки опоры перестало казаться недостатком.

Что осталось на пороге

Подведём итог.

Дройзен и Дильтей сделали понимание методом истории и наук о человеке. Они показали, что человеческое прошлое можно знать не так, как природу: не объясняя внешнее законами, а распознавая во внешнем внутреннее. От Дройзена идут мысли, что исследование начинается с вопроса, что факты немы без рассказчика и что у историка всегда есть точка зрения. Но у Дройзена тут же видна и опасность: признание точки зрения легко превращается в обязанность служить ей. От Дильтея идут определение понимания как распознавания внутреннего по внешним знакам, связка переживания, выражения и понимания и неразрешённая тревога историзма.

Вернёмся к тезису о «мифе Автора», который мы уточнили в главе 2. У раннего Дильтея он подтверждается почти полностью: понять значит вос-пережить, и центр смысла — в пережитом. У позднего Дильтея он слабеет: центр смещается к выражениям, которые живут отдельно от своих создателей. Но в обоих случаях понимание остаётся движением к чему-то, что лежит по ту сторону знаков: к переживанию или к духу. Именно эту структуру — знак как путь к присутствующему за ним смыслу — потом поставят под вопрос.

Не решён был и вопрос, который Дильтей поставил острее всех: как может исторически обусловленный человек понимать исторически обусловленное прошлое и не утонуть в относительности? Дильтей искал выход в методе. Его ученик и критик Мартин Хайдеггер предложит перевернуть сам вопрос: то, что Дильтей считал препятствием для знания, — укоренённость понимающего в истории, — окажется условием всякого понимания. С этого переворота начнётся глава 4.

Положения 5 и 6 (автор — свидетель и гость; чтение — ответственность перед отсутствующим, см. главу 12). Дройзен говорит, что факты немы без рассказчика, и тут же показывает, как легко точка зрения рассказчика превращается в службу.

Что почитать

Дройзена по-русски можно прочитать в издании: Дройзен И. Г. Историка: Лекции об энциклопедии и методологии истории. СПб.: Владимир Даль, 2004, со вступительной статьёй И. М. Савельевой. «Очерк историки» помещён в конце книги и читается за вечер. Параграфы о понимании — с. 463–464, три метода — с. 465, «факты немы без рассказчика» — с. 496. Рассуждение о задаче историка перед своим народом и «объективности евнуха» — с. 410–411.

Дильтей по-русски издаётся в шеститомном собрании сочинений под редакцией А. В. Михайлова и Н. С. Плотникова (М.: Дом интеллектуальной книги, с 2000 года). Т. 1 содержит «Введение в науки о духе» с подробной вступительной статьёй; фраза о «разжиженном соке разума» — на с. 274. Т. 4 (2001) содержит «Возникновение герменевтики» (с. 235 и далее) и раннюю работу о герменевтической системе Шлейермахера.

Лучший сжатый обзор пути от Дройзена к Дильтею — у Жана Грондена: Grondin J. Introduction to Philosophical Hermeneutics. New Haven: Yale University Press, 1994, с. 79–90. Русского перевода нам найти не удалось.

Работа Бахтина «Автор и герой в эстетической деятельности» впервые вошла в сборник «Эстетика словесного творчества» (М.: Искусство, 1979). Мы цитируем её по новому изданию: Бахтин М. М. Автор и герой в эстетическом событии / сост., коммент. и вступ. ст. Н. К. Бонецкой. СПб.: Алетейя, 2022. Вживание и «возврат в себя» — с. 57, разбор «эстетики вчувствования» — с. 166 и далее.

Формула «природу мы объясняем, душевную жизнь мы постигаем» — в работе Дильтея «Описательная психология» (1894), русский перевод которой выходил в 1924 году и переиздавался. Поздние рукописи Дильтея о переживании, выражении и понимании собраны в т. 3 собрания сочинений: Дильтей В. Построение исторического мира в науках о духе. М.: Три квадрата, 2004.

Глава 4. Хайдеггер и Гадамер: понимание как способ быть

Молоток

Человек забивает гвоздь. Он не разглядывает молоток, не думает о его весе, длине рукояти и форме бойка. Он просто бьёт. Чем лучше у него получается, тем меньше он замечает молоток: инструмент исчезает в работе. Молоток становится предметом внимания, только когда что-то идёт не так. Рукоять треснула, боёк соскочил, гвоздь гнётся. Тогда человек останавливается и смотрит на молоток как на вещь.

Этот пример Мартин Хайдеггер разбирает в пятнадцатом параграфе «Бытия и времени» (1927). Обращение с молотком, пишет он, «не осмысливает это сущее тематически», но при этом приспосабливает его себе так умело, как только возможно. Чем меньше на вещь-молоток «просто глазеют», тем исходнее становится отношение к ней. Мысль кажется скромной, но из неё следует переворот, ради которого мы и начали с молотка. Задолго до того, как мы что-то познаём, мы уже умеем с этим обращаться. Мы понимаем мир раньше, чем начинаем о нём рассуждать, и понимаем его не как зрители, а как участники.

В главе 3 мы оставили Дильтея перед трудностью, которую он не смог решить. Если понимание исторично, то как исторически обусловленный человек может понять прошлое и не утонуть в относительности? Хайдеггер ответил тем, что поставил под сомнение сам вопрос. Понимание, сказал он, — не метод, которым познающий субъект овладевает предметом. Это способ, которым человек вообще существует. А его ученик Ханс-Георг Гадамер вывел из этого следствия для всех наук о человеке, и прежде всего для истории. Об этих двоих и пойдёт речь в главе, которой заканчивается первая часть книги.

Присутствие в мире

Мартин Хайдеггер (1889–1976) был учеником Эдмунда Гуссерля, основателя феноменологии, то есть философии, которая стремится описывать явления так, как они даны в опыте, до всяких теорий о них. «Бытие и время» вышло в 1927 году в гуссерлевском философском ежегоднике и было посвящено учителю. В те годы Хайдеггер преподавал в Марбурге, и на его лекции съезжались студенты со всей Германии. Среди них был и молодой Гадамер.

Главное слово книги — Dasein. По-немецки это обычное слово, «существование», буквально «здесь-бытие». Хайдеггер обозначает им человека, но не как биологический вид и не как «субъекта» познания, а как то сущее, которому в его бытии есть дело до самого этого бытия. Владимир Бибихин, переведший «Бытие и время» на русский, передал его словом «присутствие». Перевод спорный, но мы будем им пользоваться, потому что другого общепринятого нет.

Основное устройство присутствия Хайдеггер называет «бытием-в-мире». Человек не сначала существует сам по себе, а потом вступает в отношения с миром, как вода, налитая в стакан. Он всегда уже в мире: занят делами, окружён вещами, которые для чего-то годятся, связан с другими людьми. Мир при этом не сумма предметов, а целое значимостей, в котором молоток нужен, чтобы забить гвоздь, гвоздь — чтобы укрепить доску, доска — чтобы построить дом, дом — чтобы в нём жить.

Понимание прежде знания

Теперь можно сказать, что Хайдеггер сделал с понятием понимания. У Шлейермахера и Дильтея понимание было особой познавательной операцией: искусством, которым толкователь овладевает чужой речью или чужой жизнью. У Хайдеггера понимание становится тем, что он называет экзистенциалом, то есть чертой самого человеческого существования. «Понимание, — пишет он в тридцать первом параграфе, — есть экзистенциальное бытие своего умения быть самого присутствия».

Русскому читателю здесь помогает обычное словоупотребление. Мы говорим «он понимает в машинах» или «она понимает в людях», имея в виду не знание фактов, а умение обращаться. Именно это умение Хайдеггер считает исходным. Понимать значит знать, как быть, как обходиться с миром, к чему стремиться. Понимание всегда обращено вперёд: оно набрасывает возможности. Человек понимает себя из того, кем он может стать, и мир — из того, на что он годится.

Толкование, по Хайдеггеру, — это развёртывание понимания, при котором понятое становится явным. И тут обнаруживается структура, которую он называет «как». Мы никогда не видим голый предмет. Мы видим нечто как нечто: этот кусок железа как молоток, этот лист бумаги как письмо, эти пятна на стене как следы пожара. «Как» не добавляется к восприятию задним числом. Оно с самого начала определяет, что мы вообще видим.

А откуда берётся это «как»? Из того, что Хайдеггер называет пред-структурой понимания. Толкование всегда основано, во-первых, в предвзятии: в том, что мы уже имеем, в целом, которое понято до всякого толкования. Во-вторых, в предусмотрении: в точке зрения, с которой мы рассматриваем предмет, в том, что мы заранее «берём на прицел». В-третьих, в предрешении: в понятиях, которыми мы уже располагаем и которыми будем описывать увиденное. Бибихин передаёт три немецких слова Vorhabe, Vorsicht и Vorgriff как «предвзятие», «предусмотрение» и «предрешение». Вывод Хайдеггер формулирует коротко: «Толкование никогда не беспредпосылочное схватывание предданного».

Пример из ремесла историка покажет, что здесь нет ничего мистического. Архивист находит в деле лист с печатью и подписью. Чтобы прочитать его как «приказ», он должен уже знать, что такое приказы, как они выглядят, кто их издавал и зачем. Это предвзятие. Он читает его с определённой целью: ищет, скажем, сведения о переселении крестьян. Это предусмотрение. И он описывает найденное словами своей науки: «административная мера», «миграционная политика». Это предрешение. Без всего этого лист был бы пятнами чернил. С этим он становится историческим источником, но и несёт на себе следы того, кто его читает.

Войти в круг правильно

Если всякое толкование опирается на предварительное понимание, то мы снова оказываемся в круге. Чтобы понять текст, нужно уже что-то о нём понимать, а понимаем мы его только через толкование. Логика называет такое рассуждение порочным кругом: что доказывается, то уже предположено. Казалось бы, наука должна из этого круга выбраться.

Ответ Хайдеггера, вероятно, самое цитируемое место во всей герменевтике XX века. Видеть в этом круге порочный и искать пути его избежания, пишет он, «значит в принципе не понимать понимание». И дальше: «Решающее не выйти из круга, а правильным образом войти в него. Этот круг понимания не колесо, в котором движется любой род познания, но выражение экзистенциальной пред-структуры самого присутствия». В нём «таится позитивная возможность исходнейшего познания».

Важно дочитать фразу до конца, потому что её конец часто опускают. Эта возможность уловлена по-настоящему, продолжает Хайдеггер, только тогда, когда толкование поняло, что его «первой, постоянной и последней задачей остается не позволять всякий раз догадкам и расхожим понятиям диктовать себе предвзятие, предусмотрение и предрешение, но в их разработке из самих вещей обеспечить научность темы». Итак, войти в круг правильно значит не принимать первые попавшиеся предварительные мнения, а проверять и вырабатывать их, сверяясь с самим предметом. Пред-структура неустранима, но она не обязана быть случайной.

Историку стоит запомнить ещё одну фразу из того же места. Математика, говорит Хайдеггер, не строже историографии; она только уже в отношении круга тех экзистенциальных оснований, которые для неё значимы. Строгость истории другая, а не меньшая.

Попутно уберём одну путаницу. В учебниках и лекциях иногда встречается выражение «герменевтическая спираль», которую противопоставляют кругу как более удачный образ: понимание будто бы не ходит по кругу, а поднимается по спирали, каждый раз на новом уровне. Насколько мы знаем, выражение распространилось во второй половине XX века в популярной и библейской герменевтике. Образ наглядный, и спорить с ним незачем. Но не нужно думать, что спираль исправляет ошибку круга. Шлейермахер уже называл круг «мнимым» именно потому, что понимание не возвращается в исходную точку, а Хайдеггер прямо сказал, что круг — не колесо. Спираль — это тот же круг, правильно понятый.

Деструкция

Ещё одно понятие Хайдеггера нужно упомянуть сейчас, хотя по-настоящему оно понадобится только в главе 6. В шестом параграфе «Бытия и времени» Хайдеггер ставит задачу «деструкции истории онтологии». Онтология — учение о бытии, а её история — это вся западная философия от греков до Канта. За века понятия этой философии стали привычными и затвердели. Мы говорим «субстанция», «субъект», «объект», не замечая, из какого живого опыта эти слова когда-то возникли и что в этом опыте они скрыли.

Деструкция, по Хайдеггеру, — это разборка затвердевшего наследия: снятие наслоений, чтобы вернуться к «исходному опыту», в котором были добыты первые определения бытия. Хайдеггер подчёркивает, что задача не отрицательная: речь идёт не о том, чтобы стряхнуть традицию, а о том, чтобы присвоить её заново, увидев её возможности и её границы. Когда через сорок лет Жак Деррида предложит слово «деконструкция», он будет отталкиваться именно от хайдеггеровской деструкции. Но, как мы увидим, он откажется от того, что для Хайдеггера было главным: от надежды вернуться к исходному.

Ученик

Ханс-Георг Гадамер (1900–2002) прожил сто два года. Значительную часть этого времени он был, по собственному признанию, прежде всего учеником Хайдеггера. Он слушал его с начала 1920-х годов, в 1929 году под его руководством защитил работу о Платоне, дававшую право преподавать в университете, потом преподавал в Лейпциге, а с 1949 года — в Гейдельберге. Свою главную книгу «Истина и метод» он выпустил в 1960 году, в шестьдесят лет. До этого его знали как хорошего знатока античной философии, после — как основателя философской герменевтики.

Название книги часто понимают неверно, как будто истина достигается методом. На самом деле «и» здесь почти означает «или». Гадамер спорит с убеждением, унаследованным от естествознания: будто истину даёт только правильный метод, а то, что методу не поддаётся, истиной не является. Искусство, история, язык, живой разговор, по Гадамеру, дают опыт истины, который никаким методом не гарантирован. Задача книги — понять этот опыт, а не дать гуманитарным наукам ещё один метод в придачу к естественнонаучному.

Отсюда и отношение Гадамера к своим предшественникам. Шлейермахера и Дильтея он уважал, но считал, что они попали в плен к тому самому идеалу, с которым боролись. Желая доказать, что гуманитарные науки не хуже естественных, они стали искать для них такой же надёжный метод, только основанный на вос-переживании, а не на эксперименте. Хайдеггер показал, что понимание старше всякого метода. Гадамер решил продумать, что из этого следует для того, кто читает старые тексты и пишет историю.

Набросок смысла

Начнём с того, что происходит, когда мы читаем. Гадамер описывает это просто: «Тот, кто хочет понять текст, постоянно осуществляет набрасывание смысла. Как только в тексте начинает проясняться какой-то смысл, он делает предварительный набросок смысла всего текста в целом». Этот первый смысл появляется лишь потому, что мы с самого начала читаем текст с определёнными ожиданиями. А дальше набросок проверяется, поправляется, заменяется другим, и так до тех пор, пока смысл не станет единым.

Это круг Шлейермахера и Хайдеггера, описанный изнутри чтения. Но Гадамер добавляет к нему одну предпосылку, которую называет «предвосхищением завершённости». Читая текст, мы всегда заранее предполагаем, что он представляет собой законченное смысловое единство и что он говорит правду о своём предмете. Пока это предположение работает, мы продолжаем понимать. Только если оно рушится, если текст не складывается в целое, мы начинаем искать причины: искажение, ошибку переписчика, путаницу автора.

Остановимся на этом месте, потому что к нему мы ещё вернёмся. Предвосхищение завершённости — это не наивность, а условие чтения. Если бы мы с самого начала исходили из того, что текст бессвязен или лжив, мы бы вообще не смогли его понять: нечего было бы проверять. Но в главе 6 Деррида покажет, что связность текста, которую мы заранее предполагаем, никогда не бывает полной. Встреча Гадамера и Деррида, с которой начиналась книга, во многом была спором именно об этом предвосхищении. Оно ведёт понимание или скрывает от него трещины?

Предрассудок против предрассудков

Самое известное и самое скандальное утверждение «Истины и метода» касается предрассудков. Гадамер требует их реабилитации.

Чтобы понять, почему это скандально, вспомним, откуда пришло наше отношение к этому слову. Немецкое Vorurteil, как и русское «предрассудок», буквально означает «пред-суждение», суждение, вынесенное до того, как всё взвешено. Само по себе оно не обязательно ложно: судья выносит предварительное решение, и оно может оказаться верным. Отрицательный смысл слово получило в эпоху Просвещения. Просвещение учило, что источников предрассудков два: авторитет, когда мы верим другим, и поспешность, когда мы верим себе слишком быстро. Разум должен освободиться от того и другого и принимать только то, что сам проверил.

Гадамер замечает, что в этой программе спрятан ещё один предрассудок, самый мощный: предрассудок против предрассудков. Человек не может начать с чистого листа. Он мыслит на языке, который не выбирал, внутри культуры, которая сформировала его раньше, чем он научился рассуждать. «В действительности не история принадлежит нам, а мы принадлежим истории», — пишет Гадамер. Задолго до того, как мы начинаем понимать себя в рефлексии, мы уже понимаем себя как членов семьи, общества, государства. Отсюда его вывод: предрассудки отдельного человека в гораздо большей степени, чем его суждения, составляют историческую действительность его бытия.

Из этого следует и пересмотр авторитета. Просвещение противопоставило авторитет разуму, и слово стало означать слепое подчинение. Гадамер напоминает другой смысл. Авторитет человека, пишет он, покоится не на подчинении, а на признании того, что этот человек превосходит нас знанием и суждением, а значит, его суждение весит больше нашего. Такое признание — само действие разума, который знает свои границы. К слепому повиновению приказам этот правильно понятый смысл авторитета не имеет никакого отношения. Мы доверяем врачу, учебнику, знающему коллеге не потому, что отказались от разума, а потому, что разумно им доверять, пока нет оснований думать иначе.

Не устранить, а испытать

Отсюда легко сделать неверный вывод, и его делали не раз. Будто Гадамер призывает принимать свои предрассудки и не сомневаться в них. Или, наоборот, что он предлагает их «устранить», добившись наконец «честного взгляда» на текст. Оба вывода неверны, и стоит показать почему.

Предрассудки, по Гадамеру, бывают продуктивные, которые делают понимание возможным, и такие, которые ему мешают и ведут к недоразумениям. Но главное в другом. Отделить одни от других заранее, говорит он, интерпретатор не может: предрассудки, владеющие его сознанием, «не находятся в его свободном распоряжении». Это не значит, что их нельзя проверить. Это значит, что их проверяет не самонаблюдение, а встреча с текстом. Предрассудок обнаруживается, когда текст сопротивляется. Мы ждали одного, а он говорит другое, и это несовпадение заставляет нас заметить то, что мы до этого предполагали, не замечая. Хайдеггеровская «первая, постоянная и последняя задача» — разрабатывать предварительные мнения «из самих вещей» — у Гадамера становится требованием быть открытым для того, чтобы текст тебе возразил.

Есть у Гадамера и второй фильтр, временное отстояние. Обычно считается, что расстояние между нами и прошлым — помеха: мы должны «перенестись» в эпоху и мыслить её понятиями, а не своими. Гадамер переворачивает это: отстояние во времени нужно понять «как позитивную и продуктивную возможность понимания». Это не бездна, а непрерывность обычаев и традиции, в свете которой нам является всякое предание. Время отсеивает случайное. Мы часто не можем верно судить о современном искусстве, потому что слишком близко к нему стоим. Через пятьдесят лет станет видно, что было модой, а что осталось.

Покажем это на мысленном эксперименте. Пример вымышлен, но такие ситуации знакомы каждому, кто работал с газетами военного времени. Историк читает фронтовую заметку 1941 года о роте, которая погибла, но не отступила. Он может подойти к ней с двумя противоположными предрассудками. Первый: всё, что печатали советские газеты в войну, — пропаганда, верить нельзя ничему. Второй: газета не стала бы выдумывать героев, о которых писала, и всё было так, как написано. Оба предрассудка — предварительные суждения, вынесенные до разбора. Гадамер сказал бы, что ни от одного нельзя освободиться простым усилием воли. Но оба можно испытать. Что говорят другие документы? Что известно о том, как готовились такие заметки? Что сказали выжившие? По мере того как текст и другие свидетельства «возражают», один из предрассудков начинает слабеть. Возможно, слабеют оба, и картина оказывается сложнее, чем предполагал каждый. В главе 14 мы увидим, как такая проверка выглядит на настоящем деле.

Понимать иначе

Теперь понятно, почему Гадамер отверг знаменитую формулу Шлейермахера о понимании автора «лучше, чем он сам». Дело не в том, что мы понимаем хуже. Дело в том, что слово «лучше» здесь не на месте. «Достаточно сказать, — пишет Гадамер, — что мы понимаем иначе — если мы вообще понимаем».

Это очень короткая фраза, но за ней стоит перемена всей картины. Шлейермахер и Дильтей стремились к тексту, каким его понимал автор, и стремились понять его ещё полнее. Гадамер говорит, что смысл текста не совпадает с замыслом автора и не исчерпывается тем, как его поняли первые читатели. Каждая эпоха понимает текст по-своему, потому что спрашивает его о своём. Это не порча и не искажение, а то, как тексты живут. Главное же — предмет понимания меняется. Речь, пишет Гадамер, идёт теперь не об индивидуальности автора и её мнениях, а о «фактической истине». Мы читаем Платона не для того, чтобы узнать, каким был Платон, а для того, чтобы понять, прав ли он в том, о чём говорит.

Здесь наша нить, тянущаяся от главы 2, делает резкий поворот. Тезис о «мифе Автора» мы уточнили как тезис о «присутствии индивидуальности» за текстом. Гадамер этот центр решительно убирает: смысл не там, где автор, а в предмете, о котором идёт речь, и в разговоре, который ведут о нём разные эпохи. Но, как мы увидим в конце главы, он ставит на это место другой центр.

История, которая действует

Если каждая эпоха понимает текст иначе, то понимание никогда не начинается с нуля. Между нами и «Илиадой», «Словом о полку Игореве» или «Капиталом» стоят все предыдущие прочтения. Они определили, какие места мы считаем главными, какие вопросы задаём, даже то, что мы вообще знаем об этих книгах. Гадамер называет это действенной историей, Wirkungsgeschichte, историей воздействий. Текст действует во времени, и это действие входит в то, как мы его понимаем.

bannerbanner