Читать книгу Понимать после подозрения: герменевтика, деконструкция и прошлое (Рустам Ильдусович Балагутдинов) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Понимать после подозрения: герменевтика, деконструкция и прошлое
Понимать после подозрения: герменевтика, деконструкция и прошлое
Оценить:

5

Полная версия:

Понимать после подозрения: герменевтика, деконструкция и прошлое

Почему угадывание вообще возможно? Шлейермахер отвечает фразой, которая многое объясняет в его учении: «в каждом есть немножечко от каждого». Мы можем угадать чужую душу, потому что сравниваем её с собой, а в себе находим зачатки всех человеческих возможностей.

Гадамер увидел здесь и силу, и главную слабость. Психологическое толкование, пишет он, было собственным открытием Шлейермахера, его «детищем». В конечном счёте оно оказывается дивинационным подходом: погружением во внутренний мир автора, воспроизведением творческого акта. А воспроизвести творчество гения можно, лишь будучи в чём-то ему конгениальным. Тогда понимание держится на тайном родстве душ, на том, что всякая индивидуальность — проявление единой жизни. Это красиво, но, как мы увидим в главе 4, у такой опоры есть цена. Смысл текста перемещается из того, о чём текст говорит, в того, кто его написал. Мы перестаём спрашивать, прав ли автор, и спрашиваем только, каким он был.

Лучше, чем он сам

Теперь можно вернуться к знаменитой формуле, вынесенной в название главы. В тексте Шлейермахера она стоит не там, где её обычно ищут. Её ждут в разделе о психологическом толковании, о проникновении в душу автора. На самом деле она находится в рассуждении о грамматической стороне: «Когда мы говорим, что должны осознать языковую область в противоположность к остальным органическим элементам речи, то имеем ввиду, что понимаем автора лучше, чем он сам понимает себя, ибо он не осознает многого из того, что осознается нами».

Смысл здесь трезвее, чем кажется. Автор пользуется языком, не замечая его, как мы не замечаем воздуха. Толкователь, для которого этот язык чужой, вынужден его замечать: какие обороты обычны, какие необычны, что сказано по привычке, а что намеренно. Поэтому он видит в тексте то, чего не видел автор. Так и внук видит в бабушкином письме фронтовую конвенцию, которую она сама конвенцией не считала.

У формулы есть предыстория. Гадамер, ссылаясь на исследование Отто Фридриха Больнова, сообщает, что до Шлейермахера её можно найти у Фихте и у Канта. Больнов не нашёл других источников и предположил, что это было устное правило филологов. У Канта, в «Критике чистого разума», речь идёт о Платоне. «Путем сравнения мыслей, высказываемых автором о своем предмете, — пишет Кант, — мы понимаем его лучше, чем он сам себя, если он недостаточно точно определил свое понятие и вследствие этого иногда говорил или даже думал несогласно со своими собственными намерениями». Обратим внимание на разницу. У Канта «лучше» означает: яснее, чем сам автор, видя, что он хотел сказать о предмете, — продумав предмет, мы выпрямляем мысль, которую автор выразил неточно. У Шлейермахера «лучше» означает «полнее осознавая то, что в авторе было бессознательным»: язык, привычку, внутренний ход мысли. Гадамер видел в этом сдвиге поворот всей новой герменевтики: вопрос об истине сказанного тихо подменяется вопросом о том, кто и почему это сказал.

Читатель тоже меняется

Всё сказанное как будто рисует Шлейермахера строгим реконструктором, для которого понять — значит восстановить в себе чужой замысел. Это верно, но не до конца. Энтони Тисельтон напоминает о стороне его учения, которую, по его словам, «немногие помнят». Толкователь, по Шлейермахеру, должен уделять внимание и тому, как текст действует на читателя и меняет его жизнь, и тому, что Шлейермахер называл содержанием текста и полнотой его воздействия. Понимание Писания — это не только восстановление мысли апостола, но и то, что с нами происходит, когда мы его читаем.

Вспомним и «немножечко от каждого». Понимая другого через сравнение с собой, читатель неизбежно вовлекает себя в понимание. Шлейермахер не сделал из этого вывода, который позже сделает Гадамер: что читатель не может и не должен выйти из собственного времени. Но зерно этого вывода у него уже есть.

Два способа переводить

Есть у Шлейермахера текст, о котором редко вспоминают в разговорах о герменевтике, хотя он прямо касается нашей темы. В 1813 году он прочитал в Берлинской академии наук доклад «О разных методах перевода». Главная мысль его такова: путей у переводчика, по Шлейермахеру, только два. «Либо переводчик оставляет в покое писателя и заставляет читателя двигаться к нему навстречу, либо оставляет в покое читателя, и тогда идти навстречу приходится писателю». Оба пути, добавляет он, совершенно различны, и смешивать их нельзя, иначе писатель и читатель могут вообще не встретиться. В первом случае перевод звучит немного чуждо, в нём слышно, что текст пришёл из другого языка и другого мира. Во втором он читается легко, будто автор писал на нашем языке. Шлейермахер предпочитал первый путь.

Здесь наше наблюдение. Два способа перевода — это и два направления понимания, которые позже разойдутся в разные школы. Вести читателя к автору значит восстанавливать чужой мир в его чуждости: так будут понимать задачу Дильтей, а позже Эмилио Бетти и Эрик Хирш, о которых пойдёт речь в главе 10. Вести автора к читателю значит понять текст применительно к нашей ситуации: так будет понимать её Гадамер, для которого применение — часть понимания. Внук, читающий письмо 1942 года, делает и то и другое. Он ведёт себя к бабушке, восстанавливая язык фронтовой переписки. И он ведёт её к себе, когда переводит «всё хорошо» на понятный ему язык: «я тебя люблю и не хочу, чтобы ты боялся». Шлейермахер считал, что смешивать два пути нельзя. Вся дальнейшая история герменевтики, как мы увидим, — история попыток их то разделить, то соединить. А в главе 6 Деррида скажет японскому другу, что вопрос деконструкции «от начала до конца есть также вопрос перевода».

Проверка одного тезиса

Теперь можно проверить мысль, которую нередко высказывают о классической герменевтике и которая казалась нам когда-то верной без оговорок. Сформулируем её в самом сильном виде. Классическая герменевтика встроена в мифологию модерна: в веру в Автора как источник и хозяина смысла, в веру в исток, в возможность вернуться к замыслу через толщу времени. Поэтому, когда во второй половине XX века Ролан Барт объявит о «смерти автора», удар придётся прямо в сердце этой традиции.

В пользу тезиса говорит многое. Психологическое толкование — собственное открытие Шлейермахера. Его цель — воспроизвести творческий акт. Понимание держится на родстве толкователя с автором, а смысл текста отнесён к индивидуальности того, кто его создал. Через Дильтея, о котором пойдёт речь в следующей главе, именно такой образ герменевтики стал общепринятым: понять — значит пережить заново чужое переживание. Когда в главе 7 мы прочитаем у Барта, что Автор «и поныне царит» в учебниках истории литературы, в биографиях и интервью, станет понятно, какую традицию он имел в виду.

Но против тезиса тоже говорит немало. Автор у Шлейермахера не хозяин своего текста. Он не осознаёт языка, которым пишет, поэтому его можно понять лучше, чем он понимал себя. Он один из участников языка, а не его владелец. Понимание не достигает полноты и остаётся бесконечной задачей. Строгая практика начинается с подозрения к собственному пониманию читателя. А грамматическая сторона, в которой автор растворён в общем языке, не уступает психологической. Немецкий философ Манфред Франк в лекциях «Что такое неоструктурализм?» (1984) пошёл ещё дальше. Мало известно, писал он, что понятие «структуры» в его современном, специфически французском употреблении ввёл в обиход теоретик ранней романтики — Шлейермахер. Структурой Шлейермахер называл систему отношений, в которой каждый элемент получает значение через отличие от всех остальных, — и так устроены, по его мнению, не только язык, но и культурные, социальные, правовые порядки. Франк даже допускает, что Соссюр мог воспринять эту мысль через берлинского ученика Шлейермахера, лингвиста Штейнталя, но не настаивает на этом. И удивляется, что в последующей истории Шлейермахер уцелел исключительно как основатель «герменевтики вчувствования». Мы не берёмся оценивать эту позицию во всей полноте, но сам факт такого прочтения показывает, что однозначного ответа здесь нет.

Наш вывод таков. Тезис о «мифе Автора» в прямой форме неверен: Шлейермахер не считал автора всевластным источником смысла. Но в уточнённой форме он верен. Центром, вокруг которого строится понимание, у Шлейермахера остаётся индивидуальность — неповторимая душа, к которой мы приближаемся бесконечно, но которая всё-таки есть и ждёт нас по ту сторону текста. Не власть автора, а его присутствие где-то за словами — вот что станет мишенью для тех, кто придёт через полтора века. В главе 6 мы увидим, что Жак Деррида назовёт эту веру «метафизикой присутствия», и его удар окажется точнее, чем удар по «автору».

А пока вернёмся к письму. Внук прочитал его строже, чем прочёл бы его небрежный читатель. Он понял в нём больше, чем, возможно, понимала сама женщина. Но, прочитав «всё хорошо» как «не беспокойся за нас», он всё равно предположил, что за этими словами стоит она, её любовь и её решение не жаловаться. Именно это предположение Шлейермахер считал само собой разумеющимся. Следующие поколения будут спорить, оправдано ли оно.

Положение 2 (подозрение — условие честности, см. главу 12). Строгая практика Шлейермахера показывает, что подозрение начинается не с автора, а с собственного понимания читателя.

Что почитать

Главный текст по-русски: Шлейермахер Ф. Герменевтика / пер. с нем. А. Л. Вольского. СПб.: Европейский дом, 2004. Текст самого Шлейермахера начинается с с. 41. Перед ним идёт содержательная вступительная статья переводчика с биографией и разбором терминов. Различение небрежной и строгой практики — с. 61–62, «мнимый круг» — с. 65, формула «лучше, чем он сам» — с. 77, два метода — с. 156.

Самая влиятельная критика Шлейермахера — раздел о его «проекте универсальной герменевтики» в «Истине и методе»: Гадамер Х.-Г. Истина и метод. М.: Прогресс, 1988, с. 232–244. История формулы «лучше, чем он сам» разобрана там же, на с. 242.

Подробный рассказ о Шлейермахере как богослове и философе есть у Энтони Тисельтона: Тисельтон Э. Герменевтика. Черкассы: Коллоквиум, 2011, глава 8.

Доклад Шлейермахера «О разных методах перевода» (1813) существует в русском переводе, распространяемом в интернете; выходных данных этого перевода нам установить не удалось. Место из «Критики чистого разума» о Платоне — в издании: Кант И. Критика чистого разума. М.: Наука, 1999 (серия «Памятники философской мысли»), с. 296.

Книги Манфреда Франка о Шлейермахере («Das individuelle Allgemeine», 1977) и о постструктурализме («Was ist Neostrukturalismus?». Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1984) на русский, насколько нам удалось выяснить, не переводились. О Шлейермахере как изобретателе понятия «структуры» Франк говорит в первой лекции второй книги.

Глава 3. Дройзен и Дильтей: история как предмет понимания

Крик ужаса

В 1858 году историк Иоганн Густав Дройзен издал для своих студентов тонкую брошюру тезисов к лекциям о методе истории. В девятом параграфе он объясняет, почему историк вообще способен понять людей прошлого. Вот его пример: «Слыша крик ужаса, мы ощущаем страх кричащего».

Мы не знаем человека, который кричит. Мы не видим, что его напугало. Но крик сам по себе не нуждается в переводе. Он выражает внутреннее состояние, а у нас есть такое же внутреннее состояние, к которому он обращается. Дройзен называет это «конгениальным» характером человеческих проявлений: всё, что человек делает, говорит или строит, есть выражение внутреннего, и другой человек способен по этому выражению восстановить внутреннее. С камнем, деревом или животным так не получается. Их, пишет Дройзен, мы понимаем «только частично».

На этом простом примере держится вся программа, о которой пойдёт речь в этой главе. Если люди прошлого оставили нам свои «крики» — законы, письма, хроники, храмы, — то их можно понять так же, как мы понимаем крик ужаса. Тогда история — особое знание, устроенное не так, как знание о природе. Природу мы видим снаружи, людей можем понять изнутри.

В главе 2 мы видели, как Шлейермахер сделал понимание предметом общей теории. Здесь мы увидим, как эту теорию перенесли с текстов на историю, а потом на все науки о человеке. И как этот перенос поставил вопрос, на который сам Шлейермахер ответа не давал: если понимать можно только исторически, то что делать с историчностью самого понимающего?

Век естествознания

Чтобы понять, зачем Дройзену и Дильтею понадобилось понимание, нужно вспомнить, с чем они спорили.

Середина XIX века была временем торжества естественных наук. Физика, химия, физиология шли от открытия к открытию, и казалось, что их метод — наблюдение, эксперимент, поиск законов — единственный путь к настоящему знанию. Огюст Конт объявил, что всякое знание проходит через теологическую и метафизическую стадии к «позитивной», научной. Джон Стюарт Милль в «Системе логики» (1843) посвятил отдельную книгу «моральным наукам», то есть наукам о человеке, и доказывал, что им следует идти путём естествознания. Обычно указывают, что именно немецкий перевод этой книги ввёл в оборот слово Geisteswissenschaften, «науки о духе». Англичанин Генри Томас Бокль в «Истории цивилизации в Англии» (1857–1861) взялся сделать из истории науку о законах, опираясь на статистику и климат.

Для немецких историков это был вызов. Если наука — только то, что устроено как физика, то история либо должна стать физикой общества, либо остаться искусством рассказа. Как отвечали на этот вызов историки, мы подробно рассказывали в книге «Прошлое под подозрением». Там же разобрана знаменитая реплика Дройзена об «объективности евнуха». Здесь нас интересует другое: как в этом споре родилось понятие понимания как особого метода.

Дройзен: понимать, исследуя

Иоганн Густав Дройзен (1808–1884) прославился историей эллинизма. Он сам ввёл это слово для смешанной греко-восточной культуры, возникшей после походов Александра. Позже он писал историю прусской политики. Курс лекций по «Историке», то есть по энциклопедии и методологии истории, он читал с 1857 года, но опубликовал при жизни только сжатый «Очерк историки»: сначала литографированным изданием для студентов, затем в 1868 году типографским. Полный текст лекций вышел лишь в 1930-х годах. Рецензию на книгу Бокля он назвал с иронией: «Возведение истории в ранг науки» (1863).

Главная мысль Дройзена укладывается в одну строку «Очерка». Исходя из предметов и природы мышления, пишет он, можно выделить три научных метода: спекулятивный (философский и богословский), физический и исторический. «Их сущность: познать, объяснить, понять». Это не три пути к одной цели, добавляет Дройзен, а «три грани одной призмы».

Здесь впервые в такой ясной форме противопоставлены объяснение и понимание. Обычно эту пару связывают с именем Дильтея, и Дильтей действительно сделал её знаменитой. Но первым её чётко провёл Дройзен, лет на тридцать раньше. Объяснять значит подводить явление под общий закон: камень падает, потому что действует сила тяжести. Понимать значит схватывать в проявлении то внутреннее, что в нём выразилось: человек кричит, потому что ему страшно. Если сказать, что крик вызван колебаниями воздуха в гортани, это объяснение верно, но оно ничего не говорит о том, что кричащему страшно.

Восьмой параграф «Очерка» превращает это различие в программу: «Сущность исторического метода — понимание путем исследования». Обе половины формулы важны. Понимание без исследования было бы гаданием, вчувствованием без проверки. Исследование без понимания было бы собиранием бумаг, из которых ничего не следует. Дальше, в десятом параграфе, мы узнаём уже знакомую фигуру: «Частное понимается в целом, а целое из частного». Это круг Флация и Шлейермахера, перенесённый с текста на историческую жизнь. Отдельное событие понятно как часть эпохи, эпоха понятна через события.

Ещё два положения Дройзена делают его, на наш взгляд, удивительно современным. Во-первых, исследование у него начинается не с источников, а с вопроса. Исходный пункт исследования, по «Очерку», — исторический вопрос. Источники отвечают только тому, кто спрашивает, и отвечают на то, о чём спросили. Через полвека англичанин Робин Джордж Коллингвуд построит на этом свою «логику вопроса и ответа»; о ней шла речь в прошлой книге. Во-вторых, Дройзен не верит в факты, которые говорят сами за себя. Мнение, будто в историческом рассказе «говорят только исключительно „объективно“ сами „факты“, иллюзорно». И дальше: «Факты были бы немы без рассказчика, который заставляет их говорить. Не в „объективности“ заключена репутация историка. Похвалой ему является то, что он пытается понять».

Чья точка зрения?

Но у этого открытия есть оборотная сторона, и её стоит рассмотреть внимательно. Именно в ней спрятан вопрос, который вернётся к нам в главе 14.

Знаменитая реплика об «объективности евнуха» стоит в лекциях не сама по себе. Дройзен рассуждает о том, как историк должен рассказывать своему народу о его прошлом. Задача историка, по его словам, — «выразительно изложить своему государству, народу» то, что этот народ пережил и совершил, его «самую подлинную сущность, его идею, как бы дать ему образ самого себя». И эта задача тем выше, продолжает Дройзен, чем «бесформеннее и безвольнее еще государственное и национальное сознание». Только после этого он спрашивает: не перестаём ли мы тогда быть объективными и беспристрастными? Здесь он и отвергает идеал историка, свободного от всяких национальных уз, называя его объективностью евнуха. Сам он хочет «относительной истины» своей точки зрения, которую ему дали отечество, политические и религиозные убеждения, серьёзные занятия.

Наше наблюдение таково. В одном и том же рассуждении соединены две мысли, которые потом разойдутся. Первая — честная и глубокая: историк не может смотреть из ниоткуда, у него всегда есть место, и лучше признать это, чем притворяться. Через сто лет Гадамер скажет то же самое о «предрассудках» понимающего. Вторая мысль — политическая: раз место есть, историк должен служить своему народу и давать ему образ самого себя. Дройзен был не только теоретиком, но и одним из основателей так называемой прусской школы, которая видела смысл немецкой истории в объединении Германии под властью Пруссии. Признание собственной точки зрения у него незаметно переходит в право и даже долг рассказывать историю с этой точки зрения.

Из первой мысли вторая не следует. Признать, что я смотрю со своего места, не значит согласиться, что я обязан смотреть только с него и только ради него. Но обе мысли так легко сплетаются, что у самого Дройзена их трудно разделить. В главе 14 мы встретим ту же связку в школьных учебниках: признание, что история всегда рассказывается откуда-то, превращается в требование, чтобы она рассказывалась ради чего-то.

Дильтей: критика исторического разума

Вильгельм Дильтей (1833–1911) был на четверть века моложе Дройзена и всю жизнь занимался тем, что сам называл «критикой исторического разума». Кант в «Критике чистого разума» показал, на чём держится достоверность естествознания. Дильтей хотел сделать то же для наук о человеке и истории. Работа эта так и не была завершена. В 1883 году вышел первый том «Введения в науки о духе», в основном исторический. Второй, систематический, том Дильтей готовил всю жизнь и так и не опубликовал. Его черновики изданы уже посмертно.

Почему Кант не подходил? Дильтей объясняет это фразой из предисловия к «Введению», которую цитируют все, кто о нём пишет: «В жилах познающего субъекта, какого конструируют Локк, Юм и Кант, течет не настоящая кровь, а разжиженный сок разума как голой мыслительной деятельности». Реальный человек не только мыслит. Он хочет, чувствует, представляет, живёт в истории. А наука о таком человеке не может строиться на абстрактном «я мыслю».

Главную формулу, связанную с его именем, Дильтей произнёс в 1894 году, в «Идеях об описательной и расчленяющей психологии»: «Природу мы объясняем, душевную жизнь мы постигаем» — так эта фраза звучит в старом русском переводе; немецкое verstehen мы обычно передаём как «понимаем». Природа дана нам снаружи. Мы видим кристаллы, тела, процессы и, чтобы связать их, вынуждены строить гипотезы о невидимых причинах. Душевная жизнь дана изнутри, как связное целое. Нам не нужно гипотетически собирать её из элементов, мы переживаем её как целое. Поэтому, если природу мы разлагаем на части и объясняем законами, то человеческую жизнь можем описать в её собственной связности и понять.

К этому различению часто добавляют, что предметом наук о духе служит «Ты», другой человек, другое «я». Мысль верная и в духе Дильтея, но стоит предупредить читателя о слове, которое часто путают. Центральное понятие Дильтея — Erlebnis, Erleben, «переживание». Это не «вживание», как иногда переводят. Вживание, перенесение себя в другого, у Дильтея обозначается другими словами, прежде всего Nacherleben, «вос-переживание», переживание заново. Различие не формальное. Переживание — это то, что дано мне самому. Вос-переживание — это то, как я понимаю другого. Вся теория Дильтея держится на мосте между ними.

Разумение: определение 1900 года

Как устроен этот мост? Дильтей попытался ответить в статье, с которой мы уже встречались в главе 1, — «Возникновение герменевтики» (1900). Её начало стоит прочитать медленно, потому что здесь дано определение, к которому потом будут возвращаться и Хайдеггер, и Гадамер. Русский переводчик передаёт немецкое Verstehen словом «разумение». Мы оставляем привычное «понимание», но в цитатах сохраняем перевод.

«Процесс распознавания внутреннего по знакам, данным нам чувственно извне, мы называем разумением». Чужое существование, пишет Дильтей, дано нам прежде всего в чувственных фактах: в жестах, звуках, действиях. Внутреннее, которое в них выразилось, мы восполняем из себя. Дильтей замечает, что и самого себя мы узнаём как индивидуальность, лишь сравнивая себя с другими. Это сходно со «немножечком от каждого» у Шлейермахера.

Понимание бывает разной глубины, и глубину определяет интерес. В обычном споре мы следим лишь за важной для нас мыслью, и внутренняя жизнь собеседника нас не занимает. Но если внимание сосредоточено и повторяемо, понимание может достичь контролируемой объективности. Для этого нужно одно условие: проявление жизни должно быть закреплено, чтобы к нему можно было возвращаться снова и снова. Отсюда определение: «Такое искусное разумение длительно фиксированных жизненных проявлений мы называем экзегезой или интерпретацией». Главное же место среди таких проявлений занимает письмо, потому что только в языке внутреннее человека находит полное и объективно понятное выражение. Герменевтика у Дильтея — учение о правилах истолкования письменных памятников.

Последний шаг в статье Дильтей формулирует как задачу на будущее. Как пересказывает Жан Гронден, герменевтика должна защитить достоверность понимания от исторического скептицизма и субъективного произвола. Каким образом, Дильтей не объяснил. По словам Грондена, существование таких правил у него «просто постулировано».

От души к духу

Здесь стоит отметить поворот, который часто упускают, когда описывают Дильтея как сторонника «вчувствования». Сначала, в 1880-х и 1890-х годах, он искал основание наук о человеке в психологии: во внутреннем опыте, в «фактах сознания». Слово «герменевтика» в его систематических работах тех лет почти не встречается. Гронден замечает, что его нет даже в черновиках ко второму тому «Введения».

Но после 1900 года Дильтей меняет акценты. В поздних рукописях, собранных под названием «Построение исторического мира в науках о духе», понимаемое уже не душа отдельного человека, а форма духа. Пример, который приводит Гронден: когда мы говорим о «духе римского права», мы не имеем в виду психику какого-то римлянина. Основой наук о человеке становится связка трёх понятий: переживание, выражение, понимание. Переживание выражается в чём-то внешнем: в законе, в постройке, в обычае, в книге. Выражение отделяется от того, кто его создал, и становится частью общего мира. Понимание восходит от выражения к смысловой связи, которая в нём заключена. Такие выражения поздний Дильтей вслед за Гегелем называет «объективациями жизни», а их совокупность — «объективным духом».

Этот поворот важен для нашего разговора. Ранний Дильтей действительно похож на того «психологиста», которого потом будут критиковать: понимать для него значит вос-пережить чужую душу. Поздний Дильтей делает шаг в сторону, которую мы в главе 2 обнаружили и у Шлейермахера: смысл не заперт в душе автора, он живёт в общем мире выражений. Шага до конца он не сделал. Поздние рукописи остались фрагментами, а пережитое и вос-пережитое остались для него главным путём к смыслу. Но сама неоконченность его пути показывает, что внутри традиции уже было напряжение, которое потом взорвут её критики.

Шерлок Холмс и доктор Белл

Чтобы увидеть, как работает метод Дильтея, возьмём пример, который удобен своей известностью.

Артур Конан Дойл учился медицине в Эдинбургском университете. Одним из его преподавателей был хирург Джозеф Белл, славившийся тем, что по мелким приметам угадывал профессию и прошлое пациента. Сам Конан Дойл называл его прототипом Шерлока Холмса. Сборник «Приключения Шерлока Холмса» посвящён «старому учителю Джозефу Беллу». Читатель в духе Дильтея скажет: чтобы понять Холмса, нужно понять Конан Дойла, его медицинское образование, привычку врача ставить диагноз по симптомам, его время, когда наука казалась ключом ко всем тайнам. Рассказы о Холмсе — выражение пережитого их автором, и понимание восходит от выражения к этому пережитому.

bannerbanner