Читать книгу Понимать после подозрения: герменевтика, деконструкция и прошлое (Рустам Ильдусович Балагутдинов) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Понимать после подозрения: герменевтика, деконструкция и прошлое
Понимать после подозрения: герменевтика, деконструкция и прошлое
Оценить:

5

Полная версия:

Понимать после подозрения: герменевтика, деконструкция и прошлое

Тут возникает соблазн увидеть в средневековой экзегезе (так называют истолкование священного текста) предшественницу современной «множественности смыслов». Это было бы ошибкой. Наше наблюдение таково: четыре смысла не были свободной игрой, это была регулируемая множественность. Её держали в рамках канон, то есть утверждённый состав священных книг, «правило веры» и авторитет Церкви. Читатель не изобретал новые смыслы, он восходил по заранее построенной лестнице. Когда в главах 5 и 6 мы дойдём до разговоров о «бесконечности интерпретации», это различие понадобится. Много смыслов само по себе ещё не означает, что годится любой.

Августин: знаки, темнота и любовь

Вернёмся к Августину. Его руководство по-латыни называется «De doctrina christiana», «О христианском учении». Первые книги написаны в середине 390-х годов, закончено оно незадолго до смерти автора, около 426–427 года. Старый русский перевод, вышедший в Киеве в 1835 году и переизданный в 2006-м, называется иначе: «Христианская наука, или Основания священной герменевтики и церковного красноречия». Слово «герменевтика» добавил переводчик. Сам Августин его не употреблял: как мы увидим ниже, оно появится только через двенадцать веков. Это мелочь, но поучительная. Перевод XIX века читает древний текст глазами своего времени и даёт ему имя, которого тот ещё не знал.

Иногда пишут, что у Августина впервые формулируется цель герменевтики. Это неточно, он стоял на плечах Оригена. В третьей книге он прямо излагает правила толкования, составленные до него донатистом Тиконием. Но Августин первым свёл разрозненные приёмы в систему и связал их с теорией знака. С этого он и начинает: «Всякая наука занимается либо предметами, либо известными знаками, предметы выражающими». Дерево и камень — вещи. Слово «дерево» — знак. Но и вещь может стать знаком: камень, на котором спал Иаков, в Писании указывает на нечто большее, чем камень. Вся трудность толкования в том, чтобы понять, где перед нами знак и чего именно.

Отсюда первый вопрос Августина: как отличить буквальное выражение от иносказательного? Его ответ прост и смел. Всё, что в Писании, «будучи принято в собственном смысле, не согласно с нравственностью или с истинами веры, все то должно разуметь в смысле иносказательном». Заметим, что это критерий не грамматический, а смысловой: о буквальности решает не форма фразы, а то, во что верит и как живёт читатель. Позже мы увидим, как Гадамер скажет, что понимание всегда приходит к тексту с предварительным знанием о его предмете. У Августина это предварительное знание названо открыто: правило веры.

Второй вопрос — что делать с тёмными местами. Здесь Августин рассуждает почти как педагог. Темнота Писания допущена Провидением, чтобы «трудностью в изыскании точного смысла его смирить гордость». Доказательство тому — удовольствие от разгадки. Сказать прямо, что святые люди приносят Церкви плод любви, скучно. А прочитать это в странной строке Песни песней о зубах, подобных стаду остриженных овец, — радостно. Но темнота не бездонна. Августин уверен, что почти всё, что затемнено в одном месте, «открыто самым ясным образом» в другом. Тёмное объясняется ясным, часть — другими частями. Мы ещё не дошли до названия, но уже стоим на пороге того, что назовут герменевтическим кругом.

Третий вопрос — ради чего всё это. Здесь Августин ставит правило, которое перевешивает остальные: правило любви. Тот, кто думает, что понял Писание, «а между тем его разумение никого не назидает в… двоякой любви к Богу и ближнему, тот еще не уразумел Писания». Отсюда и путник в поле. Ошибка в понимании автора простительна, если толкование ведёт к цели, ради которой текст написан.

Перед нами, таким образом, три проверки, которые Августин держит одновременно. Это наше прочтение, и мы предлагаем его как первую версию вопроса, проходящего через всю книгу:

1. Намерение автора: прямая дорога, и сходить с неё ошибка.

2. Связность текста: тёмное поверяется ясным, и неверное толкование рано или поздно упрётся в другие места.

3. Цель чтения: любовь, и она может оправдать безвредную ошибку.

Августин не считает эти проверки равными. Цель стоит выше намерения, но связность не даёт цели стать произволом. Через полторы тысячи лет Гадамер скажет, что понимание неотделимо от применения к собственной жизни читателя. А деконструкция покажет, что связность текста никогда не бывает полной. Оба ответа, как видим, пользуются словарём, который у Августина уже был.

Реформация: Писание само себя толкует

Следующий поворот произошёл в XVI веке и был вызван спором о власти, а не любопытством учёных.

Мартин Лютер (1483–1546) выступил против Рима с принципом sola scriptura, «только Писание». Если истина веры содержится в Писании, а не в преданиях и решениях пап, то нужно ответить, кто решает, что Писание значит. Католический ответ был готов: Церковь, хранительница предания. Лютеру нужен был другой ответ. Он сформулировал его в 1520 году: Писание само себя толкует, по-латыни sui ipsius interpres. Как показывает Гадамер в «Истине и методе», это означало отказ от двух опор сразу: от предания, без которого будто бы не понять Писание, и от средневекового учения о четырёх смыслах.

Но если внешнего судьи нет, критерий нужно найти внутри текста. Его нашли ученики Лютера, прежде всего Филипп Меланхтон (1497–1560), гуманист и знаток античной риторики, а затем Маттиас Флаций Иллирик (1520–1575). В 1567 году Флаций издал «Ключ к Священному Писанию» («Clavis Scripturae Sacrae»). Дильтей называет этот труд первым значительным и, возможно, самым глубоким сочинением по теории толкования того времени.

Главная мысль Флация, если пересказать её по Дильтею, такова: «отдельные части целого уразумеваются по их сопряженности с этим целым и с другими его частями». Чтобы понять место, нужно знать, к чему клонит вся книга, её scopus, то есть цель или главный смысл. Чтобы знать, к чему клонит книга, нужно понять её места. Флаций, как пишет Гадамер в примечаниях, даже сравнивал текст с телом, где голова и члены понятны только друг через друга.

Это и есть герменевтический круг, и пора дать ему определение. Герменевтическим кругом называют зависимость понимания части от понимания целого и понимания целого от понимания частей. Простой пример: в предложении «Он повернул ключ и вышел к ручью» слово «ключ» означает одно в первой половине фразы и, возможно, другое, если дочитать до ручья. Значение слова определяется предложением, предложение — абзацем, абзац — книгой, книга — тем, что мы знаем об эпохе. Но и книгу мы понимаем только через её слова. Выйти из этого круга нельзя. Можно только ходить по нему, уточняя одно через другое. В главе 2 мы увидим, как Шлейермахер сделает из этого принцип, а в главе 4 — как Хайдеггер объявит круг не дефектом метода, а способом человеческого существования.

Сейчас важнее другое. У Флация круг родился как оружие в споре. Католическая сторона на Тридентском соборе отвечала, что Писание темно и без предания Церкви его не понять. Собор заседал в 1545–1563 годах, и уже в 1546 году, на четвёртой сессии, принял постановления о Писании и предании. Флаций должен был доказать обратное: правильно читаемое Писание понятно из самого себя. Круг части и целого служил этим доказательством.

Здесь наше наблюдение. Принцип, который потом станет нейтральным правилом филологии, при рождении был политическим жестом. Он перенёс право на окончательное толкование от учреждения к тексту. В главе 8 мы встретим Мишеля Фуко, который будет говорить о «комментарии» как о способе, которым общество контролирует свои тексты. История Флация показывает, что контроль может меняться местами: тот же самый комментарий служит и освобождению от одной власти, и утверждению другой.

Гадамер, впрочем, добавляет трезвую оговорку. Реформационная герменевтика сама опиралась на догматическую предпосылку: Писание образует единое целое, потому что его автор один — Бог. Круг Флация замыкался в доверии к цельности текста, и это доверие не обсуждалось. Когда его поставили под сомнение, круг пришлось строить заново.

Слово появляется

Само слово «герменевтика» в названии книг появляется в XVII веке. Страсбургский лютеранский богослов Иоганн Конрад Даннхауэр (1603–1666) в 1630 году издал сочинение, где описал общее искусство толкования любых текстов, не только священных, и назвал его hermeneutica generalis. В 1654 году он выпустил «Священную герменевтику» («Hermeneutica sacra»), и после этого слово закрепилось.

Название первой книги Даннхауэра хочется привести целиком: «Idea boni interpretis et malitiosi calumniatoris», то есть «Образ доброго толкователя и злонамеренного клеветника». Это наше наблюдение, но трудно не заметить, что уже в первом заглавии общей герменевтики стоят рядом два персонажа этой книги. Один читает с доверием и ищет то, что автор хотел сказать. Другой читает с подозрением и находит то, чего автор не говорил. Даннхауэр, разумеется, считал второго злодеем. Через три века у подозрения появятся защитники, и злодеем он быть перестанет.

Тем временем у толкования появился новый противник — история. В 1670 году Бенедикт Спиноза (1632–1677) в седьмой главе «Богословско-политического трактата» предложил читать Писание так же, как естествоиспытатель читает природу. Его метод Гадамер излагает так: выводить смысл, который вкладывали в книги их авторы, из исторических данных. Нужно знать язык, на котором они писали, кто они были, для кого и когда писали, как книги дошли до нас. Это шаг огромной важности. Священный текст становится историческим документом, а его смысл — мнением людей определённой эпохи. Отсюда, как замечает Гадамер, недалеко до исторической критики Библии, которая в XVIII веке совершила прорыв. Историк узнает в методе Спинозы собственное ремесло: прежде чем спрашивать, истинно ли сказанное, спроси, кто, когда и зачем это сказал.

Ещё через семьдесят лет Иоганн Мартин Хладениус (1710–1759) выпустил «Введение к правильному истолкованию разумных речей и сочинений» (1742). Гадамер отмечает у него интересное понятие «зрительного пункта». Хладениус взял его из оптики Лейбница, чтобы объяснить, почему разные люди видят одну и ту же вещь по-разному. Если двое описывают одно событие с разных точек, их рассказы будут различаться, и не обязательно потому, что кто-то из них лжёт. Для истории это открытие: разногласие свидетелей не всегда означает обман, оно может быть следствием места, с которого смотрели. Гадамер, правда, предостерегает от того, чтобы видеть в Хладениусе наивного предшественника исторического метода. Для самого Хладениуса толкование было делом педагогическим: «привносить те понятия, которые нужны для полного уразумения» текста, а не восстанавливать чужую точку зрения.

Во второй половине XVIII века стремление к общей теории стало явным. Георг Фридрих Мейер (1718–1777) в «Опыте всеобщего искусства истолкования» (1757), по словам Дильтея, расширил понятие своей науки настолько, насколько вообще мог: она должна была давать правила для истолкования любых знаков. Дильтей отзывается об этой книге язвительно. Она показывает, что новую науку нельзя изобрести, исходя из любви к симметрии и красивому устройству разделов; без живого опыта чтения правила остаются пустыми.

Параллельно шла классическая филология. Фридрих Август Вольф (1759–1824) в «Пролегоменах к Гомеру» (1795) доказывал, что поэмы Гомера сложились из устных песен и лишь потом были записаны. Его ученик Фридрих Аст (1778–1841) в «Основах грамматики, герменевтики и критики» (1808) развил мысль о части и целом с новой силой. Для Аста за каждым произведением стоит дух эпохи, и понимание движется от частностей к этому духу и обратно. Шлейермахер разбирал Вольфа и Аста в речах 1829 года. Как пишет Энтони Тисельтон, он признавал, что Асту отчасти удалось сформулировать понятие герменевтического круга, но считал его рассуждения слишком «научными» и далёкими от живого искусства.

Что было готово к 1800 году

Подведём итог. К концу XVIII века у европейской учёности было многое.

• Правила грамматического толкования, идущие от александрийских филологов.

• Опыт аллегорического чтения и знание его опасностей.

• Принцип части и целого, выкованный в протестантской полемике.

• Метод исторического прочтения от Спинозы и учение о «зрительном пункте» от Хладениуса.

• Само слово «герменевтика» и мечта о всеобщей теории.

Не было одного. Все эти правила оставались частными: одни для Библии, другие для Гомера, третьи для юридических текстов. Дильтей подчёркивает, что классическая и библейская герменевтика развивались параллельно и не сливались. Никто ещё не спросил, что такое понимание само по себе, когда мы понимаем любую чужую речь, будь то псалом, письмо друга или донесение генерала. По словам Дильтея, ответить на этот вопрос мог только человек, соединявший филологическую виртуозность с подлинно философским даром. Таким человеком он считал Фридриха Шлейермахера, о котором пойдёт речь в следующей главе.

Вспомним напоследок путника в поле. Все толкователи, о которых шла речь, по-своему отвечали на вопрос Августина: чем держится правильный путь, если дорогу можно потерять? Александрийцы опирались на рукописи и словоупотребление, средневековые богословы — на «правило веры» и лестницу смыслов, Флаций — на цельность текста, Спиноза — на историю. Каждая опора позже будет поставлена под сомнение. Но сам вопрос, как видим, старше всех ответов на него.

Положения 1 и 4 (доверие — условие входа; решение локально и подотчётно; оба будут сформулированы в главе 12). Глава их готовит: уже у Августина три проверки — намерение автора, связность текста и цель чтения — работают вместе, и ни одна не отменяет другую.

Что почитать

Главный текст главы — «О христианском учении» Августина. Мы цитируем его по изданию: Блаженный Августин. Христианская наука, или Основания священной герменевтики и церковного красноречия. СПб.: Библиополис, 2006. Это переиздание перевода 1835 года, со старинным, но вполне ясным слогом. Рассуждение о знаках открывает первую книгу, правило любви и образ путника стоят в её конце, правила о тёмных и иносказательных местах занимают третью книгу.

Лучший короткий очерк ранней истории толкования — статья Дильтея «Возникновение герменевтики» (1900). По-русски: Дильтей В. Собрание сочинений: в 6 т. Т. 4. Герменевтика и теория литературы. М.: Дом интеллектуальной книги, 2001, с. 235–253. Там же помещена конкурсная работа молодого Дильтея о герменевтике до Шлейермахера, с подробным разбором Флация; к ней мы не обращались.

Реформационную предысторию, Спинозу и Хладениуса Гадамер разбирает в начале второй части «Истины и метода»: Гадамер Х.-Г. Истина и метод. М.: Прогресс, 1988, с. 222–230.

Трактат Оригена «О началах» по-русски издан в переводе Н. Петрова (Казань, 1899; переиздан в Самаре и Новосибирске в 1993 году); рассуждение о теле, душе и духе Писания — в четвёртой книге. Сохранился он в латинском переводе Руфина, который, как предупреждает издание, сознательно смягчал текст.

Об учении о четырёх смыслах Писания основательнее всего написал Анри де Любак в многотомной «Средневековой экзегезе» («Exégèse médiévale», 1959–1964). Мы читали её в английском переводе: Lubac H. de. Medieval Exegesis: The Four Senses of Scripture. Vol. 1–2. Grand Rapids: Eerdmans, 1998–2000; история двустишия Августина Датского — в первом томе, с. 1–8. Русского перевода нам найти не удалось.

Краткий обзор от античности до Шлейермахера, с богословским уклоном, есть у Энтони Тисельтона: Тисельтон Э. Герменевтика. Черкассы: Коллоквиум, 2011. Более философский обзор того же пути — у Жана Грондена: Grondin J. Introduction to Philosophical Hermeneutics. New Haven: Yale University Press, 1994.

Глава 2. Понять автора лучше, чем он сам

Письмо 1942 года

Начнём с мысленного эксперимента. Ситуация вымышлена, но таких писем в семейных архивах тысячи.

Представим, что в бабушкином сундуке лежит письмо, отправленное зимой 1942 года на фронт. Женщина пишет мужу: у нас всё хорошо, дети здоровы, корова доится, не беспокойся. Внук, которому восемьдесят лет спустя попадает в руки это письмо, может прочитать его двумя способами.

Можно поверить ему на слово: в ту зиму в этой семье всё было хорошо. А можно задуматься. Письма с фронта и на фронт проходили военную цензуру, и все это знали. Существовали устойчивые обороты, которыми было принято успокаивать воюющих. И у самой женщины, если перечитать остальные её письма, была привычка ни на что не жаловаться. Тогда «всё хорошо» означает не столько «всё хорошо», сколько «я тебя люблю и не хочу, чтобы ты за нас боялся». Возможно, это понимал и сам муж.

У внука есть то, чего не было у автора письма. Он видит язык эпохи целиком: знает, какие слова тогда писали все, а какие только она. Он может сравнить её письмо с сотней других. В каком-то смысле он понимает её письмо лучше, чем понимала его она сама. Она не думала о «конвенциях военного письма», она просто писала мужу.

Всё, что мы сейчас проделали, задолго до нас описал человек, которого принято считать основателем общей герменевтики. Фридрих Шлейермахер не знал ни этого письма, ни этой войны. Но если бы его спросили, как его прочитать, он ответил бы почти теми же словами, только строже.

Человек между эпохами

Фридрих Даниэль Эрнст Шлейермахер (1768–1834) вырос в семье прусского военного проповедника. Учился он в школе и семинарии гернгутеров — моравских братьев, пиетистской общины, где вера понималась прежде всего как переживание, а не как учение. Затем был университет в Галле, где царило рационалистическое богословие Просвещения. Потом Берлин и романтический кружок: дружба с Фридрихом Шлегелем, совместные переводы Платона, защита скандального романа Шлегеля «Люцинда».

В 1799 году вышли его «Речи о религии», обращённые, как сказано в подзаголовке, к образованным людям, которые её презирают. Это определило и его герменевтику. Шлейермахер хотел доказать просвещённой публике, что религия — не устаревшее учение и не мораль для простонародья, а особое живое чувство. Но с образованными людьми о Библии уже нельзя было говорить так, как говорил Флаций. После Спинозы и исторической критики Писание стало для них древним собранием текстов, написанных людьми определённых эпох. Чтобы сохранить его смысл, требовалось искусство понимать древних людей вообще, а не только особое богословское искусство толковать священную книгу.

Лекции по герменевтике Шлейермахер читал почти тридцать лет, с 1805 года в Галле и потом в Берлине, где он стал одним из первых профессоров нового университета. Книги он так и не издал. После его смерти, в 1838 году, её собрали по рукописям и студенческим записям. Есть горькая ирония в том, что учение, требующее восстановить замысел автора, дошло до нас в виде, который автор не утверждал. Его наброски, заметки на полях и пересказы слушателей сложили в целое другие люди. Русский перевод А. Л. Вольского вышел только в 2004 году.

Непонимание приходит само

Книга открывается признанием: герменевтика как общее искусство понимания «еще не существует», есть только множество специальных: богословская, юридическая, филологическая. Каждая знала свои трудные места и правила для них. Шлейермахер задаёт вопрос, которого до него не задавали всерьёз. Что общего у понимания псалма, судебного решения и разговора с другом? И нельзя ли описать это общее?

Ответ начинается с различения двух способов понимать. «Небрежная практика», пишет Шлейермахер, полагает, что «понимание придет само собой», и ставит себе только отрицательную цель — избегать непонимания. Такое понимание довольствуется малым, а к правилам обращается, лишь когда натыкается на трудное место. Отсюда, замечает он, и выросли все специальные герменевтики: они были собраниями советов на случай затруднений.

«Строгая практика», напротив, «исходит из того, что непонимание возникает само собой, и понимания надо желать в каждой искомой точке». Гадамер считал эту фразу ключевой. По его пересказу, Шлейермахер определял герменевтику как «искусство избегать недоразумения»: в этом отрицательном выражении содержатся все её задачи.

Остановимся здесь, потому что это место обычно пробегают глазами. Мы привыкли считать, что подозрение пришло в герменевтику позже, с Марксом, Ницше и Фрейдом, о которых пойдёт речь в главе 5. Но строгая практика Шлейермахера — тоже форма подозрения. Направлено оно не на автора и не на его скрытые мотивы, а на самого читателя: на его уверенность, что он уже понял. Наше наблюдение такое: у истоков общей герменевтики стоит не наивное доверие, а недоверие к лёгкости собственного понимания. Внук, задумавшийся над словами «всё хорошо», поступил именно по Шлейермахеру: усомнился не в бабушке, а в том, что понял её с первого взгляда.

Язык и человек

Как же понимать строго? Шлейермахер различает две стороны толкования, грамматическую и психологическую. Вторую он иногда называет «технической».

Грамматическое толкование рассматривает речь как часть языка. Всякий говорящий пользуется словами, оборотами и правилами, которые существовали до него и принадлежат всем. Чтобы понять его, нужно знать язык его времени и его среды. Это не грамматика в школьном смысле: Шлейермахер имеет в виду всё языковое поле, внутри которого живёт текст. Эту сторону, признаёт он, отчасти можно вести «механически», как решение задачи с неизвестными.

Психологическое толкование рассматривает ту же речь как поступок определённого человека. В пределах общего языка каждый выбирает и сочетает слова по-своему, у каждого свой ход мыслей, своя манера, свой замысел. Чтобы понять речь, нужно уловить эту индивидуальную комбинацию. Её уже не сведёшь к расчёту.

Обе стороны, подчёркивает Шлейермахер, нужны всегда, но «в разном соотношении». Классический автор, не стремящийся к оригинальности, требует прежде всего грамматического внимания. Его своеобразие в том, как безупречно он владеет общим языком. Неклассический автор, который «создает более или менее смелые комбинации», требует психологического. Для примера Шлейермахер называет Цицерона, классичного, но не оригинального, и своего соотечественника Гамана, оригинального, но не классичного.

Вернёмся к письму 1942 года. Грамматическая сторона — это знание того, как тогда писали письма на фронт: цензура, устойчивые формулы, слова, которые были у всех на устах. Психологическая сторона — знание того, кем была эта женщина и как она обычно писала. «Всё хорошо» в устах человека, который всегда жалуется, и в устах человека, который никогда не жалуется, — разные высказывания, хотя слова одинаковы.

Мнимый круг

Как связать язык эпохи и душу автора? Здесь Шлейермахер возвращается к кругу части и целого, знакомому нам по Флацию и Асту, и делает его шире. Целым теперь служит не единая книга, гарантированная единым божественным автором, а живая связь, у которой нет готовых границ. «Словарь автора и историческая эпоха, — пишет он, — образуют целое, внутри которого отдельные произведения понимаются как части, а целое, в свою очередь, из частей». И добавляет: «совершенное знание всегда движется по этому мнимому кругу».

Слово «мнимый» здесь важно. Иногда пишут, что Шлейермахер считал круг неразрываемым. Точнее сказать, что он считал его кругом лишь по видимости. Из него не нужно выходить, потому что он не замкнут: понимание не возвращается в исходную точку, а с каждым оборотом проникает глубже. Отсюда и практический совет, которым он открывает работу с любым большим текстом. Сначала нужно пробежать всё целое, чтобы получить его «скелет, чертеж», не останавливаясь на частностях. Потом читать медленно, проверяя части этим наброском и поправляя набросок по частям. Так поступает каждый, кто учит большую книгу к экзамену, хотя редко думает, что следует канону романтической герменевтики.

В главе 4 мы увидим, как Хайдеггер сделает из того же круга утверждение куда более сильное: круг не ошибка метода, а устройство человеческого существования, и главное — правильно в него войти. У Шлейермахера до этого далеко. Его круг — рабочий приём, хотя и бесконечный. «Переход от менее определенного к более определенному в любом деле, связанном с истолкованием, — пишет он, — является бесконечной задачей».

Угадывание и сравнение

Остаётся главный вопрос. Как вообще можно схватить чужую индивидуальность, если она по определению неповторима?

Шлейермахер отвечает, что для этого есть два метода и разделить их нельзя. В русском переводе первый назван интуитивным. В немецкой традиции его чаще называют дивинаторным, от латинского divinatio, «угадывание», «прорицание». Он состоит в том, чтобы, «словно перевоплощаясь в другого, пытаться непосредственно схватить индивидуальное». Второй метод — сравнительный: сначала определить общее, к которому принадлежит понимаемое, а потом найти своеобразное, сравнивая его с другими представителями того же общего. Первый метод Шлейермахер называет «женской силой» в познании человека, второй — «мужской». Сегодня такое распределение звучит как примета своего времени, но мысль понятна: одно без другого слепо или пусто.

bannerbanner