
Полная версия:
Понимать после подозрения: герменевтика, деконструкция и прошлое

Рустам Балагутдинов
Понимать после подозрения: герменевтика, деконструкция и прошлое
Как цитировать эту книгу
© Балагутдинов Р. И., 2026
Библиографическая запись (ГОСТ Р 7.0.100–2018)
Балагутдинов, Р. И. Понимать после подозрения: герменевтика, деконструкция и прошлое / Р. И. Балагутдинов. — [Б. м.] : [б. и.], 2026. — 190 с. — Текст : электронный.
Ссылка в тексте
(Балагутдинов, 2026б) или, с указанием места: (Балагутдинов, 2026б, гл. 12, раздел «Наша позиция»). Нумерация страниц зависит от формата файла, поэтому надёжнее указывать главу и раздел. Буква «б» отличает эту книгу от первой книги автора того же года.
APA, 7-е издание
Balagutdinov, R. I. (2026). Ponimat' posle podozreniya: Germenevtika, dekonstruktsiya i proshloe [Understanding after suspicion: Hermeneutics, deconstruction and the past]. Self-published.
BibTeX
@book{balagutdinov2026b, author = {Балагутдинов, Р. И.}, title = {Понимать после подозрения: герменевтика, деконструкция и прошлое}, year = {2026}, note = {Электронное издание}}
Название для международных каталогов: Understanding After Suspicion: Hermeneutics, Deconstruction and the Past (рабочий перевод).
Ключевые слова: герменевтика; деконструкция; Гадамер; Деррида; Рикёр; Фуко; Барт; интерпретация; историческое знание; источниковедение; коллективная память; школьные учебники истории; история Казахстана; Великая Отечественная война; 28 панфиловцев.
Пролог. Разговор, который не состоялся
Человек у двериНачнём с вымысла и скажем об этом сразу. Ниже пересказана сцена из романа автора этой книги «Дом, который не спит». Люди, места и события в ней придуманы. Мы берём её по той же причине, по какой в книге «Прошлое под подозрением» брали рассказ о заговорённом пороге: на выдуманном примере удобно разглядеть то, что в настоящих текстах прячется за подробностями.
В полуразрушенной церкви, у главных дверей, стоит мужчина. Только что от него ушла девушка по имени Аврора, и он пытается понять, что она ему сказала. Разговор был недолгим. Он спросил, где она пропадала. Она ответила, что набрела на поле недавней битвы и что мёртвых там было много, поморщилась и спросила, когда кончится война. Он напомнил ей, что война, по словам их Отца, для них благоприятна, а Отца они слушают. Она возразила, что против войны как таковой ничего не имеет, лишь бы та шла подальше. А эта слишком близко, и ей страшно выходить на прогулки: вдруг возьмут в плен или убьют чужие.
Мужчина прокручивает разговор в памяти и чувствует, что тут решительно что-то не сходится. Он знает, на что способна Аврора. От отряда солдат она уйдёт, обратившись дымом, а то и справится с ним одним движением руки. Значит, страх её не может быть настоящим. И тогда он задаёт себе вопрос, ради которого мы и привели эту сцену: что, если она недоговаривает или сама не знает, что говорит?
В этом вопросе на самом деле два вопроса, и ведут они в разные стороны.
«Недоговаривает» значит: знает больше, чем сказала. Смысл у её слов есть, он целый и принадлежит ей, только часть его спрятана. Чтобы понять Аврору, нужно восстановить то, что она имела в виду. Для этого надо подобрать недостающие звенья, поставить себя на её место, учесть, перед кем она говорила и чего опасалась. Это вопрос о намерении.
«Сама не знает, что говорит» устроено иначе. Здесь слова говорят больше, чем знает говорящий. Девушка может искренне верить, что боится плена, а её речь при этом выдаёт другое: усталость, стыд, несогласие с Отцом, которое она не решается себе назвать. Чтобы это услышать, нужно не столько довериться её словам, сколько заподозрить их и читать как бы поверх головы говорящей. Это вопрос о том, что действует в речи помимо воли.
Есть и третий вопрос. Мужчина его не задаёт, хотя касается он его самого. Почему ему вообще кажется, что что-то не сходится? Потому что сам он войну любит. Ему нравится, когда побеждает сильнейший, и он не может вообразить, чтобы кто-то из их семейства думал иначе. То, что говорит Отец и что, «следовательно», думают все они, задаёт рамку, в которой он слышит Аврору. Его недоумение говорит не только о её словах, но и о его слухе.
Читатель, впрочем, знает больше героя. В рассказе, из которого эта сцена выросла, сказано, что случилось на поле. Девушка нашла среди мёртвых единственного живого солдата, вернула ему силы и решила об этом промолчать. Так что она действительно недоговаривает. Но рассказ сообщает и другое. Объясняя себе свои поступки, она так убедительна, что рассказчик остаётся в сомнении: не ищет ли она своими мыслями лишь оправдания тому, что уже сделала? Похоже, верны оба вопроса сразу.
Три способа слушатьДальше идёт наше прочтение, и мы предлагаем его как схему, которая пригодится в книге. Человек у двери стоит перед тем же выбором, перед которым за последние два века оказывался всякий, кто брался за чужой текст: письмо, летопись, протокол допроса, философский трактат, песню. Можно искать то, что автор хотел сказать. Можно искать то, что сказалось помимо него. И можно спросить, что в самом читателе заставляет его слышать именно так.
Первый путь долго считался главным делом герменевтики. Слово происходит от греческого глагола hermeneuein, «истолковывать», «переводить», «излагать». Герменевтикой называют искусство и теорию понимания: как понимать чужую речь и как отличить лучшее толкование от худшего. Уже Платон в «Кратиле» связывал слово с Гермесом, вестником богов. Современные языковеды считают эту связь недоказанной, но образ прижился, и в нём есть правда о деле: толкователь стоит между тем, кто сказал, и тем, кто слушает. Как это искусство выросло из комментариев к Писанию и стало претендовать на описание человеческого существования вообще, расскажет первая часть книги.
Второй путь получил имя в середине XX века. Философ Поль Рикёр в книге о Фрейде (1965) назвал Маркса, Ницше и Фрейда «мастерами подозрения»: людьми, которые научили читать сознание как текст, скрывающий собственный смысл. От этой школы тянется линия к французским мыслителям 1960–1970-х годов, которых называют постструктуралистами. Они выросли из структурализма и спорили с ним; что значат эти слова, подробно разобрано в первой книге, а здесь мы к ним вернёмся в главе 5. Среди постструктуралистов прежде всего нужен Жак Деррида с его деконструкцией. Что это такое, мы разберём в главе 6. Пока достаточно сказать, что деконструкция читает текст так, чтобы найти в нём места, где он держится не на том, на что сам указывает, и потому не может удержать окончательный смысл.
Третий путь, вопрос о слушающем, оказался общим для обеих сторон, хотя отвечали на него по-разному. Одни говорили, что читатель всегда приходит к тексту с предварительными мнениями, и это не помеха, а условие понимания; у этой мысли появится имя в главе 4. Другие отвечали, что сами эти мнения сформированы порядками речи и власти, которых читатель не выбирал. Мужчина в церкви годится в иллюстрацию и для тех, и для других.
Париж, апрель 1981 годаТеперь о событии, с которого эту книгу можно было бы начать и без всякого вымысла.
25 апреля 1981 года в парижском Институте Гёте открылся небольшой коллоквиум «Текст и интерпретация». Его организовал профессор Сорбонны Филипп Форже. Среди участников были двое, которых тогда считали главными голосами двух направлений, и это была их первая публичная встреча.
• Хансу-Георгу Гадамеру шёл восемьдесят второй год. Его «Истина и метод» вышла больше двадцати лет назад и сделала его самым известным представителем философской герменевтики.
• Жаку Деррида было пятьдесят, и его имя стало почти синонимом деконструкции.
До тех пор немецкая герменевтика и французский постструктурализм почти не разговаривали друг с другом. Организаторы надеялись, что встреча начнёт разговор.
Гадамер выступал в первый вечер. Он говорил о том, как читатель входит в игру с текстом, и, среди прочего, о доброй воле: всякий, кто вступает в разговор, исходит из готовности понять собеседника и быть понятым. Наутро слово взял Деррида. Он признался, что со вчерашнего вечера спрашивает себя, происходит ли здесь хоть что-то, кроме невероятных дебатов, встречных вопросов и поисков неуловимых предметов мысли. Затем он задал Гадамеру три коротких вопроса, оттолкнувшись от слов о доброй воле.
1. Кант называл добрую волю единственным безусловным благом. Но не принадлежит ли сама мысль, что последним основанием служит воля, определённой эпохе — той, которую Хайдеггер называл эпохой метафизики воли?
2. Гадамер хотел включить в общую герменевтику психоанализ. Достаточно ли для этого, как он полагает, просто расширить контекст толкования? Или это потребует разрыва, перестройки самого понятия контекста?
3. Держится ли понимание на непрерывности связи между собеседниками? Или, напротив, его условие — прерывание связи, приостановка всякого посредничества?
В конце Деррида добавил, что не уверен, бывает ли у нас вообще тот опыт, о котором говорил Гадамер: знать в разговоре, что тебя поняли полностью.
Гадамер ответил коротким текстом. В немецком издании составитель дал ему заглавие «И всё же: власть доброй воли». Ответ начинается признанием, что вопросы Деррида неопровержимо показывают: доклад, поскольку он имел в виду хорошо известную позицию Деррида, своей цели не достиг. Затем Гадамер объясняет, что под доброй волей он имел в виду не кантовскую мораль. Он имел в виду то, что Платон называл доброжелательными опровержениями: в разговоре ищут не слабые места собеседника, чтобы доказать свою правоту, а стараются по возможности усилить его точку зрения, чтобы сказанное им стало ясным. А лучшее доказательство, добавляет Гадамер, сам Деррида: раз он задаёт вопросы, значит, рассчитывает, что их захотят понять. Собственный доклад Деррида был посвящён вовсе не Гадамеру, а тому, как Хайдеггер читал Ницше.
Тексты коллоквиума вышли по-немецки в 1984 году, по-английски в 1989-м. Организатор Форже позже назвал встречу «невероятными дебатами», повторив слова самого Деррида, а составители английского тома усомнились, можно ли вообще говорить о «встрече». В 2008 году философ Ричард Бернстайн озаглавил статью о ней «Разговор, который так и не состоялся». Гадамер ещё несколько раз возвращался к спору в отдельных статьях. Деррида публично почти не отвечал.
Гейдельберг, февраль 2003 годаГадамер умер в марте 2002 года в Гейдельберге, в возрасте ста двух лет. Через одиннадцать месяцев Гейдельбергский университет пригласил Деррида выступить на вечере его памяти. Лекция, прочитанная 5 февраля 2003 года, вышла потом книжкой с заглавием «Бараны» и подзаголовком «Непрерванный диалог: между двумя бесконечностями, стихотворение».
Деррида начинает с вопроса, сумеет ли он справедливо и верно засвидетельствовать своё восхищение Гадамером. Он вспоминает Париж и признаётся, что тогда стоял почти онемев, говорил с Гадамером мало и лишь косвенно. Потом они встречались много раз, в Гейдельберге, в Париже, в Италии, и говорили всегда по-французски. Деррида пишет, что в этих разговорах лучше понимал целый век немецкой мысли. А затем он делает ход, который стоит запомнить. Встреча, говорит он, так удачно не удалась, что оставила деятельный и вызывающий след, и у этого следа больше будущего, чем было бы у гармоничного, согласного диалога. Значительная часть лекции посвящена одному стихотворению Пауля Целана, поэта, о котором писали оба. Последняя строка стихотворения говорит о мире, который ушёл, и о том, что теперь говорящему остаётся нести другого.
Деррида умер в октябре 2004 года.
Здесь мы позволим себе наблюдение, за которое отвечаем сами. В Гейдельберге Деррида делает ровно то, что делает толкователь, когда автора уже нет: говорит о другом, который не может ни возразить, ни уточнить, и пытается остаться ему верным. Герменевтика с самого начала имела дело с отсутствующими: с умершими авторами, древними книгами, документами, чьи составители не ответят на наши вопросы. Историк знает это положение лучше многих. Мыслитель, всю жизнь показывавший, что смысл никогда не бывает присутствующим целиком, в конце произносит речь о верности и свидетельстве. Похоже, спор доверия и подозрения устроен сложнее, чем спор двух лагерей.
О чём эта книгаЭта книга о том, что остаётся от понимания после подозрения. Можно ли и нужно ли по-прежнему спрашивать, что автор хотел сказать, если нам объяснили, что текст говорит больше и иначе, чем знает его автор? Чем хорошее толкование отличается от плохого, если окончательного толкования не бывает? И что всё это значит для того, кто читает следы прошлого: для историка, учителя, автора учебника, просто для человека, который хочет понять, что ему рассказывают о войне, в которой воевал его прадед?
Книга продолжает разговор, начатый в книге «Прошлое под подозрением. Как историки пережили постмодернизм». Там мы шли со стороны историков: что именно предложили им философы и литературоведы, чем это было опасно для ремесла и как ремесло ответило. Слово «герменевтика» там почти не звучало. Здесь мы идём с другой стороны, со стороны самого понимания: его истории, его самоуверенности и его сомнений.
Кое-где книги неизбежно пересекаются: о Деррида, Барте и Фуко придётся говорить снова. Мы старались не пересказывать уже рассказанное, а смотреть на тех же авторов под другим углом: не «что они сказали историкам», а «что они сделали с искусством понимания». Где подробный разбор есть в прошлой книге, мы так и скажем. Читать эту книгу можно и без той.
Теперь о том, чем эта книга не является.
• Это не учебник герменевтики и не полная её история. Еврейская, исламская, индийская и китайская традиции толкования остаются за её пределами. Это сознательное ограничение, и в заключении мы о нём скажем.
• Это не опровержение деконструкции и не её апология.
• Это не методичка с готовыми правилами, хотя несколько вопросов, которые можно задать любому тексту, читатель вынесет.
• Это не книга о политике. Правда, одна из глав посвящена тому, как школьные учебники рассказывают о войне, и в ней мы поставим неудобный вопрос о национализме, не делая вид, что знаем ответ.
Позиция у книги есть, и мы её не скрываем. Мы предполагаем, что доверие и подозрение — не враждующие лагеря, а два движения одного внимательного чтения, которые нуждаются друг в друге. Без доверия подозрению нечего проверять. Без подозрения доверие превращается в пересказ. Пока это гипотеза. Полностью мы сформулируем её в начале четвёртой части, когда выслушаем обе стороны, и там же проверим на материале, где ошибка стоит дорого: на исторических источниках, школьных учебниках, песнях, которые слушает поколение.
Как устроена книгаПервая часть, «Искусство понимать», рассказывает, как толкование священных и классических текстов стало общей теорией понимания у Шлейермахера, основанием гуманитарных наук у Дройзена и Дильтея и, наконец, философией человеческого существования у Хайдеггера и Гадамера.
Вторая часть, «Школа подозрения», начинается с Маркса, Ницше и Фрейда и с того, как их прочитали Рикёр и Фуко. Затем она показывает, что сделали с герменевтикой Деррида, Барт и Фуко.
Третья часть сводит стороны лицом к лицу. В ней парижский спор и его продолжение, возражения тех, кто защищал автора и пределы толкования, и одна деконструкция, проделанная у читателя на глазах, на тексте о «пространственном повороте» в науках о культуре.
Четвёртая часть открывается нашим синтезом и проверяет его на трёх материалах:
• как историки читают источники после всех этих споров;
• как советский и современный учебники истории Казахстана рассказывают о Великой Отечественной войне;
• как можно прочитать песни современных рэп-исполнителей в качестве исторического источника.
В заключении мы попробуем сделать с собственной книгой то, что делали с чужими: найти её допущения.
Договорённости те же, что и в прошлой книге.
• В тексте нет скобочных ссылок; в конце каждой главы стоит очерк «Что почитать».
• Где вывод наш, а не автора, о котором мы рассказываем, сказано «наше наблюдение» или «наш вывод».
• Если мы знаем текст только по пересказу или не нашли его, мы так и пишем.
• Вымышленные примеры, вроде сцены в церкви, всегда помечены как вымысел.
• Автор по давней университетской привычке называет себя «мы». Почему, подробно объяснено в прошлой книге. Здесь достаточно сказать, что «мы» чаще всего означает автора и читателя, которые идут по тексту вместе.
Самая трудная глава — шестая, о Деррида. Если она покажется вязкой, её можно пролистать и вернуться позже.
Вернёмся к человеку у двери. Он так и не решил, недоговаривает Аврора или сама не знает, что говорит. Мы тоже не решим этого за него. Но к концу книги, надеемся, станет ясно, чем отличаются эти два вопроса, почему нельзя ограничиться одним из них и что делать с третьим, которого он себе так и не задал.
Что почитатьТексты парижской встречи 1981 года собраны в двух изданиях:
• немецкий том «Text und Interpretation» под редакцией Филиппа Форже (München: Fink, 1984);
• английский сборник «Dialogue and Deconstruction: The Gadamer–Derrida Encounter» под редакцией Дианы Мичелфелдер и Ричарда Палмера (Albany: SUNY Press, 1989). В нём есть и поздние статьи Гадамера о Деррида, и полтора десятка комментариев других авторов.
Доклад Гадамера «Текст и интерпретация» и его позднюю статью «Деконструкция и герменевтика» можно прочитать по-русски в сборнике «Герменевтика и деконструкция» под редакцией В. Штегмайера, Х. Франка и Б. В. Маркова (СПб., 1999). Сборник выложен и в открытом доступе на сайте anthropology.ru.
Почему разговор «не состоялся», хорошо разобрал Ричард Бернстайн в статье «The Conversation That Never Happened (Gadamer/Derrida)» (The Review of Metaphysics, 2008).
Гейдельбергская лекция Деррида вышла:
• по-французски: «Béliers» (Paris: Galilée, 2003);
• по-немецки: в книжке «Der ununterbrochene Dialog» (Suhrkamp, 2004);
• по-английски: под названием «Rams» в сборнике статей Деррида о Целане «Sovereignties in Question» (Fordham University Press, 2005).
Русского перевода нам найти не удалось.
Книга, продолжением которой служит эта: Балагутдинов Р. И. Прошлое под подозрением: как историки пережили постмодернизм. Электронное издание, 2026. 291 с. Поскольку нумерация страниц зависит от формата файла, мы ссылаемся на неё по главам.
Часть I. Искусство понимать
Глава 1. Гермес и комментаторы
Путник в полеНа рубеже IV и V веков епископ африканского города Гиппона Аврелий Августин писал руководство для тех, кто толкует Писание. В одном месте он задаёт вопрос, который будет преследовать нас всю книгу. Что, если толкователь прочитал текст не так, как его понимал автор, но вывел из него мысль, которая делает людей лучше?
Августин отвечает образом. Такой толкователь, пишет он в старом русском переводе, «обманывается точно так, как обманывается путник, который по ошибке, оставив прямую дорогу, идет полем, впрочем, туда же, куда ведет и самая дорога». Ошибка безвредна: он «обманывается, но не лжёт». Но Августин тут же добавляет, что такого толкователя всё равно надо поправлять. Привычка сходить с дороги может однажды завести «или в слишком дальнюю, или даже в совершенно противоположную сторону». А кто упорствует в смысле, которого у автора нет, рано или поздно наткнётся у того же автора на места, которые с его толкованием не сходятся.
В этом коротком рассуждении уже есть почти всё, о чём спорили следующие полторы тысячи лет. Есть смысл, который имел в виду автор, и это прямая дорога. Есть смысл, к которому приходит читатель, и это поле. Есть цель, ради которой читают, и это то место, куда ведут оба пути. И есть проверка, которая не даёт полю превратиться в бездорожье: сам текст, который в других местах возразит неверному толкованию.
Эта глава о том, как из таких рассуждений над священными и классическими книгами выросло искусство понимания. Мы пройдём путь от александрийских филологов до немецких профессоров начала XIX века. Подробная история толкования заняла бы несколько томов, поэтому мы не пересказываем всё. Нас интересует, откуда взялись приёмы и вопросы, которые позже стали философией.
Филологи и аллегористыГреческое слово hermeneia, «истолкование», философия знает давно. Короткий логический трактат Аристотеля о строении высказываний называется «Peri hermeneias», «Об истолковании». Но искусство толковать выросло не из философии, а из школы.
Вильгельм Дильтей, к которому мы ещё вернёмся в главе 3, начинает свой очерк «Возникновение герменевтики» (1900) именно с этого. Греки учились на поэтах. Гомера читали, заучивали, объясняли ученикам, и от этой школьной нужды пошли первые правила толкования. Потом риторы научили разбирать речь на части, а Аристотель в «Риторике» и «Поэтике» показал, как устроены стиль, ритм и метафора.
Следующий шаг сделала Александрийская библиотека. Там собрали рукописи Гомера, и выяснилось, что они расходятся. Филологам пришлось решать, какие стихи подлинные. Зенодот Эфесский, первый библиотекарь, стал помечать сомнительные строки особым значком. Такой приём называется атетезой, от греческого «отвергаю». Аристарх Самофракийский пошёл дальше. По Дильтею, он сознательно объяснял гомеровское словоупотребление через другие места самого Гомера, а не через позднейший язык. Позднейшая традиция приписала ему формулу «объяснять Гомера из Гомера». Действительно ли она ему принадлежит, филологи спорят, но приём описывает точно.
Одновременно в Пергаме, соперничавшем с Александрией, Кратет Малосский развивал другой подход, аллегорический. Дильтей объясняет, откуда он берётся, и это объяснение стоит запомнить. Аллегория возникает там, где почитаемый текст расходится с более «очищенным» взглядом на мир. Гомеровские боги ссорятся, обманывают и ревнуют, а философ уже думает о божестве иначе. Чтобы не отказываться от Гомера, его начинают читать как иносказание: под ссорой богов скрыта борьба стихий, под странствием Одиссея — путь души. Дильтей замечает, что этот приём был так же неизбежен, как и бесполезен для понимания самого Гомера. Применяли его толкователи Вед, Гомера, Библии и Корана.
Здесь мы позволим себе наблюдение, которое пригодится историку. Когда почитаемый текст говорит не то, что мы ожидаем, есть два выхода. Можно усомниться в тексте: эти строки вставлены позже, их нужно отбросить. Так поступает критика. А можно усомниться в очевидном смысле: текст говорит не то, что кажется, его нужно прочитать иначе. Так поступает толкование. Александрийский значок и пергамская аллегория — два ответа на одно затруднение. Историк, у которого источник противоречит другим источникам, до сих пор стоит перед тем же выбором: подделка или неверно понятый документ?
Александрия и АнтиохияХристианство унаследовало это затруднение в острой форме. Церковь объявила, что Ветхий и Новый Завет связаны: пророчества одного сбываются в другом. Тогда древние книги иудеев нужно было читать так, чтобы в них проступал Христос. Без аллегории здесь было не обойтись.
Приём был уже готов. Филон Александрийский, иудейский мыслитель I века, читал Пятикнижие как философское иносказание. У него, по словам Дильтея, уже были «каноны и законы аллегории». Христианские толкователи Александрии продолжили его дело. Самый влиятельный из них, Ориген (около 185 — около 254), в четвёртой книге трактата «О началах» описал строй смыслов Писания. «Как человек, говорят, состоит из тела, души и духа, — пишет Ориген, — так и Священное Писание… тоже состоит из тела, души и духа». Телом Писания он называет «обычный и исторический смысл». И добавляет то, что нам ещё пригодится: смыслы распределены между читателями. Простые люди назидаются телом Писания, тот, кто начал преуспевать, — его душой, совершенные — духом. Уровень смысла, который открывается, зависит от того, кто читает.
Против этого выступила школа Антиохии. Её толкователи держались грамматического и исторического смысла. Феодор Мопсуестийский, как пишет Дильтей, видел в Песни песней свадебную песнь, а не аллегорию любви Христа и Церкви, и многие пророчества относил к событиям своего времени, а не к пришествию Христа. Сочинения антиохийцев против аллегории до нас не дошли. Спор Александрии и Антиохии потом не раз повторялся под другими именами. Что важнее, буква или дух? Что текст сообщает о своём времени или что он говорит нам?
Средневековье решило этот спор примирением, а не победой одной из сторон. Иоанн Кассиан в начале V века описал четыре смысла Писания и показал их на одном слове. Иерусалим по букве — город иудеев. Аллегорически это Церковь. Нравственно — душа человека. В высшем, «анагогическом» смысле, от греческого «возведение», — небесный град, к которому стремится верующий. Позже, в XIII веке, доминиканец скандинавского происхождения Августин Датский, умерший в 1282 году, свёл это в двустишие. Оно стояло в его небольшом богословском пособии для «простецов», составленном около 1260 года, и, по словам Анри де Любака, больше пяти веков его цитировали толкователи и богословы: буква учит о том, что было; аллегория — тому, во что верить; нравственный смысл — тому, как поступать; анагогия — тому, куда стремиться.

