Эра заката: Освобождённая

Она выпрямилась в кресле, которое тут же послушно изменило форму, подстраиваясь под её спину. Это было неожиданно удобно. Он словно окутывал её заботой. Ксанарис сложила руки на груди так резко, что локти болезненно упёрлись в рёбра.

Дед явно сумасшедший, если считает, что я куплюсь на такую дешёвую уловку.

— Вижу, что не веришь мне, — произнёс старик, и его голос прозвучал так, словно он действительно услышал её мысли.

— Меня зовут Феликс. У собеседника принято спрашивать имя, Ксанарис.

И этот туда же, вздумал учить меня.

Она сжала губы в тонкую линию.

Старик молча подвинул к ней через стол блюдце с печеньем. Оно выглядело домашним и совершенно неуместным среди летающих книг.

— Сам приготовил, угощайся.

Она и сама не поняла, как рука потянулась к печенью. Пальцы дрогнули, взяли его, поднесли ко рту. Шоколадное, мягкое внутри, с хрустящей корочкой, оно таяло на языке, оставляя послевкусие чего-то тёплого, давно забытого, похожего на... безопасность.

Безопасность? С какой стати?

Ксанарис одёрнула руку, словно обожглась.

Она не понимала почему от этого мужчины веет таким спокойствием и умиротворением. Почему её захотелось откинуться в кресле, выдохнуть и рассказать всё.

Почему я так хочу ему довериться?

Она сжала кулаки под столом.

Не скажу ни слова. Не позволю ему залезть мне в голову.

Поэтому, когда он негромко спросил:

— Расскажи, почему на тебе печать...

Она вдохнула резко, как перед прыжком в холодную воду, но не сказала ни слова.

Феликс продолжал спокойно смотреть на неё.

— У тебя тут книги летают, ты читаешь мои мысли, зачем тебе мой рассказ, если ты итак знаешь?

— Ты права, я знаю что твою силу запечатал отец и все же хотел, чтобы ты сама мне это рассказала.

Ксанарис нахмурилась. Старик продолжил:

— Получается, снять её хочешь. А потом...?

— Да, — резко ответила Ксанарис, и это «да» вместило в себя больше, чем десяток исповедей.

Потом я стану настоящим драконом, каким всегда должна была быть. Потом я верну себе себя.

— У меня есть пара книг по этой теме, — Феликс потянулся куда-то в темноту, и оттуда донеслось шелестение множества страниц, словно сама лавка откликнулась на его слова. — Заходи ко мне на чай. Вдруг смогу помочь тебе.

— А цена? Не может быть, что бы не хотел чего-то взамен.

— Взамен я попрошу лишь одну услугу. Всем же приятно, когда дракон у тебя в должниках.

Он загадочно подмигнул.

Ксанарис моргнула.

Она снова стояла перед дверью лавки. На улице. Солнце било в глаза. Клара уже была рядом и, нахмурившись, смотрела на неё так, будто та просто на миг задумалась.

Что...

Ксанарис уставилась на свои руки. В груди осело чувство, будто её на миг выдернули из мира и вернули обратно, только она не успела понять — когда.

— Ну что, идём? — снова спросила Клара.

Ксанарис стиснула зубы.

Он правда только что...

Ксанарис посмотрела на дверь, резко кивнула и вошла вместе с Кларой в лавку.

Лавка была другой. Стеллажи так же терялись в полумраке, но вместо запаха травяного чая был запах пыли.

Клара пошла вперед. Она брала с полок учебники один за другим, прижимала их к груди, листала, трогала корешки пальцами и тихо ахала, будто оказалась не в лавке, а в сокровищнице. Стопка у неё в руках росла с пугающей скоростью.

Ксанарис же не могла отделаться от ощущения, что всё это — очередная уловка. Она провела пальцами по стене, надавила на доски, обошла один ряд, потом другой, искала скрытую дверь, проход, хитрый механизм, всё что угодно, что объяснило почему эта лавка так не похожа на ту. Но стены были настоящими.

Дерево оставалось твёрдым, пол скрипел, как и должен скрипеть старый пол, а книги пахли пылью и кожей, а не подделкой.

Невозможно...

Она снова огляделась, с недоверием щурясь на полки.

— Извините... — услышала она голос Клары у прилавка. Та стояла там с виноватым лицом, удерживая в руках уже большую стопку учебников. — Мне не хватает денег. Можно... только вот этот один учебник? Ксанарис замерла. На мгновение в груди поднялось привычное раздражение — не на Клару даже, а на саму ситуацию, на её неуместную жалкость. Она шагнула вперёд.

— Я заплачу.

Клара вскинула на неё удивлённый взгляд, будто не сразу поняла, что услышала.

— Правда?

Ксанарис молча достала деньги и положила их на прилавок.

— Бери всё, — бросила она сухо. — Идём уже.

Клара виновато улыбнулась и прижала учебники к груди, будто боялась, что Ксанарис передумает.

Ксанарис вышла из лавки и остановилась, глотнув вечерний воздух. Клара топталась рядом, теребя край сумки.— Я голодна, — сказала она.— И что? — Ксанарис посмотрела на неё в упор.— Там, — Клара кивнула в сторону конца улицы, — таверна. Ты могла бы… просто посидеть. А я поем быстро.Ксанарис хотела ответить «нет». Слово уже вертелось на языке. Но она вдруг почувствовала, как ноги гудят от долгой ходьбы, а в груди всё ещё пульсирует странное послевкусие от чая Феликса.

Черт...

Она хотела вернуться в ту лавку, прямо сейчас, и вытрясти из старика всё, что он знал.Но лавка исчезла. А Клара стояла рядом и ждала.— Идём, — сказала Ксанарис. — Но если будешь жевать громко, я уйду.Она развернулась и пошла, не глядя, идёт ли Клара следом.

В таверне было шумно, тепло и пахло жареным мясом, хлебом и густым пряным соусом. Они заняли стол у стены, и Ксанарис, не раздумывая, заказала себе крольчатину с травами. Клара после короткого колебания тоже сделала заказ — похлёбку и кусок хлеба.

Когда еда появилась на столе, Клара села прямее, быстро поправила салфетку и взялась за ложку так, словно боялась что тарелку уберут. Она ела аккуратно, но с таким облегчением, словно давно мечтала о горячем ужине. Ксанарис, напротив, ела медленно, будто сама не хотела признавать, что голодна.

— Ты правда купила мне все учебники, — тихо сказала Клара после нескольких минут молчания.Знаешь, в моей деревне все считали меня странной за мою любовь к праксеологии.

— Не начинай, — отрезала Ксанарис, не поднимая глаз от тарелки. — Я просто не люблю, когда кто-то меня задерживает.

Клара улыбнулась, но ничего не ответила. Она только крепче сжала ложку и опустила взгляд в тарелку.

Когда они доели, Ксанарис первой поднялась из-за стола. Клара поспешила следом, прижимая к груди книги и доедая последний кусок хлеба на ходу. Обратно они шли уже в сумерках. Дорога к академии показалась Ксанарис короче, чем утром: город шумел где-то по сторонам, фонари загорались один за другим, а над крышами медленно сгущалась синяя вечерняя дымка. Клара что-то говорила по дороге, но Ксанарис слушала её вполуха. Перед глазами всё ещё стояла лавка Феликса — тёмные ряды книг, горячая кружка в руках, его спокойный взгляд, будто он и правда знал больше, чем говорил. Мысли возвращались как назойливые мухи, они копошились под ребрами вызывая давно забытое чувство.

Надежда?

Ксанарис приказала себе не думать об этом. Она уже знала чем кончаются такие надежды.

Но если Феликс не лгал...

Мысль оборвалась. Ксанарис сжала пальцы и посмотрела вперёд, туда, где уже виднелись высокие стены академии.

Нет. Не «если». Он поможет. Должен помочь.

Внутри всё смешалось. Ксанарис не могла разобрать что мешает дышать: нетерпение или страх остаться обманутой.

Когда ворота академии сомкнулись за их спинами, Ксанарис уже знала: она вернётся в ту лавку. Ради шанса.

Глава 6

Ксанарис вернулась в город на следующий день и обошла все книжные лавки, которые только знала. От одного конца улицы до другого, от старых полок до витрин с выцветшими вывесками — ничего. Ни Феликса, ни его лавки, ни намёка, что всё это вообще было.

Двери были закрыты. Вывески — чужие. Люди проходили мимо, не замечая её злости. В какой-то момент у неё свело челюсть так сильно, что пришлось разжать зубы.

Он вырвал её из реальности, наобещал помочь и исчез. Слабый луч надежды едва успел вспыхнуть и тут же погас. Уставшая и злая, она забралась на холм на краю города и долго смотрела на закатное небо.

Я справлюсь сама. Так всегда было.

Холм она нашла ещё в первые недели в академии, когда не знала, куда себя деть по вечерам. За городом дорога уходила вверх между редкими кустами и сухой травой, а дальше начиналась узкая тропа, почти незаметная со стороны. Если подняться по ней до конца, открывался вид на крыши города, дальние поля и кусок неба, который здесь казался шире, чем где-либо ещё. Там не было студентов, шума и чужих голосов. Там можно было злиться, молчать и не следить за выражением лица. С тех пор Ксанарис возвращалась туда снова и снова, будто это место принадлежало только ей.

Иногда она сидела там до темноты и смотрела, как по крышам медленно ползёт вечерняя тень. Иногда просто глядела вниз, на улицы, которые с высоты казались успокаивающими.

Учебные дни начались снова, и у Ксанарис не осталось времени злиться на Феликса круглые сутки — только по дороге на тренировку, во время еды и на обратном пути. Слова Люмена не выходили у неё из головы, и от этого раздражение только росло. Утром площадка была пустой, студенты уже сидели на занятиях, и это было как раз то, что ей нужно. После тренировки она заходила в местную библиотеку за любой книгой, потом шла в столовую на обед, где Клара, как обычно, что-то живо рассказывала про учёбу, а после этого Ксанарис поднималась на свой холм и читала до самого комендантского часа. Так и тянулись её дни. Ровно. Зло. Без лишних надежд.

Она тренировалась одна. Сначала просто стояла посреди площадки и пыталась почувствовать эфир, по-новому— не хватать его грубо, не выдёргивать из себя, а будто подцепить тонкую нить и провести по ладони. Это бесило сильнее, чем провалы. Силы в ней было достаточно, а вот послушания — нет. Стоило злости подняться чуть выше, как эфир сразу начинал рваться, сбиваться, расползаться по рукам горячими всплесками. Ксанарис стискивала зубы, заставляла себя дышать ровнее и пробовала снова. Иногда выходило чуть лучше. Иногда всё срывалось в вект, который уходил в пустоту и оставлял после себя только раздражение.

Порой она ловила себя на том, что уже не помнит, сколько раз за утро повторила одно и то же движение. И всё равно продолжала, будто упрямство могло заменить человеческую часть на дракона.

Утро началось как обычно: книга, оставленная Кларой на столе, короткая пробежка до площадки, холодный воздух в лицо и пустые трибуны. Ксанарис уже почти успела порадоваться, что никого нет, когда увидела мужчину в чёрном спортивном костюме академии.

Он стоял посреди площадки так спокойно, будто ждал её.

Повернувшись, он усмехнулся:

— Скучала?

Опять он.

Лицо Ксанарис вспыхнуло от злости.

Как он смеет говорить такую чушь?

Люмен не спешил уходить. Только чуть склонил голову и добавил:

— Ой, да ладно. Я наблюдал за вами. Видел, как вы пытаеетесь использовать эфир иначе.

Щёки у неё загорелись ещё сильнее.

Он умеет действовать на нервы профессионально. Интересно, такому здесь тоже обучают?

— Я видел, что у тебя ни черта не получается, Ксанарис. Позволите помочь?

— Вот ещё.

Она развернулась и пошла в другой конец арены.

Секунду спустя Люмен исчез из поля зрения и возник прямо перед ней, заставив резко остановиться.

— Попади в неё, — он указал на мишень, возникшую в конце арены. — В саму мишень, а не так, чтобы разнести тут всё. Если сможешь за три попытки — я извинюсь за то, что называл тебя слабой.

— На коленях, — бросила Ксанарис с вызовом.

Он приподнял бровь.

— Что?

— Извинишься на коленях. Раз я ведусь на твои манипуляции, хотя бы правила выберу сама.

На его лице появилась усмешка — та самая, когда он улыбался только одной стороной рта, а глаза сверкали.

— Хорошо, — тихо сказал он.

Ксанарис оттолкнула его плечом и встала на нужном расстоянии от мишени. Она чувствовала эфир — он пульсировал вокруг, упрямый, не желающий подчиняться. Она попыталась собрать его в плотный огненный шар. Сначала сгусток держался ровно, но стоило отправить его вперёд, как он сорвался в огненную бурю и прошёл выжженной полосой до самой мишени. Та осталась целой.

— У тебя ещё две попытки, — не поворачивая головы, заметил Люмен. Он стоял, засунув руки в карманы.

Ксанарис стиснула зубы и попробовала снова.

Сжать. Уплотнить. Отпустить.

Сжать. Уплотнить. Отпустить.

И тут она ощутила холодное прикосновение его руки. Сильные пальцы сомкнулись на её запястье. От этого на затылке выступили мурашки. Она почувствовала его дыхание, услышала запах — горьковатый дым, полынь и что-то зимнее.

Да он издевается.

— Что ты делаешь?

— Учу студентку. Нужно влить каплю своего эфира в тело, чтобы вы почувствовали, как он течёт и каким должен быть поток.

— Держи свой эфир при себе.

Его низкий смех прокатился совсем рядом, и Ксанарис вдруг поняла, что забыла выдохнуть.

— Ладно, — он убрал ладонь и поднял руки в примирительном жесте. — Тогда словами. Сделайте поток меньше. Гораздо меньше. И главное — успокойтесь. Эмоции мешают концентрации.

Моей концентрации мешаешь ты.

Но вслух она этого не сказала. Только выдохнула, закрыла глаза и представила маленький ручеёк у поместья. Тонкий и спокойный. Она часто сидела там в детстве, опуская ноги в прохладную воду. Сконцентрировалась и снова выпустила огненный шар. Он не долетел до цели.

Ксанарис со злостью топнула ногой и резко обернулась к Люмену, ожидая насмешки. Но он уже отступил.

— Практикуйся, — коротко бросил он и ушёл.

Она осталась одна. И продолжала до поздней ночи.

Сначала ничего не выходило. Совсем. Сколько бы она ни старалась, огонь либо расползался в сторону, либо рвался слишком рано, либо превращался в бесполезный жар, который сжигал воздух и выматывал её быстрее, чем любая пробежка. Ксанарис злилась, шипела сквозь зубы, снова поднимала ладонь и снова терпела неудачу. Пальцы ныли, плечи сводило, во рту пересохло. Несколько раз ей хотелось бросить всё к чёрту и уйти, но она только сильнее сжимала челюсти и оставалась на месте.

Потом стало ещё хуже: руки начали дрожать, в висках стучало, а каждый новый сгусток эфира ощущался тяжелее предыдущего. Она уже не думала о Люмене — только о том, как бы не сдаться раньше, чем получится хоть что-то.

Сжать. Уплотнить. Отпустить.

Сжать. Уплотнить. Отпустить.

Когда стало совсем темно, а в теле уже дрожала усталость, её движения стали медленнее, точнее. Она почти не думала — только чувствовала, как эфир собирается в ладони. Ещё одна попытка. И ещё. И ещё.

Наконец тонкий огненный шар вылетел ровно, без рывков, и ударил точно в центр мишени. Та вспыхнула, но не рассыпалась.

Ксанарис невольно улыбнулась и оглянулась на пустые трибуны.

Это тень?

Показалось?

— Ты не обязана всегда быть сильной, Ксанарис, — раздался из сумрака голос Теодора. Тихий, без насмешки. — Иногда достаточно просто позволить себе принять помощь.

Она не ответила. Но внутри всё снова сжалось, а сердце глухо ударило в рёбра и затихло, словно испугавшись собственного шума.

Глава 7

Утренний воздух был холодным и сухим, и после душной комнаты общежития он казался резким. Трава под ногами ещё хранила росу, и от этого чёрные сапоги сразу стали влажными по краям. Она стиснула челюсть, бросила короткий взгляд на пустую арену и остановилась в центре, упрямо расправив плечи.

Сегодня она не собиралась уходить, пока не добьётся чего-то стоящего.

Вчерашний успех всё ещё сидел внутри, как заноза, которую хотелось проверить пальцами снова и снова, чтобы понять, настоящая ли она. Один точный удар. Один послушный огненный шар.

Если получилось один раз, значит, получится снова.

Она подняла руку. Сначала дрогнул воздух, как поверхность воды, которой коснулись кончиком пальца. Потом в ладони появился сгусток — почти невидимый, но уже плотный. Ксанарис нахмурилась и сжала пальцы сильнее. Шар послушно уплотнился.

Вот так. Ещё.

Она медленно вдохнула и попыталась провести его вперёд.

Сгусток сорвался в сторону, дёрнулся, дрогнул и распался, вспыхнув короткой искрой.

Ксанарис выругалась сквозь зубы.

— Ну конечно.

Она попробовала снова. И ещё раз. И ещё. Эфир рвался, как только она пыталась сделать его слишком тонким или плотным. Стоило ей чуть-чуть потерять концентрацию, как он уходил в пустоту, рассыпаясь горячими крошками света. От злости у неё начали ныть пальцы, но она не останавливалась. С каждой попыткой движения становились точнее.

Не хватать. Не выдирать. Держать.

Она повторяла это про себя, как заклинание, чувствуя, как на висках проступает пот.

Где-то неподалёку, на соседнем поле, уже начали тренировку другие студенты. Ксанарис не собиралась смотреть в ту сторону, но шум эфира всё равно цеплял внимание — короткие всплески, приглушённые удары, шорох шагов по влажной земле. Она скользнула взглядом вбок и тут же застыла.

На соседнем поле двигался эльф.

Кажется, это тот... из моей группы.

Он выглядел так, будто всё вокруг подчинено ему с самого начала. Светлые волосы были собраны так аккуратно, что ни одна прядь не выбивалась из причёски. Движения — плавные, почти ленивые. Ксанарис поморщилась. В этой этой лености чувствовалась та же опасная выверенность, как у хищника, которому нет нужды спешить.

Ксанарис прищурилась.

Он поднял руку, будто просто позволил воздуху лечь на ладонь. Эфир послушно собрался в тонкую линию, потом в плотный контур векта. Один короткий поворот кисти — и линия вытянулась вперёд, коснулась мишени и вспыхнула тихим светом.

Ксанарис стиснула зубы.

Это… раздражающе красиво.

Она снова перевела взгляд на собственную ладонь и попробовала повторить его движение. Пальцы чуть согнулись. Запястье — вниз. Потом внутрь. Потом мягкий вынос вперёд. Эфир в руке дрогнул. Ксанарис сузила глаза и повторила движение точнее. На этот раз сгусток не распался сразу. Он вытянулся тонкой нитью, дрогнул, словно не был уверен, что ему позволено существовать в таком виде, и всё же удержался. Ксанарис затаила дыхание.

Она успела удержать нить ещё несколько мгновений, прежде чем усилила давление.

Тонкая линия эфира дрогнула и лопнула.

— Чёрт.

Эльф стоял чуть в стороне и не торопился уходить. Он смотрел не на неё, а на то, как остатки эфира тают в воздухе. Ксанарис уже хотела что-нибудь сказать, чтобы не дать ему почувствовать себя хозяином положения, но он сам заговорил первым.

— Вы слишком давите.

Она резко повернула голову.

— Спасибо, без тебя разберусь.

Он задержал на ней взгляд, скользнул им по её ладони, потом обратно к лицу, будто взвешивал, стоит ли вообще продолжать этот разговор.

Пауза вышла чуть длиннее, чем нужно.

— Для более тонкого управления эфиром лучше использовать медитацию, — наконец сказал он.

Ксанарис прищурилась.

— Ты сейчас серьёзно?

— Вполне.

— Мне не нужны твои советы.

Он чуть склонил голову.

— Судя по тому, как вы работаете с эфиром, нужны. Вам нужно отбросить злость.

Ксанарис вспыхнула.

— С чего ты взял, что я злюсь?

На его лице мелькнуло подобие усмешки.

— Потому что это видно.

Она едва не сорвалась в ответ, но он уже снова смотрел на мишень, будто разговор его больше не занимал.

— Медитация помогает не потому, что делает вас более похожей на человека, — продолжил он спокойно. — А потому, что убирает лишнее. Для управления это важно.

Ксанарис сжала пальцы в кулак.

— Это не так легко.

— Не легко, — согласился он. — Но такой способ эффективнее, чем просто давить на эфир.

Ксанарис хотела огрызнуться ещё раз, но в этот момент где-то на соседнем поле раздался резкий всплеск эфира, затем короткий выкрик и приглушённый шум. Кто-то снова сорвал собственное заклинание. Эльф чуть повернул голову на звук и затем снова посмотрел на неё.

— Если захотите попробовать, начните с сердцебиения, — сказал он. — Сначала замедлите его. Потом дыхание. И только потом ищите эфир.

Он говорил так, будто это знают все. Ксанарис молчала.

Лаэрнон ещё на мгновение задержался рядом, будто хотел убедиться, что она услышала всё, что нужно. Потом кивнул ей едва заметно и ушёл обратно к своему полю. Ксанарис смотрела ему вслед, сжав зубы до боли.

Потом резко выдохнула, развернулась к мишени и снова подняла руку. На этот раз она попробовала не злиться раньше времени.

Сначала сжала пальцы. Потом разжала их. Потом медленно провела ладонью по воздуху, будто проверяя собственный ритм. Потом заставила себя глубже вдохнуть. Плечи оставались напряжёнными, но она всё же попыталась выровнять дыхание. Снова вдох, выдох.

Она позволила эфиру лечь в ладонь и медленно повела его вперёд.

Мишень вспыхнула ровно в центре. Ксанарис замерла. И впервые за всё утро вместо привычного раздражения почувствовала что-то неприятно похожее на удовлетворение.

Ксанарис вернулась в комнату общежития, когда солнце уже поднялось выше крыш.

Клара опять оставила учебник. Ксанарис уставилась на него несколько секунд, он был виноват в её настроении, потом резко села.

— Прекрасно.

Голос вышел хриплым и злым. Она потянулась к книге, открыла её и пролистала несколько страниц, пока не нашла нужный раздел. Бумага была тёплой от света, страницы — ровные, с безнадёжно скучным шрифтом. Ксанарис едва удержалась, чтобы не захлопнуть книгу.

Праксеология медитативного восприятия.

— Ужас, — пробормотала она.

Ксанарис недовольно постучала пальцем по странице и перевернула её. Потом ещё раз села поудобнее, скрестила ноги и стиснула зубы, будто уже заранее спорила с книгой.

Текст был написан так, будто его составляли люди, уверенные, что всем остальным непременно должно быть понятно, как устроена собственная голова.

"Для открытия ядра необходимо войти в состояние глубокой медитации. Замедлить сердцебиение. Успокоить дыхание. Синхронизировать их, пока тело не перестанет ощущаться как помеха. Отключить лишние мысли. Не думать о боли, шуме, раздражении, страхе".

Легко сказать.

Ксанарис фыркнула и перелистнула страницу.

"Каждый может почувствовать эфир по-своему во время медитации".

Из текста Ксанарис поняла, что нужно поймать его в особом состоянии восприятия — как холодный ветер в летний день. Каждый ощущал эфир по-своему, но суть была одна: сначала почувствовать эфир снаружи. Это означало первое ядро.

Она остановилась, медленно провела пальцем по строке и прочитала дальше.

Конечно, они же не могут чувствовать его всегда, как я.

Ксанарис скривилась, но всё же перевернула страницу.

Второе ядро открывалось глубже: когда человек начинал ощущать эфир уже внутри себя. В собственном теле, в крови, в дыхании, в самой ткани мышц и костей. Тогда восприятие становилось шире, а управление — точнее.

Третье — ещё глубже. Эфир снаружи и внутри одновременно. На этом уровне, по тексту, контроль требовал почти полного исчезновения лишнего я.

Ксанарис медленно подняла глаза от страниц.

Она положила учебник себе на колени, встала с кровати и, ещё раз пробежав глазами по тексту, закрыла дверь комнаты, чтобы никто не мешал. Потом села прямо на пол, скрестив ноги, с такой миной, будто это было самое унизительное занятие в её жизни.

— Если это не сработает, — пробормотала она в пустоту, — я сожгу эту книгу.

Ксанарис медленно выдохнула и, скривившись, всё-таки попробовала сделать так, как было написано.

Сначала дыхание.

Медленнее.

Ещё медленнее.

Сердце колотилось резко, будто само не хотело подчиняться. Она стиснула зубы, поправила позу и заставила себя сидеть неподвижно.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Потом ещё раз.

В какой-то момент шум комнаты начал отдаляться, сместился на край сознания. Собственные мысли, как назло, продолжали шевелиться внутри, цепляясь одна за другую, пока она не заставила их замолчать усилием воли.

Не думать. Не злиться. Не…

И вдруг всё изменилось, будто кто-то медленно повернул внутри неё невидимый ключ.

Комната исчезла. Ксанарис по-прежнему сидела с закрытыми глазами, но теперь она не чувствовала темноты. Вместо неё перед ней раскрылось что-то иное — без цвета и без звука, но совершенно реальное.

Это было похоже на эхолокацию — если бы эхо не возвращалось звуком, а формой. Перед ней выстроились очертания комнаты: кровать — как длинный вытянутый объём, тумбочка — плотный прямоугольник, окно — холодная пустота, занавеска — лёгкая, почти расплывчатая структура. Стены ощущались как тяжёлые, глухие пласты пространства.