Эра заката: Освобождённая

Девушка прислонилась к прохладной каменной стене.

Самый отвратительный день в моей жизни...Полудракон.

При одном воспоминании внутри что-то сжалось от боли.

В этом он был прав. Я действительно лишь половина.Она терпела эту академию только ради одной цели: найти способ получить запечатанную драконью силу. Руки цеплялись за ткань юбки.

Этот человек словно знал, куда бить. Я его ненавижу.

Руки дёрнулись, сжимаясь в кулаки до боли.

Ксанарис шла по коридорам механически, не поднимая глаз, пока не оказалась перед массивной дверью кабинета директора. Путь показался бесконечным — каждый шаг отдавался эхом в пустых коридорах, а слово "полудракон" пульсировали в висках, не давая сосредоточиться. Она остановилась перед дверью, сделала глубокий вдох, собираясь с духом, и постучала. Стук вышел громче, чем она планировала. Дверь распахнулась сама собой.

Кабинет оказался просторным, залитым мягким светом магических светильников, плавающих под высоким потолком. Стены скрывались за стеллажами, полными древних фолиантов, свитков и каких-то диковинных артефактов. В воздухе пахло старыми книгами, воском и чуть заметно — дымом.

За массивным письменным столом сидел пожилой мужчина. Его лицо пересекала сеть глубоких морщин, а седые волосы были убраны назад, открывая внимательные, выцветшие от времени, но всё ещё острые глаза. Ксанарис стояла на пороге, не проронив ни слова. Мужчина выдержал паузу и заговорил первым:

— Здравствуй, Ксанарис. Проходи. Мы уже виделись, но теперь рад познакомиться лично.

— Зачем вы меня вызвали? — голос прозвучал холоднее, чем она ожидала. — Вы оторвали меня от великолепного знакомства с куратором!

Директор усмехнулся в седые усы. Ксанарис почувствовала, как в груди поднимается новая волна гнева — эта понимающая, почти отеческая усмешка бесила сильнее, чем открытое издевательство.

— Люмен — сложный человек, — мягко сказал Шелл. — Он не всегда умеет быть мягким. Не принимай всё близко к сердцу.

— Мне плевать, какой он. — Ксанарис чувствовала, как напряжённо дёргается жилка на виске. — Зачем вы меня позвали?

— Твой отец прислал письмо. — Директор потянулся к ящику стола, но прежде добавил: — Велитор Азурейн — благородный защитник нашего Объединённого королевства. Много лет назад он вытащил меня из передряги. Если бы не он, я бы здесь не сидел.

В груди что-то оборвалось.

Она смотрела на директора, и внутри поднималась волна возмущения.

Опять одно и тоже, он герой… А я? Я кто? Просто тень, которую он оставил?

— Отдайте письмо, — перебила Ксанарис, даже не дав ему закончить.

Териан Шелл замер. Его брови удивлённо поползли вверх. Несколько долгих секунд он смотрел на неё в упор. Челюсти Ксанарис сжались, а взгляд был прикован к директору. Наконец он покачал головой, протянул руку к ящику стола и достал аккуратный запечатанный конверт.

— Держи. И помни: если понадобится помощь — обращайся. В знак долга твоему отцу.

Ксанарис, уже взявшаяся за ручку двери, резко развернулась на каблуках.

— Дайте мне отдельную комнату.

— Я не могу этого сделать.

— Вы же директор этого… этого проклятого зверинца! — голос сорвался. — Почему?

— Потому что такой была просьба твоего отца.

Ксанарис замерла.

Отец? Он сам…

— Всё ясно, — выдавила она сквозь зубы. — До свидания.

Она вылетела в коридор, не дожидаясь ответа, и захлопнула за собой дверь.

До следующей пары оставалось время. Ноги сами вынесли на улицу, в академический сад. Здесь было тихо и безлюдно. Сад встретил её буйством красок: раскидистые кроны деревьев отливали изумрудом и золотом, редкие магические цветы светились в тени мягкими огоньками, узкие гравийные дорожки вились между аккуратными клумбами. Где-то журчал невидимый фонтан. Ксанарис опустилась на первую попавшуюся скамью, сжав в руках конверт.

Сам отправил. А я теперь расхлёбываю.

Она открыла письмо.

Всё тот же родной, чуть размашистый почерк.

«Моя дорогая Сана…»

Ксанарис зажмурилась.

Сана... Только он так меня называет.

«…надеюсь, моё письмо пришло точно в срок и я успел поздравить тебя с началом учебного года. Я всё так же надеюсь, что ты обретёшь в этой академии нечто большее, чем просто знания. Есть вещи гораздо важнее силы: дружба, любовь, умение доверять. Перед тобой открывается огромный мир, и я надеюсь, что ты сможешь открыть свою душу ему навстречу. Я буду следить за твоей успеваемостью, и, если к концу обучения твои оценки будут выше четвёрки, обещаю снять печать. Люблю. Твой папа». Опять его идеалы. Дружба, любовь... Да что он вообще знает?

Она не придала значения его обещанию.

Я всё сделаю сама.

Звонок на пару прозвенел неожиданно громко. Она аккуратно сложила письмо, ещё раз взглянув на строчки, и поднялась. Спрятала конверт во внутренний карман пиджака — ближе к сердцу. Ксанарис подошла к аудитории и увидела единственное свободное место — рядом с Кларой. Липкие взгляды приклеивались к ней, ползли по спине. Кто-то хмыкнул, кто-то шепнул соседу — она не разобрала слов, но слышала смех. Она шла к своему месту, гордо подняв голову.

Только Ксанарис села, как соседка тут же повернулась:

— Почему тебя вызвал директор? Ты уже успела кого-то испепелить взглядом? — Клара потянулась к её плечу. Рука зависла в воздухе.

Ксанарис отшатнулась.

— Не твоё дело. — Голос её звучал ровно.

— Ладно, потом договорим...

В этот момент в аудиторию стремительно вошла преподавательница, что-то бросила в качестве приветствия, представилась. Ксанарис не запомнила имени.

Все зашелестели страницами. Учебника у неё не было. Клара молча, не глядя на неё, подвинула свой учебник на середину парты.

Ну и зачем?

Ксанарис мельком взглянула на старые, потрёпанные страницы, прочитала название: Основы праксеологии.

Голос преподавательницы звучал где-то далеко, словно сквозь толщу воды.

Мне это не нужно.

Она сидела, уставившись в одну точку, и пальцы сами — помимо воли — начали крутить шарик из воздуха. Прозрачный, послушный малейшему движению мысли. Сжала в кулак, разжала — он перетёк в другую ладонь.

— …кто знает, что такое эфир? — скрипучий голос преподавательницы врезался в её мысли. Клара подняла руку и заговорила. О компаньонке короля-объединителя, которая открыла существование эфира и принципы взаимодействия с ним.

Ксанарис слушала рассеянно, продолжая перекатывать шарик.

Смешно. Великое открытие. Я умею это с рождения.

— Ого, вы обладаете феноменальной осведомлённостью, — скрипнула преподавательница. — Вы правы, эфир — это то, что нас окружает. Но нужно научиться с ним взаимодействовать и направлять. На наших занятиях мы будем этому учиться. Для начала, вам необходимо открыть первое ядро. Сейчас я научу вас этому приёму.

Шарик в руках Ксанарис сжался, стал плотнее.

— Мисс… — голос приблизился. — Чем это вы занимаетесь?

Ксанарис подняла голову. Преподавательница стояла над ней, впившись взглядом в её руки — в которых всё ещё пульсировал плотный воздушный шар.

Тишина в аудитории стала тягучей. Кто-то ахнул. Кто-то хихикнул.

Ксанарис медленно разжала пальцы. Шар исчез, растворился в воздухе.

Она медленно поднялась. Мельком заметила встревоженное лицо Клары, её побелевшие пальцы, вцепившиеся в край парты. И направилась к выходу.

— Мисс, что вы себе позволяете? Ещё идёт урок, немедленно сядьте на место!

Ксанарис остановилась. Обернулась через плечо.

— Мне не интересен ваш урок. Эфир и так подчиняется моей воле — без вашей убогой праксеологии. Так что удачи.

Преподавательница хотела что-то сказать, но Ксанарис уже закрыла дверь. Она осталась одна в пустом коридоре. Прислонилась спиной к стене.

Да чему они тут смогут меня научить?

Она медленно пошла вперёд, не зная куда, просто подальше от этой аудитории. Коридоры Академии тянулись бесконечными лабиринтами — каменные арки, витражи с магическими узорами, портреты бывших директоров, чьи глаза, казалось, следили за ней. Где-то вдалеке звучали голоса студентов, но здесь, в этом крыле, было пусто.

Ксанарис шла механически, не поднимая глаз.

Полудракон. Полудракон. Полудракон.

Слово пульсировало в висках, не давая сосредоточиться. Она сжала челюсти так, что заболели скулы. Свернула за угол. Ещё один поворот. И тут же остановилась — чуть не врезалась в знакомую фигуру. Теодор Люмен стоял напротив. Ксанарис вскинула подбородок и пошла мимо, глядя сквозь него.

— Мисс Азурейн, — голос его прозвучал спокойно, почти лениво. — Почему вы не на занятии?

— Не ваше дело.

— Я ваш куратор. — Он усмехнулся. — Вас выгнали?

— Какая вам разница?

— Значит, точно выгнали.

— Я сама ушла. — Ксанарис остановилась, обернулась. — На праксеологии я не узнаю ничего нового.Люмен молча смотрел на неё несколько секунд. Потом вытащил из подпространства потёртую записную книжку в кожаном переплёте и протянул ей.

Ксанарис даже не сдвинулась с места.

— Что это?

— Мой конспект.

— Ну и? Зачем он мне?

— У вас хороший потенциал. — Он говорил ровно, без насмешки. — Но пока вы думаете, что лучше всех, остальные обскачут ещё в середине семестра. Снимите корону и учитесь. Считайте это добрым советом.

Ксанарис смотрела на книжку, потом на него.

Добрый совет? С какой стати?

— Оставьте её себе. — Голос её звучал холодно. — Мне это не нужно.

Люмен не настаивал. Он кивнул и спрятал книгу обратно в подпространство.

— Это ваше дело, мисс Азурейн.

И пошёл вперёд по коридору, даже не оглянувшись.

Ксанарис осталась стоять, глядя ему в спину.

Почему он это сделал?

Она блуждала по коридорам, пока не вышла через боковую арку на улицу. И тут же остановилась.

Посреди небольшого внутреннего дворика, на круглом постаменте из чёрного камня, возвышалась статуя. Белый мрамор, почти как живой — складки платья, пряди волос, тонкие пальцы, поднятые к небу.

Основательница Академии.

В её руках, прижатый к груди, сиял огромный кристалл — такой чистый, что казался застывшим светом. Вокруг статуи вился плющ, а у подножия кто-то положил свежие цветы.

Ксанарис медленно обошла статую, вглядываясь в каменное лицо. В нём было что-то знакомое. Что-то, что она видела на старых портретах в отцовском кабинете.

Знал ли мой отец её лично?

Мысль прозвучала странно — основательница умерла столетия назад. Но она не знала точный возраст отца, и он вполне мог знать при жизни Ларетту Люмен. Она опустилась на скамью у дворика, достала письмо. Не открыла — просто держала в руках, чувствуя, как пальцы греются о плотную бумагу. Солнце припекало. Где-то высоко пели птицы. Впервые за весь день Ксанарис позволила себе просто сидеть и ни о чём не думать.

Звонок. Короткий, отрывистый обозначил конец пары.

Из здания хлынул поток студентов. И, разумеется, Клара.

Никуда от неё не спрятаться.

— Ты почему тут? — соседка запыхалась, будто бежала. — Пошли поедим, пока всё не разобрали. Сегодня больше пар не будет.

Ксанарис вспомнила, что не ела ничего со вчерашнего вечера. В животе предательски заурчало.

Ну пусть попробует быть полезной.

— Показывай где столовая.

Клара кивнула и повела её дальше по коридору. Высокие окна, светлый камень, витражи с тонкими узорами векта — Академия выглядела выверенной до последней линии. Всё вокруг было слишком аккуратным, слишком продуманным, и у Ксанарис от этого свело челюсть.

Столовая встретила их просторным залом. В центре — длинные столы, выстроившиеся ровными рядами, как на казарменном построении. Слева тянулась зона раздачи: светлые столы, ряд аккуратных лотков, серебристые котлы и стеклянные витрины с едой. За прилавком быстро двигались студенты-раздатчики, а над всем этим поднимался густой, тяжёлый запах варёной крупы. У раздачи уже стояли студенты, и очередь двигалась медленно, с ленивыми остановками и тихим недовольным гулом.

Я должна ждать?

— Ну чего медлишь? — Клара слегка подтолкнула её к раздаче. — Сейчас расхватают кофе, нам не останется. Двигай быстрее.

Еда показалась Ксанарис унылой. Дома был личный повар, который по утрам готовил ей тонкие блинчики с черничным вареньем — именно такие, как она любила. Тут тоже были блинчики. Но серые, плотные, на вид как резина. Она взяла только чашку кофе и кусок шоколадного торта. Взяла поднос и села за свободный столик у окна. Через несколько минут рядом плюхнулась Клара — на её подносе стояла какая-то жёлтая каша, от которой шёл пар. Ксанарис поморщилась.

— Ой, сегодня был такой замечательный день, я столько всего узнала, — Клара зачерпнула ложку каши, отправила в рот и с набитым ртом спросила: — А тебе как?

— Нормально. Только этот Люмен...

— Ну… он сын…

— Да-да, — перебила Ксанарис. — Я всё это уже слышала.

— Он самый сильный практ нынешней эпохи. У него же восемь ядер.

— Почему вы так упёрлись в эти ядра? Что они дают?

— Я поражаюсь, что ты ничего не знаешь о ядрах.

— А я поражаюсь, как ты не умеешь использовать эфир, — сухо отрезала Ксанарис. — Так что просто расскажи.

— В теле человека может быть открыто до девяти ядер. И вот… у него восемь. Это очень круто.

– А почему не девять? По твоей логике девять было бы круче – Ксанарис улыбнулась.

Клара удивлённо подняла голову от тарелки.

– девять открыл только один человек. Основательница Академии. Открывать ядра сложно, это тебе не в лавку сходить.

Ксанарис ничего не ответила. Отломала вилкой кусочек торта, но есть не стала — только смотрела, как крошки падают на белую тарелку.

Остальное время ели молча. Клара то и дело поднимала голову от тарелки, открывала рот, словно собираясь что-то сказать, но Ксанарис продолжала молчать — не давала ей даже шанса.

Пусть помолчит. Впервые за день — тишина.

Глава 3

На следующий день Ксанарис не собиралась идти на занятия. В расписании стояла всё та же праксеология.

Пусть и дальше пытаются открывать свои ядра. Но без меня.

Клара стояла у двери, уже одетая в форму, с сумкой через плечо. Она смотрела на Ксанарис так, словно та только что объявила о конце света.

— Ты… ты не идёшь? — в голосе соседки прорезалось то ли возмущение, то ли испуг.

— А ты что, не видишь? — Ксанарис стягивала через голову серую юбку, даже не глядя на неё.

— Ксанарис, ты только позавчера сюда приехала! — Клара шагнула вперёд, теребя край рукава. — Второй день — и уже прогул? Ты хоть понимаешь, что будет?

— А мне плевать.

— Люмен тебя убьёт, — выпалила Клара. — Директор отчислит. Или… или ещё что-нибудь хуже.

— Не дождётся.

Ксанарис бросила форму на кровать и потянулась к своему платью. Клара замерла в дверях, не зная, уйти или остаться.

— Послушай, — голос её стал тише, почти заговорщический. — Я понимаю, что вчерашний день был… тяжёлый. Но не стоит начинать с прогулов. Они здесь за этим следят. Я вчера слышала, как двое старшекурсников шептались — кого-то уже отчислили за пропуск первого дня.

— Пусть следят, — Ксанарис застёгивала воротник, любуясь собой в зеркале. — Меня это не касается.

— Ксанарис…

— Клара. — Она обернулась наконец, и в её жёлтых глазах было столько холода, что соседка осеклась. — Иди на свой урок.

Клара ещё секунду помедлила, словно собираясь возразить. Потом развернулась и вышла, хлопнув дверью.

Вот пристала.

Ксанарис собрала форму в сумку и вышла в сад, надеясь остаться незамеченной. она окинула двор взглядом-никого.

Ксанарис быстрым шагом прошла через сад, миновала фонтан с мраморной лепниной и свернула к главным воротам. У входа стоял тот самый каменный голем, только молчаливый и покинутый. О нем все забыли до следующего учебного года.

Только бы не встретить этого... Люмена.

Она шагнула за ворота — и мир изменился. Воздух за стенами пах пряностями и свежей выпечкой. Вчера она почти ничего не ела — только тот дурацкий торт, который показался самым вкусным в столовой, — и сейчас желудок предательски сжался.

Сначала к швее. Потом за едой.

Город встретил её шумом. Улицы здесь были светлыми, мощёными белым камнем, по обеим сторонам тянулись лавки с яркими вывесками. Из открытых окон доносилась музыка — кто-то играл на лютне. Мимо прошла женщина в пышном платье, ведя за руку ребёнка в нарядном камзольчике. Ксанарис отвернулась.

Она долго петляла по улочкам, пока не наткнулась на вывеску: «Мастерская Берты». Маленькое двухэтажное здание с облупившейся краской на ставнях и потускневшей медной ручкой на двери. Ничего общего с изящными ателье столицы, куда несколько раз возил её отец. Там ткани выбирали по бархатным каталогам, угощали вином, а портные кланялись при каждом слове. Здесь пахло пылью, мышиным гнездом и чем-то кислым — наверное, старой тканью, которая лежала слишком долго.

Берта оказалась пожилой женщиной с мозолистыми руками и усталым лицом. Из-за толстых стёкол очков она осмотрела Ксанарис так, словно оценивала не платье, а саму девушку.

Мда..

Ксанарис подошла к прилавку и небрежно бросила форму на деревянную стойку.

— Сошьёте мне такую же. Из самых дорогих тканей.

Женщина подняла усталые глаза. Молчала. Потом медленно провела пальцами по ткани формы, словно пробуя её на вкус.

— Дорогие ткани здесь не водятся, мисс. Есть шерсть, есть хлопок. Шёлк привозной — в три раза дороже.

— Мне всё равно. Шёлк. Чёрный. Мне нужно через три часа. За срочность доплачу.

Глаза женщины при слове «доплачу» загорелись. Она протянула руку к свёртку, развернула край и прищурилась, рассматривая чёрную юбку и жакет.

— Десять золотых. И это с учётом срочности.— Согласна.

Женщина кивнула и достала из ящика стола моток мерной ленты.

— Прошу сюда, мисс. Встаньте на подиум.

"Подиумом" оказалась просто перевёрнутая деревянная бочка, накрытая чистой тряпкой. Ксанарис брезгливо посмотрела на неё, но встала.

Женщина сняла мерки, касаясь её холодными, но уверенными пальцами. Ксанарис стояла ровно, с каменным лицом, любуясь собой в зеркале. Бледная кожа, спортивная фигура с широкими плечами — результат ежедневных тренировок. В зеркале на неё смотрела та, кем она и должна была быть — не "полудракон", а принцесса крови.

Женщина случайно задела копну волос Ксанарис.

— Ай! Вы что, не можете аккуратней?

— Извините, мисс, — Берта даже не подняла глаз. — Волосы длинные, путаются. Не двигайтесь.

— Заканчивайте скорее, мне некогда тут с вами…

— Ткань будет готова к сроку, — ровным голосом прервала её Берта. — А теперь сойдите. Мне нужно записать параметры.

Ксанарис чуть не огрызнулась, но осеклась.

Эта старуха не боится меня. Совсем. В столице портные за такое слово дрожали бы.

Женщина кивнула и записала последние параметры в потрёпанную тетрадь.

— Сделаю всё в срок, как вы и говорили. Приходите через три часа.

Ксанарис, не оборачиваясь, вышла из лавки. Она двинулась дальше, уже прикидывая, где можно перекусить. Улицы здесь были уже, дома теснились друг к другу, из окон выглядывали горшки с геранью. Где-то вдалеке звенел колокольчик — наверное, торговец с водой. Ксанарис вдыхала эти запахи — дрожжевое тесто, жареный лук, дым от очагов — и чувствовала, как впервые с момента поступления отпускает напряжение в плечах. Она свернула за угол — и вдруг что-то резко дёрнуло её за подол.

Она недовольно обернулась. Грязная маленькая рука крепко вцепилась в край её платья, оставляя на дорогой ткани тёмное пятно. Сердце пропустило удар. На неё смотрел человеческий ребёнок. Грязный, в рваной одежде, с огромными глазами на тощем лице.

— Тётя, купите булочку, — жалобно попросил мальчик. Он шепелявил, у него не хватало нескольких зубов. Ксанарис растерянно замерла.

— Не смей ко мне прикасаться, — сказала она резко. — Твои родители не учат тебя, что незнакомых трогать нельзя?

Малыш расплакался. Ксанарис стояла посреди улицы, ошарашенная. Мимо шли люди, но никто не обернулся.

— А ну перестань плакать, — сказала она тише.

Мальчик зарыдал громче.

— Слышишь меня? Немедленно замолчи.

От тона Ксанарис малыш перестал плакать и смотрел на неё своими пронзительными голубыми глазами.

— Купите булочкуууууу, — его просьба снова стала переходить в плач. Ксанарис сжалась от дискомфорта.

— Если замолчишь, куплю, — резко сказала она.Она стала смотреть по сторонам в поисках булочной. Неподалёку действительно была одна. Приятный запах теста, дрожжей и мёда витал в воздухе, приманивая прохожих. Она быстрым шагом направилась туда. Ребёнок, едва поспевая, бежал за ней. Она открыла дверь пекарни и строго сказала:

— Ну, говори, что тебе нужно.

Ребёнок, облизываясь, стал рассматривать прилавок и выбирать булочки. Он выбрал пышную булочку с нежным кремом сверху.

— Дайте одну такую, — Ксанарис, обращаясь к продавцу ткнула пальцем в прилавок.

Мужчина-продавец недовольно смотрел на мальчика и не сразу обратил внимание на Ксанарис.

— Вы слышите? Булку мне продайте.

Продавец, слегка растерявшись, положил булочку в коричневый пакет и протянул Ксанарис. Мальчик тут же стал тянуть руки к нему. Ксанарис взяла пакет и не глядя сунула его ребёнку. Тот схватил булочку обеими руками и впился зубами, даже не успев отойти от прилавка. Крем размазался по щеке, крошки посыпались на грязную рубашку.

Как животное.

Ксанарис стояла и смотрела, как мальчик жуёт, давясь и улыбаясь одновременно.

— Спасибо, тётя! — выпалил он с набитым ртом.

Ксанарис развернулась и быстро пошла прочь. Надеюсь, сейчас он отстанет.

Но мальчик, прижимая к груди драгоценную булочку, побежал следом.

— Тётя, тётя, а вы из академии?

— Тебе какая разница? — не оборачиваясь, бросила Ксанарис.

— А можно ещё булочку?

— Нет.

Она прибавила шаг. Мальчик не отставал. Его босые ноги шлёпали по мостовой.

— Ты куда идёшь? — спросила Ксанарис, резко остановившись.

Ребёнок чуть не врезался в неё.

— Домой, — просто ответил он и показал рукой в переулок.

Ксанарис посмотрела в ту сторону. Тёмный, узкий проход между домами. Этот переулок разительно отличался от светлых улиц по всему городу, это был кусок мира, который сияющий город вычеркнул и забыл.

Как там вообще можно жить?

— Иди, — сказала она сухо. — Булочку доешь дома.

Мальчик кивнул, сунул драгоценный пакет за пазуху и юркнул в переулок. Ксанарис осталась стоять на углу. Сжала кулаки. Ладони вспотели.

Зачем я вообще купила эту булочку?

Ответа не было. Только глухое раздражение на себя — странная тяжесть в груди, которую она не умела называть.

Она заставила себя выбросить эту встречу из головы и двинулась дальше.

Нужно перекусить. И забыть.

Она зашла в небольшую таверну на углу площади. Внутри было полутемно, пахло жареным мясом и кислым пивом. Тяжёлые дубовые столы, закопчённые балки под потолком, жирные свечи в железных подсвечниках. За столами сидели в основном мужчины — торговцы в потёртых камзолах, ремесленники с грубыми руками, пара стражников у очага. Но в углу, у дальней стены, она заметила знакомые силуэты. Чёрная ткань. Форма академии.

Студенты.

Ксанарис выбрала столик у окна, села спиной к ним.

Лучше тут, подальше от всякого местного сброда.

Подошла служанка — полная женщина с красным лицом и запахом чеснока изо рта. Ксанарис заказала суп и рыбу, даже не глядя в меню.

Еда пришла быстро. Суп оказался горячим, с кусками жирной говядины, рыба — пересоленной, но есть можно было.

Даже это лучше, чем в столовой.

Она уже доедала, когда голоса из угла стали громче. Она не видела их, но слышала каждое слово. Это почти всё что ей досталось от наследия отца.

— Мне тут про одну первогодку рассказали — сказал один, с гнусавым смешком. — Дракониха. Или полудракониха. Короче, полукровка.

— А то, — отозвался второй, хриплый. — Думает, лучше всех. А её уже на первом занятии Люмен опустил.

Ксанарис замерла. Пальцы сжали вилку так, что костяшки побелели.

— «Полудракон», — процитировал третий, прыснув. — Она аж подскочила, вся тряслась от злости. А он её — щёлк! — и на место.

— А она ничего сделать не могла, — хохотнул гнусавый. — Так и сидела, пока он её держал.

— Да она думала, её тут все бояться будут, а её — щёлк! — и припечатали.

Ксанарис медленно положила вилку. Она сидела не двигаясь, но внутри всё кипело.

Ничтожества. Распускают слухи, хотя сами ничего не видели. И ещё смеются.