Запасной ключ для своих

— Родственница вам сказала?

— Мне переслали.

— Кто?

Галина назвала соседку. Аркадий её знал: та умела передавать чужую речь с такими подробностями, что говорившему самому оставалось только удивляться.

— Значит, не хозяйка и не родственница. И пока мы знаем, что вам переслали сообщение.

— Чашка от этого не испарилась.

— Но могла оказаться её собственной.

— Она же написала: чужая.

— Кто написал?

Галина взяла планшет обратно.

— Сейчас найду исходное.

Утром ему уже позвонила женщина с нижней улицы. Она сообщила, что нашла пакет с крупой и две банки тушёнки в кухонном шкафу. Муж видел их накануне, но решил, что она попросила кого-то завезти. Сама она после зимы приезжала впервые. Когда пакет появился, ни один из супругов не знал. Имя Аркадий записал на отдельном листе и в правлении не назвал.

— У вас про продукты от кого? — спросил он.

Оказалось — от другого владельца. Тот видел фотографию, присланную братом, и собирался приехать только к выходным.

— Уже два случая, — оживилась Галина.

— Возможно. Но мой собеседник просил не обсуждать его дом публично.

— Я же без фамилий.

— По номеру участка здесь узнают быстрее.

Галина убрала палец с экрана.

Со стулом было ещё труднее. В сообщении утверждалось, что в доме Раисы Белкиной стул перенесли от окна к столу. Кто помнил прежнее положение и когда в последний раз его видел, из переписки не следовало. Галина попыталась дозвониться Раисе, но та ответила коротким сообщением: «Позже».

— Так и напишем: уточняется, — предложила Галина.

— Пока лучше вообще не писать, — сказала Орлова.

— Люди волнуются. Если не будет нормального объяснения, сами придумают.

— А «неизвестный помощник» — уже объяснение?

Галина посмотрела на заголовок.

— Это название.

— Название тоже что-то утверждает.

Из коридора донёсся стук: два негромких удара по открытой двери. На пороге стоял Борис Лаптев с плоским деревянным ящиком в руке.

— Лидия Матвеевна, я на полчаса позже. У поворота доску у водостока подняло, пришлось обойти. Шкаф свободен?

— Сейчас освобожу. Спасибо, что пришли.

Борису было шестьдесят семь, но возраст Аркадий вспомнил только потому, что они когда-то спорили о сроках оформления пенсии. Перед ним стоял всё тот же суховатый мужчина с тяжёлыми кистями рук и привычкой сначала осмотреть вещь, а уже потом отвечать. На нём была коричневая куртка, застёгнутая не до конца; в нагрудном кармане лежал обломок столярного карандаша.

Он поставил ящик на подоконник и несколько раз открыл дверцу высокого шкафа. На третьем движении она заела.

— Нижняя полка держит?

— Там папки, — сказала Орлова. — Снимать?

— Одну стопку. Можно я на стул переложу? Не по порядку, целиком.

Орлова кивнула. Борис обеими руками перенёс стопку, подложив под неё картонку. Потом опустился на принесённую из коридора низкую скамейку.

— Не замок, — сказал он. — Корпус повело, а защёлку всё это время притягивали сильнее.

— Вот видите, — обрадовалась Галина. — Я говорила, не надо дёргать.

— Дёргать тоже не надо. Но от того, что не дёргаешь, шкаф ровнее не станет.

Антон усмехнулся, попрощался и ушёл на следующий осмотр.

Борис вынул отвёртку. Работал он без громкого вздыхания и без привычных объяснений, как дорого за такое взяли бы в городе. Сначала проверил крепление шкафа к стене, затем ослабил два винта. Подложил под боковину тонкую пластинку, принесённую с собой, и снова закрыл дверцу. Та прошла свободно, но Борис остался недоволен: несколько раз нажал на угол, что-то поправил и лишь после этого вернул папки.

— Попробуйте сами.

Орлова открыла шкаф одной рукой.

— Теперь хорошо. Что за материал, сколько записать?

— Обрезок. Нисколько. За работу мы с вами договорились.

Она достала подготовленный лист. Борис расписался, не делая вид, что деньги оскорбляют их соседство.

Аркадий помнил, как лет восемь назад Лаптев чинил у них дверь кирпичной пристройки. Елена хотела менять её целиком, а Борис нашёл причину в просевшем креплении и оставил старую. Дверь служила до сих пор. Он тогда взял условленную плату и отказался от добавки: за новую дверь, сказал, не рассчитывались.

— Вы из мастерской инструмент забрали? — спросил Аркадий, кивнув на ящик.

— Который мой — забрал. Этот ещё до неё был.

— Два года уже?

— В марте два исполнилось.

Борис смахнул со скамейки стружку в ладонь, потом высыпал в приготовленный бумажный пакет.

— Поначалу думал, отосплюсь. Столько лет к восьми ездил. А вышло — в семь всё равно встаёшь, только ехать некуда. Сидишь, слушаешь, как холодильник включается.

— Теперь здесь работы хватает.

— Если по делу зовут, хватает.

Он сложил отвёртки параллельно, ручками в одну сторону.

Аркадий дождался, пока закроется ящик.

— Борис Андреевич, я вам вчера в чате вопрос оставлял. В мой дом этой весной заходили? После двадцать третьего марта?

Борис поднял голову.

— Нет. Не заходил.

— Лампу не меняли?

— Нет. А что, меня назначили?

— Я спрашиваю тех, у кого раньше был доступ.

— Раньше был. Когда дверь делал, когда водосток просили посмотреть. Вы сами оставляли.

— Помню. Поэтому и спрашиваю.

— Не был я у вас, Аркадий Сергеевич.

В комнате ненадолго стало тихо. Галина смотрела в планшет, но не листала. Аркадий записал ответ рядом с датой. Ему хотелось уточнить, где теперь давняя копия, однако при всех это уже прозвучало бы не как продолжение хозяйственного разговора, а как требование вывернуть карманы. Он решил поговорить отдельно.

— Если найдёте мой старый ключ, верните, пожалуйста.

— Посмотрю.

Борис взял ящик с подоконника, но не ушёл. Галина подвинула к нему экран.

— Тут ведь не все недовольны. За засов благодарят. Я хотела общую благодарность дать, без выяснения, кто делал. Может, человек не хочет известности.

— Мой участок уберите, — сказал Аркадий.

— Я знаю. Вы уже говорили.

— И за других не благодарите, если они не просили.

Борис положил ладонь на ручку ящика.

— У нас как: когда месяц просили и сделали, забыли. А если не просили и сделали — разговор на весь посёлок.

— Я написал, что хочу знать, кто был у меня дома.

— Понятно. Просто годы просьб в одно сообщение не помещаются.

В коридоре зашаркали подошвы. Семён Круглов вошёл, держа фуражку так, чтобы с козырька не капало на пол. За ним появилась Вера с папкой под мышкой.

— Что, уже помощника ищете? — спросил Семён. — Фомич сказал, у вас тут про ключи.

— Смотрели журнал, — ответила Орлова. — С журналом всё в порядке.

— С ним всегда всё в порядке. Пока зимой у кого-нибудь раму не выдавит. Кто пойдёт? Журнал?

— Человек, которому хозяин разрешил, — сказал Аркадий.

— А хозяин в городе. Телефон не берёт. Снег с крыши сойдёт, стекло продавит. Я что, должен на крыльце стоять?

— Если стекло сейчас продавит, это одна история. У меня другая.

— Так я не про тебя одного.

Вера сняла плащ и повесила его на свободный крючок у двери.

— А про кого, Семён Ильич?

— Про всех. Осенью мне говорят: присмотри. Я присматриваю. В апреле что, заново знакомиться?

— А если вы при этом решили переставить человеку вещи?

— Зачем мне чужие вещи?

— Стул мешал пройти. Переставили?

— Переставил бы.

— Потом увидели, что полка неудобно висит.

Семён нахмурился.

— Вера Андреевна, вы меня знаете. Я по чужим шкафам не шарю.

— Знаю. Но сейчас мы обсуждаем не вас, а слово «присмотри». Каждый добавляет к нему своё.

Орлова приняла у Веры папку, сверила по описи количество листов. Пока они занимались передачей, Семён обратился к Борису:

— Ты людям всю зиму делаешь. Скажи.

Борис пожал плечами.

— Теперь проще: не хочешь — зови человека из объявления. Он тебе привинтит, деньги возьмёт и уедет. А что там за стенка и почему весной ведёт — это уже не его забота.

— Бывают и хорошие мастера, — сказала Орлова.

— Бывают. Пока найдёшь, три раза переделаешь.

— У меня замок приглашённый мастер ставил. Не переделывала.

— Посмотрим, как он две зимы отстоит.

Вера подняла глаза от описи. Аркадий тоже заметил это «посмотрим»: дверца шкафа только что стала работать хорошо, и он был готов уважать мнение Бориса о перекосе. Почему из этого следовало, что чужой замок непременно окажется хуже, понять было трудно.

— Если всё же входили без разрешения, — заговорила Галина, — может, запасные ключи собрать здесь? Подпишем, опечатаем. Будет один порядок, не придётся вспоминать.

— Нет, — сказала Орлова.

— Я не обязательно про все сто сорок три участка.

— Хоть про три. Кто будет отвечать за выдачу? На каком основании я решу, пускать ли соседа в чужую кухню?

— По просьбе владельца.

— Тогда пусть владелец и передаёт ключ тому, кого просит. Не будем превращать этот шкаф в камеру хранения частных разрешений.

Галина посмотрела на недавно починенную дверцу, словно та могла предложить более вместительный вариант.

В этот момент в правление вошла Нина Волкова. В одной руке она держала прозрачный файл с квитанцией, в другой — старый мужской зонт с толстой деревянной ручкой. Зонт она оставила снаружи под навесом, а файл вытерла платком.

— Лидия Матвеевна, я за справкой. И сразу скажу: прошлогодний платёж у вас найден, не начинайте заново.

— Найден, Нина Павловна. Садитесь.

— Если сяду, вы мне поручите что-нибудь переписывать.

Нина всё-таки села, отодвинув табурет так, чтобы не мешать проходу. Аркадий знал её давно, преимущественно по разговорам на собраниях. Она редко выступала первой, зато умела остановить человека, начавшего объяснять ей её же нужды. Из мастерской одежды, где Нина прежде работала, у неё сохранилась манера принимать вещь обеими руками и сразу смотреть на изнанку.

Борис кивнул ей:

— Я здесь закончил. Могу к тебе заодно зайти. Посмотреть, что ещё надо.

— Сегодня не надо.

— Всё равно в ту сторону.

— А мне всё равно не надо.

Нина улыбнулась, но Борис не улыбнулся в ответ.

— Я ненадолго.

— Боря, я услышала. Нет.

Семён прислонил палку к столу.

— Она с утра носится. Устала, вот и сердится.

— Семён, я пока не сержусь. Но если ты продолжишь объяснять за меня, вполне могу.

Галина тихо подвинула планшет к себе. Орлова искала справку в стопке, не вмешиваясь.

— У меня свои дела, — добавила Нина уже спокойнее. — Не хочу сегодня мебель от стен двигать и показывать, что где скрипит.

— Потом сама же позовёшь, когда совсем перестанет закрываться, — сказал Борис.

— Тогда и решу, кого позвать.

Он поправил ворот куртки.

— Ладно. Лидия Матвеевна, шкаф если опять заденет, не тяните защёлку. Позвоните.

— Позвоню. Спасибо.

Борис вышел, придержал за собой дверь. Сквозняк всё равно приподнял листы на столе. Вера прижала их папкой.

Нина посмотрела на Аркадия.

— А вас, Аркадий Сергеевич, я как раз попрошу. Завтра сможете вместе с Семёном ящик перенести? Из кухни в комнату. Сама я его по частям три дня буду носить.

— Во сколько?

— Часов в одиннадцать. Если вам удобно.

Он прикинул свои дела. Форточку теплицы можно было оставить на послеобеденное время.

— Смогу.

— И я смогу, — сказал Семён. — Только зачем было Бориса отсылать? Он бы сейчас помог.

— Потому что ящик ещё не готов. И я попросила вас на завтра. Мне сегодня нужно совсем другое.

Орлова нашла справку и передала ей вместе с квитанцией. Нина проверила фамилию, сумму и убрала бумаги в файл.

Аркадий оглянулся на доску. Галина уже сняла заголовок про неизвестного помощника. Вместо него на планшете появилось: «Просьба к владельцам уточнить обстоятельства посещений домов».

— Слишком длинно, — сказала она.

— Зато пока не назначили ни добродетеля, ни взломщика, — ответила Вера.

— Я никого взломщиком не называла.

— Знаю.

Орлова подвинула к себе журнал ключей и закрыла его.

— Давайте так. Общие ключи учитываем, как учитывали. Если кто-то обращается по своему дому, записываю только с его согласия. Фотографии комнат и номера пустующих участков на доску не вывешиваем. А кто кому оставлял копии, сами владельцы выясняют со своими людьми. Я могу дать телефон мастера, принять обращение. Отозвать за вас старое разрешение не могу.

— Это в чат надо, — сказала Галина.

— Это можно. Только без списка адресов.

Галина набирала медленно, то и дело возвращаясь к началу. Ей явно не нравилось, что сообщение не содержало ни благодарности, ни предупреждения, которое хотелось бы немедленно переслать. Аркадий не стал стоять у неё над плечом. Он переписал номер сегодняшнего осмотра насосной, указал, что ознакомился с порядком выдачи, и закрыл свою тетрадь.

От правления он получил ровно то, за чем пришёл: подтверждение границ общего учёта. Дома по-прежнему горела чужая лампа. Борис отрицал посещение. Других ответов пока не было.

Нина поднялась и поправила воротник.

— Вот и хорошо, что сами. Я у себя все ключи соберу до отъезда.

Семён взял палку не сразу.

— Все — это какие?

— Которые людям давала. У тебя тоже.

— Мой-то зачем?

— Затем, что я хочу их вернуть.

За дверью ударили о ступеньки капли с навеса. Нина ждала, не торопя его.

Семён наконец поднял фуражку со стола.

— Я тебе, значит, теперь тоже чужой?

Глава 3. Нина собирается уехать

Семён ждал у калитки сорок седьмого участка с двумя парами брезентовых рукавиц.

— Одни тебе, — сказал он. — У неё ящик с железными уголками.

Аркадий показал свои перчатки.

— Есть.

— Эти тонкие.

— Для ящика достаточно.

Семён всё равно сунул лишнюю пару в карман. Со вчерашнего дня он, по-видимому, решил больше не обсуждать ключи, а заниматься тем, что не вызывало сомнений: тяжестью вещей, состоянием дороги и чужой неподготовленностью.

Аркадий запер дом. Взял с крыльца короткую доску, которую собирался убрать в сарай, и положил поперёк лужи у калитки.

— Обратно пойдёшь — провалится, — заметил Семён.

— Тогда переставлю.

Они свернули к западной улице. С этой стороны снег лежал только под заборами и в тени сараев, зато колеи наполнились бурой водой. На повороте пришлось пропустить женщину с тележкой: она везла два мешка земли, и каждый из мешков норовил отправиться по своей дороге.

— Давайте сзади придержу, — предложил Аркадий.

— До сухого места. Дальше сама.

Он помог вытащить колёса из колеи и отпустил ручку. Семён уже ушёл вперёд, выбирая путь вдоль забора.

До Нининого дома было минут шесть. По летней тропинке выходило короче, но сейчас между участками стояла вода. Семён всё же остановился возле прохода.

— Тут настил есть.

— Под водой?

— Да там по щиколотку.

Из открытой калитки шестьдесят четвёртого участка выглянула Нина.

— Семён, не ходи там. Потом с подошв полведра на мой ящик стряхнёшь.

— Я ещё ничего не стряхиваю.

— Вот и продолжай. Идите по дорожке, я песку подсыпала.

На Нине была мужская клетчатая рубашка поверх футболки, рукава закатаны неровно. В одной руке она держала ножницы, в другой — кусок бельевой верёвки. За её спиной у крыльца сушились две полосатые дорожки. Дом стоял чуть в стороне от улицы, прикрытый кустами сирени; на окне были бумажные этикетки с названиями рассады, хотя самих ящиков Аркадий не увидел.

— Вы вовремя, — сказала Нина. — Я только верёвку приготовила. Может, удобнее будет подхватить.

Семён посмотрел на ножницы.

— Я бы так перерезал.

— А я ножницами. У каждого свои недостатки.

Она пропустила их вперёд.

В прихожей было прохладно. Аркадий снял кепку и задержался на нижней ступеньке, пока Семён разувался. Кухня находилась выше, на три ступени; широкий дверной проём слева вёл в комнату. Чтобы перенести ящик, предстояло спустить его с кухни, развернуть в прихожей и завести в комнату коротким торцом.

Нина показала место у стены, освобождённое от стула.

— Сюда. До окна не надо: там я хочу сама сидеть.

— А к печке? — предложил Семён.

— У печки он мне будет мешать.

— Зато ход свободный.

— Семён, место я выбрала. Как донести — решайте.

Ящик оказался старым, дощатым, с потемневшими жестяными уголками и двумя врезанными ручками. Когда-то его покрасили серым, но краска сохранилась только под крышкой и вдоль щелей. На боку проступали остатки надписи, сделанной через трафарет.

Аркадий взялся за ручку, приподнял край.

— Что внутри?

— Ткани. Крепкие, но тяжёлые. Всё, что могла вынуть без разбора, я вынула.

— Можно ещё вынуть, — сказал Семён.

— Можно. Тогда мы вместо переноса будем до вечера решать, что из этого кому пригодится. Я потому и позвала двоих.

Они попробовали поднять ящик. Вес распределялся неровно. Аркадий поставил свой край обратно.

— Внутри что-то съехало.

Нина открыла крышку, переложила плотный свёрток из угла в середину и закрыла снова.

— Теперь?

— Лучше. Давайте боком к ступеням. Вы снизу, Семён Ильич, я сверху. Если тяжело — ставим, не удерживаем на весу.

— Я мебель носил, когда ты ещё…

— Знаю. Поэтому и говорю.

На второй ступеньке угол ящика приблизился к стене. Нина, стоявшая в комнате, прижала к обоям сложенное полотенце.

— Чуть ко мне. Не вверх, ко мне.

Семён потянул сильнее, чем требовалось.

— Стоп, — сказал Аркадий.

Они остановились. Несколько секунд слышно было только, как на кухне тикают часы.

— Теперь ваш край вправо. На ладонь.

Ящик повернулся и встал на пол прихожей. Семён выпрямился, шумно выдохнул.

— Вот эту лестницу давно надо переделать.

— Тогда кухня окажется в прихожей или прихожая на улице, — сказала Нина. — Я пока не выбрала.

В комнату ящик внесли уже без спора. Под ножки Нина подложила кусочки войлока и проверила, открывается ли крышка.

— Всё. Спасибо. Рукавицы можете снимать, дальше работа чистая.

— Ты не говорила, что дальше, — заметил Семён.

— А дальше я предложу вам воды. Можете отказаться.

Аркадий снял перчатки. На ладони остался отпечаток ручки. Ящик был тяжёлый, но работа заняла меньше времени, чем обсуждение лестницы.

Нина принесла с кухни три стакана и бутылку. Потом опустилась на табурет возле ящика и подняла крышку.

— Хочу до поездки решить, что оставить. А то я всё собиралась когда-нибудь разобрать. Когда-нибудь уже весь угол заняло.

Сверху лежал рулон синей саржи, перевязанный тесьмой. Под ним — отрезы подкладки, упаковка плечиков, коробка с крупными пуговицами и длинные деревянные линейки. Одну линейку Нина взяла за край и поморщилась: дерево повело.

— Эта всё. В печку.

— Рабочая же вещь, — сказал Семён.

— Была рабочая. Теперь по ней прямую не проведёшь.

Аркадий сел на стул у окна. В ящике пахло тканью, сухой бумагой и чем-то знакомым по старым ателье, где Елена забирала укороченные брюки и неизменно замечала уже дома, что одна штанина ей кажется длиннее.

Нина развернула кусок зелёной ткани и поднесла к свету. По сгибу шла бледная полоса.

— На сумки можно, на одежду уже нет. Вот это, Аркадий Сергеевич, вам в сарай не нужно? Плотное, инструменты заворачивать.

Он потрогал ткань.

— Небольшой кусок взял бы.

— Сколько?

— Полметра.

— Отрежу. Не будете потом хранить рулон из уважения ко мне.

Семён пил воду стоя. Ему хотелось предложить другое применение каждому предмету, и он сдерживался не всегда.

— Из этого чехол на кресло хороший.

— На кресло у меня уже есть.

— Запасной.

— У меня кресло одно, а не учебный полигон для чехлов.

На дне обнаружился короткий жакет, с одной стороны отделанный тёмной тесьмой. Нина расправила его на коленях, посмотрела и рассмеялась.

— Вот ведь сохранила.

— Что с ним? — спросил Аркадий.

— Я из двух старых решила один новый сделать. Себе. Клиентам бы такого не позволила.

Она подняла жакет за плечи. Один карман был заметно выше другого.

— Так задумано? — спросил Семён.

— Конечно. Только задумала я это после того, как отпорола третий раз.

В мастерской Нина заведовала заказами и людьми, но шить не переставала. Рассказала, как однажды приняла пальто на переделку, не заметив, что клиентка принесла две разные полы от двух одинаковых пальто. Обнаружили уже после раскроя. Клиентка потом уверяла, что именно так и хотела, а Нина неделю обходила приёмный стол стороной, чтобы не начать разговор заново.

— Всё можно было сделать, — сказала она, складывая жакет. — Только сначала надо было посмотреть, что тебе принесли, а не слушать, как человек уверенно говорит.

— Этот куда? — Аркадий указал на жакет.

— Пуговицы сниму. Остальное выброшу.

Она провела ножницами под ниткой, поймала пуговицу ладонью и положила в блюдце. Движение вышло быстрым и привычным. Потом отложила ножницы и долго рассматривала последний карман.

Аркадий думал, что она передумает.

Нина свернула жакет и бросила в мешок у двери.

— Зря только подкладку хорошую потратила.

Из следующего свёртка она достала светлый плащ. Примерила поверх рубашки, повернулась к оконному стеклу и стала поправлять ворот.

— Вот этот возьму.

— Куда? — спросил Семён, хотя ответ ему был известен.

— К Любе. Под Кострому.

— Ты же говорила — может быть.

— Я говорила: может быть, в июне, может быть, в июле. Договорились на июнь.

Нина достала телефон, нашла сообщение и показала Аркадию фотографию небольшого дома с широкой террасой. На перилах стояли горшки, за ними виднелась вода.

— Люба с мужем туда три года назад перебрались. Всё зовёт. В прошлом году я ей ответила, что после смородины. После смородины оказалось после огурцов, а потом уже темно рано.

— И что там делать? — спросил Семён.

— Пока не знаю. Поеду — выясню.

Она сняла плащ, повесила на спинку стула и разгладила рукой плечо.

— У Любы внук лодку восстановил. Обещает возить, когда погода будет. В город съездим. И ещё я хочу утром выйти из дома без ведра. Просто так.

— Можно и здесь.

— Здесь я без ведра выхожу, а возвращаюсь с сорняками в руке.

Аркадий посмотрел на даты в сообщении. До поездки оставалось почти два месяца, но Нина уже договорилась о комнате, попросила не встречать её на машине в Вересове и собиралась отправить часть вещей заранее.

Семён наклонился к экрану.

— На три недели?

— Может, на четыре.

— В самый сезон.

— Поэтому не на три дня.

— А дом?

— Закрою.

— Посадки?

— Картошку не сажаю. Помидоров будет шесть кустов, Раиса согласилась полить, если к тому времени не уедет. Не согласится — посажу позже или не посажу совсем.

— Ну и ради чего тогда дача?

Нина сняла очки, которые успела надеть для телефона.

— Ты сейчас предлагаешь её продать или меня к ней привязать? Я не успеваю за ходом мысли.

Семён поставил стакан на подоконник.

— Я предлагаю по-человечески подумать. Дорога дальняя, пересадки. Там люди со своими делами. Ты приедешь, им придётся всё бросать.

— Они меня позвали.

— В гости все зовут.

— Семён, мне шестьдесят восемь. Как-нибудь отличу приглашение от «забегайте, если будете рядом».

Она сказала это громче, чем прежде. Семён отвернулся к окну. За стеклом с ветки сирени сорвалась капля и оставила на подоконном отливе тёмный круг.

Нина несколько раз сложила и развернула рукав плаща.

— Люба мне близкий человек, — сказала она уже тише. — Я хочу её увидеть не на похоронах общей знакомой и не на два часа в кафе. Пожить рядом. Поговорить нормально.

Семён ничего не ответил.

— А с тобой мы в августе съездим в питомник. Ты хотел на яблони посмотреть.

— Ты хотела.

— Значит, я хотела. Всё равно предлагаю вместе.

— До августа дожить надо.

— Надо, — согласилась Нина. — И до июня тоже. Но вещи я сейчас разберу.

Аркадий отвёл взгляд к открытому ящику. Ему было неловко присутствовать при споре, в котором про дорогу говорили меньше всего. Он хорошо помнил Семёново вчерашнее «чужой» и не знал, что ответил бы на месте Нины.

Она сама вернула разговор к поездке.

— Аркадий Сергеевич, вы сможете потом посмотреть пересадки? Только не сейчас. Люба прислала два варианта, я не понимаю, где автобус ещё ходит, а где расписание прошлогоднее.

— Смогу. Пришлите. Лучше через город с запасом сорок минут, а если утренним поездом…

Он потянулся к карману за блокнотом.

— В шесть утра я не хочу, — сказала Нина.

— Зато к обеду будете на месте.

— Мне не нужно к обеду. Мне нужно не вставать в четыре.

— Поздним придётся ждать.

— Я подожду. Посижу, поем. Не на рельсах же.