То, что не выставляют на продажу

* * *

У Рощиной на веранде сушились две кухонные дорожки. Чтобы пройти к двери, пришлось приподнять нижние края; Людмила Фёдоровна сделала это прежде, чем Аркадий успел помочь.

— Не держите. Прищепки слабые, опять всё на пол свалится.

Дом был низкий, с тёмной лестницей в чердак. На стене возле входа висели маленькие фотографии, календарь ветеринарной клиники и круглое зеркало. Под рамками светлели прямоугольники старых обоев: вещи здесь переставляли, не дожидаясь ремонта.

Рощина включила компьютер на столике возле окна. Пока тот загружался, сняла с сиденья второго стула стопку белья.

— Садитесь. Только папку не кладите на гладильную доску, она у меня складывается от доброго слова.

Аркадий положил блокнот на колени.

На экране появились семейные снимки, затем папки с короткими названиями. Рощина открыла переписку с племянником и долго прокручивала её вверх.

— Он мне ещё говорил: купи новую. Как будто я не знаю, что они продаются.

— Подвес сломался?

— Старый неудобный. Рамка на стене боком висела. На стол поставить нельзя — ножку до того сняли, мешала. Я и спросила, можно ли по-человечески повесить. Он попросил снять оборот. Потом позвонил и всё равно сказал купить новую.

Она нашла нужное сообщение. Над ним было три фотографии. На первой — рамка лицом к камере, в ней открытка с низким домом у воды. Золотистая полоска на тёмном дереве или его заменителе местами стёрлась. Правый нижний угол был светлее остальных.

На второй рамка лежала на кухонном полотенце оборотом вверх. Аркадий наклонился ближе.

— Вот эту можно увеличить?

Рощина щёлкнула мышью. На экране проступил картонный задник, потёртый у края. В верхней части виднелось старое крепление для подвеса, чуть в стороне — две точки от прежнего. Ниже тянулся более светлый след, похожий на узкий язычок с расширением у основания.

— Это от ножки? — спросил он.

— Да. Её уже не было, когда снимала.

— А крепление сверху меняли?

— Меняли. Первое не держало. Когда — не скажу. Давно.

Рощина подвела указатель к двум маленьким тёмным местам. На третьем снимке один угол был снят ближе: металлический язычок удерживал вставку, рядом шла короткая прорезь. По противоположному краю виднелась другая, не совсем на той же высоте.

Аркадий достал очки.

— Снимок резкий. Узнать можно.

— Племянник ещё ругал, что тень. Я переснимала возле окна.

— Эти отверстия сами делали?

— Не помню. Я вам сейчас наговорю, а потом окажется, что путаю с зеркалом.

Она отодвинулась от стола.

— Для описания обязательно знать каждую дырку?

— Нет. Важно сохранить, как выглядело. Объяснить всё сразу не получится.

Рощина удовлетворённо кивнула и уменьшила изображение. Аркадий записал: ножки нет; след на картоне; крепление подвеса и следы прежнего; прорези по краям. Рядом поставил пометку — по предъявленным фотографиям. Снимок не позволял определить ни материал ободка, ни давность каждого повреждения. Зато не приходилось просить Рощину нарисовать оборот по памяти.

— А сама рамка откуда? — спросил он.

— Подарили.

— Здесь покупали?

— Не покупала я её. Наталья подарила. Знакомая моя. Давно, ещё до того, как здесь пристройку сделали.

Она сказала это без готовности продолжать. Аркадий посмотрел на стену, где рядом с календарём осталось пустое место.

— Вчера в ней эта открытка была?

— Эта. Нравится мне дом. Там под деревом столик, если приглядеться. Всё собиралась найти похожее место съездить, а теперь уже не знаю, где открытку печатали.

Он приблизил первый снимок. Надписи издательства с лицевой стороны не было, зато хорошо просматривался повреждённый угол.

— Для заявления можно эти три скопировать? Без переписки.

— Можно. Себе я их тоже оставлю.

— Разумеется.

Рощина открыла чистую папку и перенесла туда изображения. На одном название состояло из длинного ряда цифр.

— Вот, чтобы не отправить племянников счёт за насос. Он здесь рядом.

Аркадий подождал, пока она проверит состав. Ему уже представлялось удобным положить рядом снимки рамки, Ингину салфетку на старой фотографии и коробку значков. Если найдутся другие подарки той же женщины, можно будет за один раз спросить всех и не ходить по домам с повторными вопросами.

— Может, пока проверяют, собрать то, что связано с этими вещами, в одном месте? — предложил он. — Фотографии, оставшееся. Списком отметить, у кого взято. У Инги под это…

— Нет.

Рощина сказала негромко, но не дала ему закончить.

— Что нужно посмотреть — покажу. Из дома не понесу.

— Я не предлагаю отдавать насовсем.

— А я и на время не предлагаю. У Инги дом под жильцов. У вас свои дела. Потом один лист у вас, другой у неё, а мне звонить и спрашивать, где моё.

Аркадий посмотрел на блокнот. На странице оставалось место после слова «подарена». Он хотел упростить работу с пропавшим, а уже выбирал место для вещей, которые никто не терял.

— Хорошо. Тогда только эти копии, для обращения. Если понадобится ещё что-нибудь, отдельно спросим.

Рощина подвинула к нему мышь.

— Вот так мне подходит. Проверьте, все три открываются.

Он по очереди открыл файлы. Ничего больше в папке не было.

— Все.

— И Галине их целиком не надо. Спереди можно, чтобы искали. Сзади для чего в чат?

— Для чата незачем.

Рощина отправила три снимка Инге для их поездки и отдельно — Аркадию, попросив помочь с кратким описанием. Перед отправкой первого изображения Галине сама написала, что разрешает использовать его только в сообщении о пропаже.

Пока Аркадий переписывал признаки на чистый лист, она достала из ящика плотный конверт с фотографиями. Вынула одну, посмотрела и вернула обратно. Он не успел разглядеть изображение.

— Вам про Наталью-то зачем?

— Если вещи выбирали не по цене, могут спрашивать, откуда они. Инга говорит, у неё всё от тётки.

— От тётки не значит от одного человека.

— Верно.

— У неё и мой кофейник был. Я отдала, когда большой купила. Значит, теперь ещё и кофейник сюда припишут?

Аркадий зачеркнул начатое «связанные вещи» в своей пометке и написал вместо этого: «Уточнить происхождение каждой».

— Не припишем. Наталью как звали полностью?

Рощина немного помедлила.

— Наталья Леонидовна Серебрякова. В столовой на узле работала. Мы не только здесь виделись.

Фамилия была та же, что у вчерашнего покупателя светлой рамки. Аркадий вспомнил его рассказ о младшей сестре.

— Константин Викторович вчера приезжал. Сказал, мать была знакома со здешними семьями.

— Костя, да. Я его видела, только поговорить не успели.

— Значит, он Натальи Леонидовны сын?

— Сын. И Алина её дочь. Он вам сказал?

— Про сестру сказал.

Рощина закрыла конверт и убрала его в ящик. Аркадий не стал спрашивать, почему она достала его, но ничего не показала.

— Написали? — Она взяла чистый лист. — «Золотистый ободок» — хорошо. Только «деревянная» уберите. Я не уверена. На вид дерево, а где стёрлось, непонятно.

Он исправил слово.

Перед выходом Рощина задержалась у зеркала, поправила воротник и вдруг сказала:

— Может, кто взял и теперь стыдно вернуть. Пятьдесят рублей всего. Положили бы у калитки, я бы не бегала.

— Может, ещё вернут.

— Только это не значит, что я согласилась.

— Не значит.

Она заперла дверь и проверила ручку. Конверт с домашними фотографиями остался в ящике, а на телефоне у Аркадия были только три разрешённых снимка рамки.

* * *

К Инге он вернулся после полудня. Полку уже отвезли к его дому: Семён успел зайти, получил по телефону согласие поставить её под карнизом и теперь возвращал тележку. Из-под ремня у него торчали два Аркадиевых картона.

— Боковины целы, — сообщил он. — Только сосед спросил, не передумал ли ты продавать.

— Что ответили?

— Что не уполномочен. Очень ему не понравилось.

Семён поставил тележку возле калитки.

— А вы чего с листами? Вернулось?

— Нет. Описания готовим. Инга снимки нашла.

Она сидела на ступеньке дома, держа телефон обеими руками. На коленях лежал раскрытый альбом.

— Не коробку снимала, оказывается. Комнату. Когда решали, какой шкаф вывозить от тётки. Но значки видно.

Аркадий присел рядом. На экране было окно с плотными занавесками, стол и край серванта. На столе стояла жестяная коробка без крышки. Из неё выглядывали круглые и прямоугольные значки. Один — с красным парусом — лежал отдельно, возле линейки.

— Вот этот вчера был, — сказал Аркадий.

— Был. Я его сверху положила, он самый яркий.

Семён наклонился через его плечо.

— Дай-ка.

Инга передала телефон, но он не взял, попросил только приблизить. Изображение стало зернистым. Парус распался на красные квадратики, а лодку ещё можно было различить.

— Олежкина работа, — сказал Семён.

— Какого Олежки?

— Зимина. Он такие делал.

Аркадий повернулся к нему.

— Вы сами видели?

— Видел. В мастерской. Он там после работы оставался, вырезал эти свои штуки. Не каждый день, конечно.

Семён сел на нижнюю ступень, отставив палку. Инга подвинула альбом, чтобы ему было куда поставить локоть.

— Покажи остальные.

— Другого снимка крупнее нет.

— А трамвай был? Жёлтый такой, с кривой дугой.

— Был, — сказала Инга. — И надпись неровная. Я думала, детское.

— Он детям и делал. И взрослым. Кому к дню рождения, кому просто. Про тебя что-нибудь вспомнит — нарисует. Мне как-то дал шпалу с крыльями. Сказал, раз я всех тороплю, пусть хоть шпалы летают.

Аркадий не удержался от улыбки.

— Сохранилась?

— Не знаю. Не стану обещать. У меня тогда на куртке висела, куртку потом брату отдал.

— А как делал, помните?

— Маленькие картинки, сверху прозрачное. Сзади булавка. Края руками подгонял. У одних круг выходит, у других почти. Я в тонкости не лез. Он мне столик под инструмент починил, пока я ждал, сидел рядом. Два раза точно видел.

Инга вернула масштаб фотографии к прежнему.

— Значит, это его коробка?

— Значки похожи на его. Коробку я не помню.

Аркадий записал именно так.

Семён заметил.

— Правильно. Жестянок у всех было полно. На этой что нарисовано?

— Цветы, — ответила Инга. — И край крышки помят. Я вчера пыталась закрыть — только одной стороной налезала.

— Такую не узнаю.

С веранды донёсся звон. Инга поднялась: ветер качнул оставленную на подоконнике чашку, та задела стекло. Она переставила её и принесла заодно маленькую скатерть — не пропавшую салфетку, а белую, с жёлтым пятном в углу.

— Вот это тоже от тётки. Я сначала думала, от того же набора. Но край другой.

— Не надо пока к набору, — сказал Аркадий.

— Я уже поняла. Просто показываю, почему могла перепутать.

Она снова открыла альбом. На бумажной фотографии женщина у стола держала блюдо; под вазой лежала салфетка. Две стороны уходили под посуду, зато третья была видна целиком: узкий прямой подгиб не совпадал с широким ажуром на соседнем краю.

— Вот моя. Я ещё тогда спрашивала, зачем так обрезали. Тётка сказала, на горячую плиту попало, пришлось край снять. Белой ниткой прострочила, что была. Это уже она делала.

Аркадий посмотрел на телефонный снимок комнаты и на бумажную фотографию.

— Альбом тоже из её дома?

— Да. Вещи и альбомы после неё мне достались. Салфетка лежала с этим бельём, значки в серванте. Я оттуда сама всё забирала.

— А кто подарил салфетку?

— Наталья. Тётка мне говорила: на новоселье принесла. Я фамилию не спрашивала. Они вместе на узле работали, только тётка не в столовой.

Аркадий поднял голову.

— Рощиной рамку подарила Наталья Леонидовна Серебрякова.

— Так это она и есть, — сказал Семён. — Наталья с Олегом сюда приезжала. Твою тётку он знал, помогал ей. Полки, кажется, ставил.

— Полки ставил другой, — возразила Инга. — А Олег шкаф правил. Двери не сходились. Я помню, тётка говорила: после переезда всё перекосилось, Олег приехал и сделал.

Семён потёр ладонью подбородок.

— Может, шкаф. Самой работы я не видел.

— Она и значки поэтому оставила. Говорила, его. Я подумала, сувениры какие-нибудь с работы. Тётка из них ничего не выбросила.

Сведения сходились не так гладко, как хотелось бы: имя без фамилии, чужой рассказ о ремонте, похожая лодка на неясном снимке. Но теперь у каждого обрывка был человек, к которому можно обратиться. Рощина могла подтвердить подарок, Инга — путь вещей из тёткиного дома, Семён — изготовление значков, которое видел сам.

— Они все из общежития друг друга знали? — спросил Аркадий.

— Не все и не сразу, — ответил Семён. — Олег там жил. Потом комнаты снимал. Наталья приезжала. У кого здесь летовали, у кого там. Компания была, да. Только ты не пиши, будто они одним домом жили.

— А годы?

— С годами не возьмусь. По работе прикинуть могу. Когда мастерскую ещё не перевели, он уже значки делал.

Аркадий оставил возле даты пустое место. Семён посмотрел на него, но не стал заполнять паузу приблизительным годом.

Инга убрала скатерть в пакет для стирки. Альбом оставила на коленях.

— И что получается? За пятьдесят, восемьдесят и сто рублей у нас забрали знакомства?

— Пока вещи, — сказал Аркадий. — Но стоит проверить, не искали ли именно их.

— Кто?

Он покачал головой.

Семён ещё раз попросил показать красный парус. На этот раз Инга не увеличивала: мелкая лодка оставалась лодкой, а не россыпью цветных клеток.

— Надо спросить, у кого ещё его работа есть, — сказал Семён. — И Натальины подарки. Собрать бы, пока совсем не разошлось.

— Спросить можно, — ответил Аркадий. — Приносить сюда не надо. Сначала пусть люди сами скажут, готовы ли показать.

— Да я не отнимать.

— Я тоже утром не отнимать предлагал. Людмила Фёдоровна мне объяснила, сколько потом придётся искать.

Инга закрыла альбом.

— Вот именно. Мне до субботы шкаф освободить. Вещи на проверку я покажу. А хранить чужие у себя больше не хочу.

Семён некоторое время смотрел во двор. На голом столе осталась только тетрадь продаж, прижатая блюдцем.

— Ладно, — сказал он. — Я сперва Рощиной позвоню. Про Олега спрошу. Если захочет, сама расскажет. В чат пока не надо.

Аркадий показал Инге запись о салфетке. Она поправила одно слово: не «вышила тётка», а «переделала край». Потом выбрала фотографию для копии, прикрыв ладонью соседнюю страницу альбома.

К поездке у них были описания трёх предметов и несколько изображений. Домашние альбомы остались дома. Семён взял тележку за ручки: сосед ждал её обратно.

— Фамилию правильно записал? — спросил он у калитки.

— Зимин. Олег.

— Да. В мастерской его все знали.

Аркадий дописал рядом, кто назвал это имя. Вчера в перечне были только цены и места на столе. Теперь появился человек, чьи вещи могли искать. Кому они понадобились, по-прежнему никто не знал.

Глава 4. Книги не из одного шкафа

Аркадий держал коробку снизу, пока Вера вытягивала из-под неё полотенце. Полотенце зацепилось за отогнутый клапан; ещё немного — и верхний ряд книг съехал бы на ступени.

— Поставьте обратно, — сказала она. — Я с другой стороны достану.

Он опустил коробку на скамью.

— Можно было переложить.

— Можно. Только я уже переложила их два раза. Теперь очередь полотенца.

На веранде было тесно. Коробка Ольги, которую та обещала забрать сегодня, стояла у двери, три продажные книги Рощиной — на табуретке, отдельно от обменных. Вера собиралась освободить место до приезда Агеева. Он позвонил утром и попросил сверить книги, которые привозил в понедельник к Инге.

Аркадий пришёл сдвумя широкими резинками для картонных папок. Вера взяла одну, вторую вернула.

— Мне одной хватит.

Он убрал её в карман. Когда-то для такой мелочи нашлось бы постоянное место рядом с его отвёрткой; теперь отвёртка лежала дома, а у Веры в ящике оставалось то, чем пользовалась она.

Агеев появился у калитки с плоской сумкой через плечо. Подождал, пока Вера отзовётся, и вошёл, на ходу вынимая телефон.

— Добрый день. Я, кажется, у себя передачу неправильно отметил. Хочу сначала это убрать.

— Что именно? — спросила Вера.

— Из ящика четырёх не хватает. Одну вы взяли, это я помню. А в списке у меня вся строка осталась.

— Назовите книгу.

— Невысокая, серая обложка…

— Тимур Валерьевич, у меня здесь невысоких серых сорок штук. Название.

Он остановился у скамьи, открыл заметку.

— «Садовые цветы». Второе издание. Без суперобложки, нижний угол потёрт.

Вера повернулась к шкафу и вынула книгу с нижней полки. Между страницами торчал бумажный ярлычок.

— Эта?

Агеев проверил титульный лист.

— Она. Вот с ней моя ошибка. Я вам отдал, а из общего остатка не убрал.

— И ещё вы сказали, что её можно сразу ставить в обмен, не ждать субботы.

— Да. Там переплёт уже расходится, продавать не хотел. Вы сказали, укрепите.

Вера показала ему сообщение в телефоне. В понедельник она прислала снимок книги и спросила, правильно ли поняла: бесплатно, для обменного шкафа. Агеев ответил: «Да, берите. В расчёт не включать».

Он прочёл, кивнул и вычеркнул название в своей заметке.

— Вот. Значит, остаются три. Не четыре.

Аркадий придержал дверцу, пока Вера возвращала книгу. На корешке уже была узкая полоса нового полотна.

— Эту вы вчера подклеили?

— Вчера. Сегодня можно брать. Я обещала женщине с шестьдесят первого показать раздел про лилии, но не откладывала.

— Я не забирать приехал, — сказал Агеев.

— Я поняла.

Он убрал телефон, затем снова достал: без списка разговор не продолжался.

В понедельник Агеев привёз к Инге два ящика недорогих книг. Договорились разобрать их до второй распродажи, чтобы не занимать субботу переборкой. Один ящик он оставил под навесом на время разбора, другой унёс в дом, где Инга освобождала нижнюю полку шкафа. Вера приходила выбрать то, что он соглашался отдать в обмен.

— Три остальных вы сами видели в понедельник? — спросил Аркадий.

— Да. Я их сверху положил, когда привёз. У двух форзацы раскрывал, у третьей проверил, не выпадает ли блок. Потом ещё сфотографировал весь ряд. Мне покупатель спрашивал, что будет в субботу по сто рублей.

— А отсутствие когда заметили?

— Вчера вечером. Стал готовить ему ответ подробнее. Ящик забрал ещё в понедельник, а дома до него не дошли руки.

Вера предложила войти на веранду. Агеев остался стоять: садиться было некуда, пока Аркадий не убрал со стула пакет с обёрточной бумагой. Из пакета выпала полоска картона с надписью «Продажа». Вера положила её на три Рощины книги.

— Эти не ваши, — сказала она, заметив взгляд Агеева. — Остались с первой субботы.

— Я вижу. У меня другой Чехов.

Аркадий освободил стол. Агеев сел и положил перед собой маленькую тетрадь, которой подпирал телефон, чтобы изображение не гасло от случайного касания.

На снимке стоял ряд книг, снятый сверху под небольшим углом. Внизу был виден край Ингиной клеёнки, а рядом с ящиком — сложенный метр. Аркадий узнал и клеёнку, и потёртую ручку садовых ножниц. Самого снимка в понедельник он не видел; в это время работал у себя.

Агеев увеличил изображение.

— Вот эти. Паустовский, однотомное избранное. Чехов, «Дом с мезонином», рассказы. И Тютчев, стихотворения. Не редкости. Все по сто.

— Почему уверены, что именно эти экземпляры? — спросила Вера.

— На Паустовском пятно на обрезе. У Чехова корешок скошен. Тютчев — здесь плохо видно — с надорванным верхом суперобложки. И у всех надписи. У меня отдельные фотографии есть, я такие вещи при покупке снимаю.

Он не стал искать их сразу. Вера попросила сначала закончить с тем, кто что брал.

Получилось, что, кроме книги о цветах, в понедельник продали ещё два тома. Покупатель расплатился переводом и унёс их в тканевой сумке. Агеев показал только соответствующую строку расчёта и два названия; соседние сообщения закрыл ладонью.

— Остальное к этому ящику не относится.

— Нам и не надо, — сказала Вера. — А отложенное было?

— Один человек попросил сборник пьес до субботы. Он на месте. Я его уже отдельно убрал.

Аркадий сопоставил названия со снимком. Две проданные книги на нём были. Сборник пьес тоже. Три, которых теперь не хватало, стояли между тонким словарём и справочником по ремонту.

— Кто подходил к ящику?

Агеев откинулся на спинку стула.

— Разные люди. Инга, Вера Андреевна. Женщина за посудой приходила, книги тоже смотрела. Мужчина с мальчиком. Долин был — привёз кому-то ответ по вазе, кажется. Они с Ингой разговаривали, потом он ко мне подошёл.

— Книги брал в руки?

— Брал. Спрашивал, откуда. Это не запретное занятие у торгового ящика.

— Конечно.

— Я просто сразу говорю. Сейчас назову фамилию, а к вечеру окажется, что видел, как он унёс.

Вера подняла глаза от списка.

— Я тоже видела, что он смотрел книги. Унёс или поставил обратно — не видела. Ушла раньше.

Агеев сказал, что отлучался в дом помогать Инге с застрявшей полкой. Ящик оставался под навесом. Сколько длилась отлучка, по часам не засекал; возвращался к книгам несколько раз. Посетителей не считал.

Аркадий записал это рядом с понедельником, не рисуя возле чьей-либо фамилии стрелки. Пока можно было установить начало и конец доступного промежутка, но не заполнить его чужими движениями.

— Вы у Инги проверили? — спросила Вера.

— Сегодня утром. Она прошла со мной навес и комнату, куда мы книги заносили. В её вещах нет. Сказала, они с Людмилой Фёдоровной вчера уже заявления подали по своим пропажам. Мне тоже надо.

Вера выровняла на столе три оставшиеся книги Рощиной.

— Надо описания подготовить. Но сначала покажите надписи. Если вы их помните, по ним экземпляры проще отличить.

Агеев потянул сумку к себе.

— Только я сразу предупреждаю: всю закупочную тетрадь отдавать соседям не буду.

— Всю и не просим, — ответила она. — Нам нужны эти три.

* * *

У Агеева фотографии хранились не по авторам, а по покупкам. Он открыл папку с датой, пролистнул снимки пачек на полу, два разворота словаря и ряд одинаковых томов без одного номера.

— Вот здесь.

На экране появилась раскрытая книга. Под надписью лежали очки в тёмной оправе; часть нижней строки ушла в сгиб. Следующий снимок был сделан на другом столе и при свете лампы. Третий вышел смазанным по левому краю, зато подпись и год читались лучше.

Аркадий придвинул стул, но Вера попросила подождать.

— Можно вы сначала пришлёте мне только эти изображения? На телефоне мы сейчас начнём угадывать. У меня на ноутбуке будет видно, что прочесть можно, а что нельзя.

Агеев выбрал три файла.

— Для сверки. В объявление надписи не ставьте.

— В объявлении достаточно примет. Если решите иначе, отдельно договоримся.

Он отправил изображения. Пока Вера включала ноутбук, Аркадий поставил на стол стакан воды. Агеев выпил почти весь сразу.

— Я на дешёвых книгах больше времени теряю, чем на дорогих, — сказал он. — Дорогую человек сначала спросит. А эти всем кажутся уже ничьими.

— Вы их где покупали? — спросил Аркадий.

— У Людмилы Фёдоровны Рощиной. Осенью. С другими книгами.

Аркадий посмотрел на три тома под картонкой «Продажа».

— Эти она вам не предлагала?

— Не знаю. Тогда их в отобранном не было. Я ведь не шкаф целиком забирал. Она выложила то, с чем решила расстаться, я выбрал часть. Остальные ей оставил.

Вера открыла первый снимок. Там виднелось обращение к Людмиле, ниже — несколько строк, подпись «Наталья» и дата. На втором повторялось имя Натальи; в конце третьей надписи Аркадий разобрал «Олег». Годы были разные. Один снимок пришлось уменьшить: при увеличении чернила превращались в расплывчатые ступеньки, и пропущенная буква не возникала.

— Можно про даты записать? — спросил он.

— Что они различаются — можно, — ответила Вера. — Точно переписывать будем с читаемых изображений. Вот эту цифру я сейчас не назову.

Агеев наклонился к экрану.

— У меня, кажется, ещё общий разворот был. На другом телефоне снимал, потом переносил. Посмотрю дома.

— Тогда не будем из этого делать чистовую копию.

Аркадий открыл блокнот. Рядом с фамилией Рощиной написал три названия, затем провёл короткую черту к Агееву. Выше осталось имя Натальи, записанное после воскресного разговора.

— Значит, Наталья передала Рощиной, Рощина продала вам…

— Первое вы сейчас откуда взяли? — спросила Вера.

— Рамку она ей подарила. И в книгах…

Он остановился. На одном развороте было обращение к Людмиле, на другом имя Натальи стояло не там, где ожидалась подпись. Аркадий успел прочесть знакомые имена раньше, чем разобрал, кто к кому обращался.