Северный лист

Данилин ничего не сказал. Занёс сумку за калитку и поставил на дорожку.

Геннадий Николаевич Меркушев оказался сухим, прямым человеком с гладко зачёсанными белыми волосами. Короткие рукава рубашки были аккуратно подвёрнуты на один оборот. Под мышкой он держал папку, свободной рукой проверял карманы, отыскивая телефон, хотя тот лежал в нагрудном.

Аркадий представился.

— Лунёв? Диспетчерский аппарат?

— Было.

— Я вашу фамилию помню. Вы когда пришли, у нас ещё Фёдор Иванович…

— Возможно. Я вам писал о реквизитах листа.

Меркушев улыбнулся и крепко пожал ему руку.

— Да, да. Вы человек обстоятельный, мне Лидия Матвеевна говорила. Это хорошо. Теперь без обстоятельного человека бумагу из одного шкафа в другой не перенесёшь.

— Вы привезли подлинник или копию?

— Я привёз материалы. Не с пустыми руками же ехать.

Такси тронулось. Меркушев повернулся вслед машине, будто собирался ещё что-то сказать водителю, потом посмотрел на участок.

— Смородина у тебя хорошая, Виктор. Старая?

— Кусты менял.

— А место помню.

Данилин поднял сумку.

— Идёмте. Вот домик. Здесь ничего не ставьте, к двери нужен проход.

Внутри Меркушев положил папку на стол, снял лёгкую куртку, которую нёс через руку, и повесил на спинку стула. Увидев кувшин, налил воды и выпил, не присаживаясь.

— Дорога утомляет, — сказал он. — Вроде недалеко, а собираешься дольше, чем едешь.

Аркадий остался у открытой двери.

— Если вы покажете лист сейчас, я пойму, какой стол для него нужен. Сложенный чертёж лучше не разворачивать поверх фотографий.

— Размер обычный. Обойдёмся.

— И нужно записать, откуда он получен.

Меркушев поставил стакан.

— Аркадий Сергеевич, я до общей встречи должен несколько личных дел уладить. Люди ждали. Не только вы искали.

В этой фразе не было прямого отказа, но папку он повернул застёжкой к себе.

Данилин положил ключ рядом с кувшином.

— Вот. Удобства показал. Я у себя, если что-то по дому. По бумагам без меня.

— Ты ведь тоже посмотришь?

— В шесть, если успею с доставкой.

— Тебе отдельно будет интересно. В свете твоих планов.

Данилин взял пустой чехол от подушки и скомкал.

— Геннадий, я тебя поселил. Остальное потом.

Аркадий первым вышел на дорожку. Хозяин остался у двери. Меркушев что-то спросил у него вполголоса; Аркадий уже не расслышал. Он не отвечал за чужие договорённости и пока был этому рад.

У калитки стояла женщина в светло-серой шляпе с узкими полями. Она держала перед собой папку на резинках и прозрачный пакет с фотографиями.

— Римма Георгиевна Савельева, — сказала она. — Мне сюда или сразу к яблоням?

— Пока сюда. Аркадий Сергеевич Лунёв.

— Знаю. Вы мне трижды присылали один и тот же снимок.

— С разными подписями.

— Вот поэтому и трижды отвечала.

Она не улыбнулась, но в голосе не было упрёка. Аркадий принял пакет и вытащил верхнюю копию. У здания мастерской стояли шестеро мужчин; справа лежала куча щебня, слева в кадр попала половина грузовика.

— Здесь вы написали, что это не сдача объекта.

— Потому что не сдача. Посмотрите на водосток. Его ещё нет. И ворота не навешены. Люди могли сфотографироваться в любой день.

— Тогда «у новой мастерской»?

— У строящейся. И фамилия третьего — Кузьмин, не Кузнецов. Отчество не ставьте, пока не найдёте.

Данилин вышел из домика, кивнул Римме и направился к своей веранде. Следом в дверях появился Меркушев.

— Римма! Всё точность наводишь?

— А ты всё мешаешь?

Она сняла шляпу и прошла к крыльцу. Аркадий последовал с фотографией: Меркушев мог помнить ещё кого-нибудь.

Тот уже открыл папку. Поверх плотных листов лежал небольшой отпечаток чертежа. В нижнем углу виднелась часть рамки, дальше изображение обрывалось. Меркушев потянулся к фотографии и сдвинул отпечаток.

Римма остановила руку над столом.

— Это откуда у тебя?

— Что именно?

— Вот это изображение. Где правая часть?

— Сделали как смогли. Сейчас качество копирования такое, что…

— Геннадий, я не про чёткость.

Он положил фотографию поверх чертежа.

— Давай не с порога. Ты пришла — хорошо. Посидим, поговорим. Аркадий Сергеевич, вы нас ненадолго оставите?

Римма посмотрела на Аркадия, затем положила шляпу на колени и села.

— Пакет с фотографиями возьмите. Там на оборотах карандашом. Только не стирайте вопросительные знаки.

Аркадий забрал пакет.

Уже у калитки он оглянулся. Дверь домика оставалась открытой. Меркушев говорил что-то тихо, Римма, сидевшая к выходу боком, не отвечала.

***

В саду пока были только скамья, коробка зажимов и несколько стульев, принесённых из правления. Столы должны были поставить позже: солнце ещё перемещалось между яблонями, и место, казавшееся тенистым в два часа, к четырём могло оказаться открытым.

Аркадий разложил фотографии на скамье. На ближайшем участке работала косилка. Встречу специально назначили на шесть, когда спадёт жара, но подготовка всё равно пришлась на самое неудобное время.

— Не сядете? — спросил подошедший мужчина. — А то я сяду и буду смотреть на вас снизу, как на проверяющего.

Он был невысок, круглолиц, с тяжёлыми очками на коротком шнурке. В одной руке нёс рулон, в другой — бутылку воды и кепку.

— Эдуард Матвеевич Рябинин.

Аркадий освободил край скамьи.

— Мы по телефону говорили.

— Да. Про подписи. Но я не только ради подписей приехал.

Рябинин положил рулон на колени и осторожно снял две резинки.

— Вы сметами занимались? — спросил Аркадий.

— Всю жизнь. Теперь чужими ошибками в сметах. Работы не меньше.

Он развернул обложку большого макета. Бумага была гладкая, плотная; по верхнему краю шло название: «Историческая реконструкция северного подхода». Внизу мелко, но отчётливо стояло: «Студия пространственной графики „Линия места“. Алексей Петрович Светлов».

Аркадий прижал загибающийся угол.

На изображении знакомый северный край товарищества был виден сверху и немного сбоку. Яблони стояли ровнее настоящих, за ними тянулась широкая дорога. Её серое полотно уходило за край рисунка с такой уверенностью, будто всю местность сначала устроили ради него, а уже потом поставили дома.

— Это когда сделано?

— В июне. Мне на днях передали.

— Кто заказал?

— Не я. Я получил для обсуждения. Вы на саму схему посмотрите.

— Я смотрю. Здесь написано «историческая».

— По старым материалам делали.

— По каким?

Рябинин выдохнул и открыл воду.

— За этим сегодня и собрались. Я же не утверждаю, что сам здесь дорогу укладывал.

— Откуда взялся такой размер проезда?

— Аркадий Сергеевич, если выяснится, что тут действительно был подход, нам выгоднее знать об этом раньше, чем когда принесут готовое решение.

— Подход и эта дорога — одно и то же?

— Вот и выясним.

Рябинин отпил, закрыл бутылку и поставил возле ноги.

— Вы можете быть против продажи. Я могу быть за переговоры. Но пока каждый машет своей картинкой, цена неопределённости растёт для всех. Кто-то крышу не чинит, потому что думает: всё равно снесут. Кто-то чинит и боится, что зря. У меня люди спрашивают, сколько закладывать на ремонт. Что им отвечать?

— По состоянию крыши.

— Хороший ответ. Особенно если у человека деньги только на одно решение.

Аркадий не возразил. Он сам отказался от продажи дачи, но это не сделало чужие расходы проще.

Рябинин разгладил обложку.

— Геннадий сказал, у него есть подтверждающие материалы. Не картинка. Основание.

— Мне он обещал северный лист.

— Возможно, тот же комплект.

— Можно я сниму обложку?

— Снимайте. Только не пишите, что Рябинин принёс проект на утверждение. У меня полномочий утверждать даже эту скамью нет.

Аркадий сфотографировал название и выходные сведения. Рябинин свернул макет, но одну резинку уронил в траву. Они оба наклонились; Аркадий нашёл её у ножки скамьи.

С дорожки показалась Римма. Шляпу она держала в руке, словно забыла надеть.

— Он принимает? — спросил Рябинин.

— Он разговаривает, — ответила она. — Это не всегда одно и то же.

— Я ненадолго.

— Все ненадолго.

Рябинин поднял рулон и пошёл к северо-западной улице. Римма проводила его взглядом.

— Вы успели обсудить снимки? — спросил Аркадий.

— Один. Остальные вечером.

Она вынула из папки сложенную вдвое бумагу, подумала и убрала обратно.

— Я попросила его назвать источник. А он объясняет, как трудно было всё собрать.

— Назвал?

— Мне нужен ответ, который можно записать. Такого пока нет.

Это было всё, что она пожелала рассказать.

— Где здесь можно руки вымыть?

Аркадий указал на ближайшую колонку сезонного водопровода.

— Напор слабый, но есть.

— Мне хватит.

Он хотел спросить, почему она узнала именно этот край чертежа, но Римма уже отошла, прижимая папку локтем.

За скамьёй кто-то поднял стул. Аркадий обернулся.

Женщина в светлой блузе переставляла его из полосы солнца под яблоню. Длинные рукава она закатала выше локтей, чтобы не цеплялись за спинки.

— Эти тоже туда? — спросила она, показывая на два соседних.

— Позже будем расставлять.

— Позже можно расставить, а сейчас на них не сесть. Они горячие.

Она взяла второй. Аркадий перенёс третий.

— Здесь Римме Георгиевне удобно будет, — сказала женщина. — И солнце не в глаза.

— Вы с ней приехали?

— Нет, встретились у поворота. Надежда Левина.

Он назвал себя.

— Вы мне писали о фотографии Павла Андреевича.

— Да. Это мой отец.

Аркадий достал из прозрачного пакета копию снимка. Надежда не потянулась сразу. Сначала отряхнула ладони, опустила рукава и только потом взяла лист за края.

На снимке молодой мужчина стоял возле невысокой рейки; рядом двое держали натянутую мерную ленту. За спинами темнели почти неразличимые деревья.

Надежда прочла подпись.

— «Первые строители сада» лучше убрать.

— Чем заменить?

— Что они делают на фотографии?

— Пока написали, что размечают участок.

— Значит, так и напишите. Отец был путейцем. Это не означает, что всё, возле чего он снят, он строил.

Она поднесла фотографию ближе.

— И здесь не летом. Видите, у него под курткой тот толстый джемпер? Впрочем, по одежде дату ставить не надо.

Аркадий вынул карандаш.

— Имя и отчество подтвердите?

— Павел Андреевич Левин. А остальных вы знаете?

— Двоих уточняем.

— Тогда не надо его одного подписывать полностью, а остальных оставлять «с товарищами». Найдёте — допишете всех.

Она вернула снимок, но задержала палец на уголке.

— Можно мне потом эту копию? У нас такая была, только справа обрезана.

— Конечно. Эту забирайте. Для работы ещё есть.

Надежда положила лист в сумку между двумя жёсткими обложками. Там уже лежала тонкая папка, застёгнутая на кнопку.

— У вас всё по порядку, — заметил Аркадий.

— На работе приучили. Если лист пропал, спрашивают не лист.

— Архив?

— Производственное планирование. Сроки, заявки, переносы. Если кто-нибудь пишет «готово», потом долго выясняем, что именно готово.

— Знакомо.

— Вам, наверное, тоже часто обещали «почти пришло»?

— Поезда обычно так не выражались. Люди — постоянно.

Она впервые улыбнулась.

Аркадий показал ей приготовленную наклейку для папки. На ней было написано: «История СНТ. Старые фотографии».

— Понятно?

— Красиво. Но потом сюда положат всё старое, что некуда девать. Назовите «Фотографии к встрече двенадцатого июля». И отдельно — что уже проверено.

— Вера Андреевна предлагает подписи хранить рядом, не приклеивать к оригиналам.

— Правильно. Исправлять легче.

Надежда повернула один из стульев, чтобы он не качался на корне, и села. Сняла с плеча сумку, поставила на колени.

— Геннадий Николаевич уже приехал?

— У Данилина. К нему сейчас Рябинин пошёл.

— Тогда пока помогу вам. У нас назначено после четырёх.

— Вы на общей встрече останетесь?

— Пока не знаю. Я к нему по отдельному вопросу.

Она сказала это спокойно, без просьбы не спрашивать дальше. Аркадий и не спросил. Дал ей чистые полоски бумаги, а сам принялся переписывать исправленные подписи. Надежда складывала готовые рядом со снимками и придерживала их зажимами.

У фотографии мастерской она задержалась.

— Здесь вопросительный знак оставляем?

— Римма Георгиевна велела не стирать.

— Тогда лучше и на новой подписи оставить. Иначе старую уберут, а сомнение потеряется.

Аркадий дописал знак. На столе для фотографий ещё не лежало ни одной доски, а работа уже шла.

***

Семён пришёл со свёрнутой бечёвкой и двумя деревянными подкладками.

— Для чего бечёвка? — спросил Аркадий.

— Простыню снизу прихватить. Ветер поднимется — все ваши фамилии по саду полетят.

— Есть зажимы.

Семён рассмотрел один, нажал.

— Эти сядут. Тогда верёвку заберу.

Он заметил Надежду и остановился.

— Павлова дочь?

— Надежда Павловна, — сказала она.

— Я помню. Ты маленькая… — Семён осёкся. — Здравствуйте.

— Здравствуйте, Семён Ильич.

Надежда не поднялась, но подвинула соседний стул. Семён остался стоять.

— Фотографию вам отдали?

— Да. Спасибо.

— Там у рейки ваш отец. Я помню, в тот день…

Он посмотрел на снимки у Аркадия и потёр ладонью набалдашник палки.

— В общем, с подписями вечером разберём.

— Я уже сказала, что знаю, — ответила Надежда.

Аркадий взял пустой пакет из-под простыней.

— Семён Ильич, стол пока у калитки. Посмотрим, с какой стороны удобнее брать? Сейчас не понесём. К половине пятого.

— Пойдём.

На дорожке Семён шёл молча. За яблонями заработал дождеватель, и им пришлось на несколько шагов отступить к забору, чтобы не попасть под вращающуюся струю.

— Надежду давно видели? — спросил Аркадий.

— Давно.

— Она вас узнала.

— Меня нетрудно.

У сто восемнадцатого участка Рябинин стоял возле калитки и убирал телефон. Рулон был зажат под мышкой.

— Всё, освобождаю, — сказал он. — Геннадий Николаевич вас ждёт.

— Меня? — спросил Семён.

— Он сказал: если встречу, передать.

Рябинин поправил очки и направился к улице. Аркадий хотел напомнить ему о шести часах, но тот сам обернулся:

— Я к началу постараюсь. Мне ещё по работе созвониться.

Меркушев вышел из домика и, увидев Семёна, остановился у нижней ступеньки.

— Семён Ильич.

— Геннадий Николаевич.

Они не подали друг другу руки. Данилин, возившийся у веранды с мешком крепежа, поднял голову, потом снова занялся своим делом.

— Сад у вас вырос, — сказал Меркушев.

— Деревья растут.

— И ты всё так же его держишь.

— Не я один.

Меркушев перевёл взгляд на Аркадия.

— Семён всегда был за коллектив. Умел людей собрать.

Семён поставил палку возле стола, проверил ладонью доску и сказал Аркадию:

— С этой стороны понесёшь. Здесь край гладкий.

Меркушев подождал.

— Зайди на минуту. Есть вещи, которые тебе прежде остальных стоит посмотреть. Для ваших защитников сада может оказаться очень кстати. Историческое основание — не плакат.

— Ты Лунёву обещал к шести принести.

— И принесу. Но есть разговоры не для общего стола.

Семён выпрямился. Аркадий видел его руку на краю столешницы: большой палец медленно тёр фиолетовую полосу.

— Поговорим, — сказал Семён. — Только не надо заранее рассказывать, что мне будет кстати.

Меркушев отступил, пропуская его к крыльцу.

Аркадий остался у стола. Посмотрел на подкладки, оставленные Семёном, переложил их в пакет и пошёл к Данилину спросить, где взять тряпку.

Хозяин выдал ему ведро и старое полотенце.

— Тут ягодный сок не отмоете. Сколько ни трите.

— Мне пыль снять.

— Тогда вот это. Хорошее не берите, жена заметит.

Данилин продолжал перебирать крепёж. Из домика доносились голоса, но слов Аркадий не различал. Он выжал полотенце и провёл вдоль столешницы. На серой доске выступили тёмные полосы, из щели вымылся кусок сухого листа.

Пока стол сох, Аркадий позвонил Орловой. Та была в правлении и просила не забирать последний исправный степлер.

— Нам он не нужен.

— Это вы говорите. Уже приходили за ним для встречи.

— Возьмём зажимы. И ещё: на общем столе я сначала составлю перечень того, что Меркушев предъявит.

— Он показал лист?

— Нет.

Орлова некоторое время молчала.

— Тогда не давайте никому писать, что архивный поиск окончен.

— Не дам.

Когда Аркадий убрал телефон, Семён уже шёл от домика. Он взял палку, посмотрел на влажный стол и спросил:

— В половине пятого здесь?

— Да.

— Приду.

— Удалось посмотреть?

Семён задержался.

— Кое-что.

— Северный лист?

— Пусть сам покажет, что у него есть.

Ответ был сказан не зло, но продолжать Семён явно не хотел. Потом он всё же добавил:

— Мне его выгодная версия не нужна. Я так и сказал. И фамилию Левина сюда приплетать не надо.

— К саду?

— К своим предложениям.

Семён пошёл к калитке и только там вспомнил про подкладки.

Аркадий поднял пакет.

— У меня.

Семён кивнул и ушёл.

На телефоне было 15:49. До переноса стола оставалось время, чтобы сходить домой и поесть. Аркадий с утра собирался не пропускать обед из-за чужих приготовлений; теперь этот обед опять отодвигался, хотя никто его прямо не просил.

Он выплеснул грязную воду под смородину и направился к домику.

Меркушев стоял у окна, собирая бумаги. Папка раскрывалась широко; внутри оказалось несколько прозрачных отделений. В каждом лежали листы, часть — лицевой стороной вниз. Из дверного проёма нельзя было понять, сколько среди них чертежей и сколько обычного текста.

— Геннадий Николаевич, на минуту.

— Да, конечно.

— В шесть начнём с перечня. Название документа, подлинник или копия, откуда получен. Потом уже обсуждение.

— Вы хороший порядок придумали.

— Вы сможете по каждому листу это сказать?

Меркушев закрыл одно из отделений.

— По каждому нужному — смогу.

— Кто определит нужные?

— Давайте не превращать встречу товарищей в приёмку дел.

Аркадий поставил пустое ведро возле крыльца. От нагретой стены шло тепло; в домике было заметно прохладнее.

— Мы и собирались встретиться с товарищами. Вы предложили привезти недостающий документ. Теперь Эдуард Матвеевич ждёт подтверждения дороги, Семён Ильич — довода в пользу сада.

— Одно не обязательно исключает другое.

— Тогда нужно посмотреть вместе.

— Для этого вечер и назначен.

— А Надежде Павловне вы что обещали?

— Надежде Павловне — отдельный комплект, касающийся её отца. Это вообще не предмет вашей рабочей группы.

— Не предмет, — согласился Аркадий. — Поэтому и спрашиваю, сколько у вас разных документов. Чтобы не обсуждать частное при всех.

Меркушев посмотрел на часы.

— Мы с ней отдельно договорились. Она скоро подойдёт.

— Я не собираюсь присутствовать.

— Вот и хорошо.

Из основного дома Данилин окликнул гостя:

— Геннадий, будешь есть? Я позже принесу, сейчас занят.

— Буду, спасибо! Что есть, то и принеси.

Он снова повернулся к Аркадию, уже с прежней лёгкой улыбкой.

— Вы поймите, люди по-разному прожили эти годы. Одному важно, что сохранилось. Другому — что можно теперь сделать. Третьему нужна справедливость. Если я всем выложу одну пачку, половина уйдёт, так и не найдя своего.

— Можно сначала дать им увидеть пачку.

— Не всё так просто.

Аркадий вспомнил обложку с ровной серой дорогой и Риммину руку, остановившуюся над обрезанным чертежом. Сам он не слышал, о чём здесь говорили с Рябининым, а от разговора с Семёном знал лишь начало и несколько слов после. Этого не хватало, чтобы судить о договорённостях. Но обещания, произнесённые при нём, уже плохо помещались рядом.

До приезда Меркушева требовалось освободить место для одного листа. Теперь Аркадий не мог даже выяснить, сколько бумаг предполагается положить на стол.

— Копию северного листа все получат одинаковую? — спросил он.

Меркушев защёлкнул папку.

— Одинаковые бумаги разным людям ни к чему, Аркадий Сергеевич.

За спиной Аркадия Данилин катил пустую тачку; колесо поскрипывало на каждом обороте. Меркушев ждал, и Аркадий понял, что другого ответа сейчас не будет.

— Тогда в шесть начнём с состава материалов, — сказал он. — До любых выводов.

Он забрал ведро и отнёс к веранде.

У калитки стол уже подсыхал, оставляя тёмные участки только возле щелей. Аркадий провёл пальцем по гладкому краю, который выбрал ему Семён, и достал рабочий лист встречи. Над строкой «Подписи к фотографиям» дописал: «Что именно привезено. Источник каждого документа».

Потом убрал лист, не складывая его вместе со снимками.

До половины пятого он ещё успевал домой. На кухне был хлеб, холодная картошка и свободный стол. Аркадий решил сначала поесть, а затем вернуться за мебелью. К шести общий стол будет готов.

Оставалось добиться, чтобы бумаги на нём тоже стали общими.

Глава 3. До общей встречи

Под короткую ножку Семён предложил положить крышку от банки.

— Она сомнётся, — сказал Аркадий.

— Нам не плясать на нём.

— Нам фотографии раскладывать.

— Фотографии лёгкие.

Семён нажал на угол стола. Другой угол приподнялся, и фиолетовая полоса на доске качнулась вместе с ним.

Аркадий молча посмотрел на крышку.

— Ладно, — сказал Семён. — Давай свою деревяшку.

Они донесли стол от сто восемнадцатого участка без остановок, но у яблони выяснилось, что ровное на вид место понижается к канаве. Передвигать стол дальше не хотелось: здесь тень продержалась бы до конца встречи, а рядом оставалось достаточно места для стульев. Аркадий принёс из-под скамьи короткий обрезок доски. Семён приподнял угол, подождал, пока тот подложит, и осторожно опустил.

На этот раз ничего не качнулось.

— Вот теперь можно архив принимать, — сказал он.

Аркадий снял кепку и вытер лоб сгибом локтя. Часы показывали шестнадцать сорок. До начала оставалось восемьдесят минут — времени достаточно, если не затевать улучшений.

Он расстелил на столе старую белую простыню. Вдоль одного края прошёлся синий шов: ткань когда-то надставили узкой полосой. Для стола она подходила, только угол свисал слишком низко.

Семён потянулся к нему и остановился.

— Подвернуть?

— Да. С вашей стороны ещё немного.

Они выровняли ткань. Фиолетовая полоса просвечивала сквозь неё, но теперь уже не мешала.

— Полку твою мы с меньшими хлопотами разметили, — заметил Семён.

— Полку ещё не повесили.

— Я и говорю: с меньшими хлопотами.

От общей дорожки шла Вера. Она несла коробку под мышкой и пакет с канцелярскими зажимами, которые позвякивали на каждом шаге. Аркадий хотел принять коробку, но она поставила её на ближайший стул сама.

— Только не на стол. Снизу пыльная.

Внутри лежали карандаши, листы плотной бумаги, несколько прозрачных карманов и две линейки. Вера оглядела простыню.

— Хорошо. Теперь бы не поставить сюда чай.

— Для чая отдельная скамья, — сказал Аркадий.

— И для воды отдельная. Я принесла бутылки, они у Галины.

Она достала зажимы и закрепила ткань на торцах. Ветер едва шевелил листья над ними, но открытые листы на соседней скамье уже пришлось придавить очечником.

— Надежда Павловна к вам не заходила? — спросил Аркадий, вспоминая, что та ещё днём выбирала размер папки для фотографии.

— Заходила недавно. Большой конверт понадобился. И позвонить хотела без разговоров вокруг. Я ей на веранде место освободила.

— Нашли конверт?

— Один остался от старого заказа. Без окна, как она просила.

Вера переложила карандаши в неглубокую коробку, чтобы не катались. Семён поправил подкладку под ножкой носком ботинка.

— Больше не трогайте, — сказал Аркадий. — Уже стоит.

— Проверил только.

У скамьи Галина и женщина, помогавшая разбирать снимки, спорили о том, с какой стороны видна вывеска мастерской. Галина держала фотографию на вытянутой руке; женщина поворачивала её к свету, хотя от этого вывеска яснее не становилась. До Аркадия донеслось:

— Не увеличивай больше. У него уже вместо лица одни квадраты.

Галина ответила, что увеличивает не лицо.

Семён снял фуражку и положил её на свободный стул. На внутренней ленте потемнел след пота.

— После встречи поговорим? — негромко спросил Аркадий.

— О чём?

— О Геннадии Николаевиче.

Семён посмотрел в сторону скамьи.

— Сначала бумаги посмотрим.

— Вы сегодня уже смотрели.