Изнанка чужого имени

На занятии Галина наконец обработала трудную петлю, а Артём принёс вместо одного пробного кармана два — хотел сравнить. Вера успела посмотреть оба. Вопрос о жакете не исчез, но несколько часов ей приходилось думать о вещах, которые можно было поправить прямо сейчас.

Она включила настольную лампу, открыла на ноутбуке свои фотографии А01, затем полученные от Киры. Увеличивала только до тех пор, пока ткань не начинала распадаться на цветные квадраты. Разглядеть больше, чем было снято, от одного желания не получалось.

На отдельном листе появились три короткие записи.

«Ранний снимок: отделка края открыта, вышивка не завершена».

«Снимок с вытянутой рукой: у рукава видны временные стежки. Положение внутреннего крепления проверить с исполнительницей».

«Готовый А01: края закрыты, вышивка закончена».

Ниже Вера выписала слова из сообщения Алевтины: рукав переставила, крепление перенесла, потом будет заканчивать. Не стала сама дописывать, что именно тогда оставалось закончить.

Она достала коробку с собственными остатками. Для пробы нашлась плотная хлопковая ткань и узкая полоса на обработку края. Лён выставочного жакета повторять не требовалось. Нужен был небольшой участок, на котором можно открыть край, перенести крепление, снова закрыть — и увидеть, какие следы каждой операции окажутся доступны снаружи.

Вера как раз прокладывала длинные ручные стежки, когда позвонила Нина.

— Ты дома? Я за формой зайду. Помнишь, стеклянной?

— Помню. Только она в духовке. Я в ней овощи запекла.

— Мама.

— Уже вынула. Сначала поедим, потом отдам чистую.

— Я минут на сорок. Мне ещё собрать сумку.

Нина собиралась на два дня к приятельнице и обещала привезти пирог. Вера знала об этой поездке со среды, но про форму вспомнила только сейчас.

Дочь пришла с пакетом яблок и сразу отобрала два поменьше.

— Эти тебе. Остальные в пирог. Не надо говорить, что у меня много.

— Я ещё ничего не сказала.

— У тебя уже лицо.

На кухне Нина переложила овощи в миску, поставила форму в раковину отмокать и только потом заглянула в комнату.

— Это для выставки?

— Проба. Завтра к мастерице пойду.

— Опоры не такие были.

— Не опора. Проверяю порядок отделки.

Нина остановилась у стола. Фотографии лежали экраном вверх; Вера свернула окно с Кирой, оставив свой снимок внутреннего края жакета.

— Там оказалось больше работы? — спросила дочь.

— Другой работы. В карточке стоит тридцать четвёртый год, а сегодня мне показали летнюю примерку. И рассказали, что жакет шили для нынешнего показа.

— Так спроси у той, которая шила.

— Завтра спрошу. Хочу принести не впечатление, а конкретный вопрос.

Нина посмотрела на хлопковый лоскут.

— Сколько ты уже на этот вопрос потратила?

Вера хотела ответить, что немного. Встреча была короткая, фотографии она всё равно умела смотреть, проба занимала не больше получаса. Но если сложить звонок, дорогу, разговор, отбор изображений и сегодняшний вечер, «немного» переставало быть временем, которое можно не учитывать.

— Больше, чем рассчитывала.

— Это в подготовку входит?

— Нет. В расчёте были обмеры и опоры. Историческую проверку мне не заказывали.

Нина присела на край стула, не беря ни тетради, ни договорной папки.

— Я не предлагаю считать их деньги. У меня своих расчётов хватило за неделю. Я про твой завтрашний день.

Вера вынула иглу из ткани и воткнула в игольницу.

— На встречу с Алевтиной оставлю час. Дорогу отдельно. Сегодня закончу этот кусок и больше ничего не буду делать.

— А если за час не разберётесь?

— Тогда не разберёмся. Спросим, что ещё нужно.

Сказала она это спокойнее, чем чувствовала. Ей хотелось за один разговор установить правильную дату, исправить карточку и снова заняться работой, за которую платили. Хотелось, чтобы обещанные зимние четверги перестали зависеть от синего жакета.

Нина потёрла переносицу.

— Ты очень хочешь, чтобы с договором получилось.

— Очень.

— Я тоже хочу. Только я не знаю, сколько ещё таких часов ты можешь туда положить.

Вера не ответила сразу. Из кухни послышалось, как стеклянная форма тихо сдвинулась в раковине: вода наполнила её до края.

— Сегодня один уже положила, — сказала она наконец. — Завтра будет ещё встреча. Дальше сначала решу, что я вообще проверяю и зачем.

Нина кивнула и пошла выключать воду. Разговор не сделал потерянное время оплаченным, но продолжать шить пробу до полуночи Вере уже не хотелось.

За ужином дочь рассказала, что приятельница попросила не привозить готовую еду на все выходные.

— Мы обе умеем готовить, а собираемся так, будто едем туда спасать друг друга от голода.

— Пирог всё-таки повезёшь?

— Повезу. Его просили.

Вера вымыла форму, вытерла и завернула в полотенце. Нина забрала её вместе с яблоками, отказалась от контейнера овощей и ушла, как обещала, через сорок минут.

К тому времени фотограф прислал Кире уточнение, а она переслала его Вере: первые два выбранных изображения относились к двум июльским примеркам, последнее — к съёмке готового жакета. Он указал дни; они совпадали с договорённостями в показанной переписке. Исходные файлы оставались у него. Вера сохранила сообщение рядом с копиями, не превращая это совпадение в заключение о технической подлинности.

Пробу она закончила несколькими стежками. Получился небольшой светлый край с отогнутой полоской отделки. На нём можно было показать движение рук, не касаясь чужой вещи.

Вера открыла сообщение Алевтине и набрала:

«Кира разрешила показать рабочие фотографии. На раннем снимке внутренний край ещё открыт, на готовом жакете закрыт. Хочу уточнить: рукав и крепление вы меняли до окончательной отделки этого края или открывали уже готовый? Могу завтра прийти на час. Когда вам удобно?»

Ответ пришёл не сразу. Вера успела убрать нитки и сложить образец в прозрачный пакет.

«К двенадцати приходите. После часа у меня примерка. По снимкам покажу, что за чем делала».

Вера записала время. На экране оставался открытый край синего жакета — тот самый участок, который теперь скрывала аккуратная отделка. Завтра рядом с изображением будет сидеть женщина, державшая эту ткань в руках до последнего шва.

Глава 5. До последнего шва

Алевтина Михайловна придержала локтем край ткани, чтобы открыть Вере дверь.

— Не помогайте. Я её так и оставлю, иначе потом не найду, где остановилась.

Из-под локтя свисала полоса тёмного крепа. Алевтина прошла к столу, уложила её возле ножниц и только тогда повернулась к гостье.

— Пальто на дальние плечики. Ближние проволочные, я на них образцы держу.

Вера повесила серо-синее пальто. Комната была узкая, с большим столом у окна и двумя машинами вдоль стены. Между столом и зеркалом оставался проход для одного человека; к зеркалу вела свободная полоса пола, всё остальное занимали коробки. На одной лежала подушка с вмятиной посередине.

— Это сиденье, — сказала Алевтина, заметив её взгляд. — Не трон. Садитесь, если стоять устанете.

— Спасибо. Я принесла снимки и свою пробу.

— Кладите сюда.

Алевтина убрала со стола ножницы, потом ещё раз провела ладонью по поверхности, проверяя, не осталось ли булавок. Вера вынула фотографии из плоской папки. Снимки Киры лежали отдельно от её собственных рабочих изображений.

— Она разрешила вам показать. Для сравнения работы. Не для выставочной страницы.

— Мне её портрет не нужен. Я её и так видела.

— Тогда начнём с этого.

На втором снимке Кира вытянула руку вперёд. Левый рукав ещё держался на временных стежках; в верхней части ткань собиралась небольшой складкой. Вера положила рядом фотографию готового жакета.

— Я сначала подумала: если чуть вернуть рукав назад, здесь было бы ровнее. На опоре пришлось иначе поддерживать плечо.

Алевтина наклонилась, но очки надевать не стала.

— Ровнее, когда она стоит?

— Когда рука опущена.

— А когда она её поднимет?

— Можно было оставить больше свободы сзади.

— Можно. Только тогда спереди лишнее останется. Мы это пробовали.

Вера посмотрела на снимок снова.

— На этой фотографии не видно.

— Потому что это уже после. Сначала я поставила, как себе наметила. Хорошо стоял рукав. Очень хорошо. Только Кира за сумкой потянулась — и весь жакет за ней.

Алевтина взяла со стола бумажную деталь, повернула её на несколько градусов и вернула обратно.

— Ей не у стены весь день стоять. Она в нём ходила, садилась. Я не хотела, чтобы она ради фотографии себя держала не так, как ей удобно.

— Для опоры мне всё равно нужно поддержать это место. Иначе появится залом, которого на ней нет.

— Так поддержите. Только рукав не исправляйте за человека.

— Я жакет не исправляю.

Они посмотрели друг на друга, и Алевтина первая отступила от стола.

— Да знаю я. Это я про вашу первую мысль.

Вера достала очки.

— Первая мысль была не лучшая. На неподвижной форме я бы его развернула меньше.

— А я бы форму поменяла.

— Её и меняю.

Алевтина коротко усмехнулась. Вера тоже улыбнулась, но спор не показался ей пустяком. Она пришла выяснять порядок работы, а успела предложить улучшение женщине, которая видела жакет на Кире, не на бумаге.

Рядом, на широких плечиках, висела незаконченная серая блуза. Один боковой шов был смётан, другой оставался открытым. Вера заметила узкий внутренний кармашек.

— Для очков?

— Да. Хозяйка всё время в ворот их цепляет. А потом просит край подтянуть. Предложила ей карман — сказала, будет торчать. Теперь вот примерим, торчит ли.

— Место хорошее.

— Если в грудь не упрётся. После часа придёт.

Алевтина говорила о блузе без желания показать особенную находку. Это была очередная работа, в которой ещё предстояло проверить посадку. Вера отодвинула снимки подальше от ткани.

— С жакетом мне нужно понять другое. Я увидела, что внутренний край сначала открыт, а на готовой вещи уже закрыт. Денис Аркадьевич объяснял изменения подгонкой старого жакета для съёмки.

— Какого старого?

Вера подняла голову.

— Синего.

— Так я его летом шила.

Это прозвучало просто, почти нетерпеливо: зачем обходить со всех сторон то, что лежит перед ними.

— Целиком?

— А как ещё? Вы что, думаете, мне готовый принесли и велели рукав переставить?

— Я пока спрашиваю.

Алевтина надела очки и придвинула ранний снимок.

— Вот же незаконченный. Я Кире говорила, с чем приходить на примерку. Она вам не сказала?

— Сказала, что считала его новым. Но раскроя она не видела. А в карточке выставки стоит тысяча девятьсот тридцать четвёртый год.

Алевтина перестала двигать фотографию.

— В какой карточке?

Вера открыла сохранённый файл на телефоне. Не пересказала и не стала заранее объяснять, почему могла возникнуть ошибка. Положила экран рядом со снимками.

Алевтина прочла, придерживая телефон за край.

— Может, это про образец.

— Здесь написано: «Жакет, лён, синий. 1934 год». Про образец не сказано.

— Мне эту не показывали.

Из-за стены донёсся звук воды, потом захлопнулась дверь. Алевтина положила телефон на стол экраном вниз, словно он мешал ей рассмотреть собственную работу.

— Давайте ваши снимки. Только по порядку.

***

Вера разложила три изображения слева направо. Под ними — собственные фотографии доступных внутренних участков готового жакета. Сам жакет оставался в бывшем фотоателье; привозить его или что-нибудь распарывать они не договаривались.

На раннем снимке часть внутреннего края отгибалась наружу. Полоса, которой впоследствии закрыли срез, ещё не лежала на своём месте. Вышивка у переда обрывалась там, где на готовой вещи шёл законченный рисунок.

— Вот это я понимаю так, — сказала Вера, вынимая хлопковую пробу. — Сначала меняли посадку. Потом закрепили всё окончательно и закрыли. Но по одному открытому краю я не могла понять, был он новым или вы уже готовую отделку отпарывали.

Она положила перед Алевтиной небольшой фрагмент: два соединённых лоскута, свободная полоса отделки и короткий язычок с петлёй. На светлом хлопке были хорошо видны и длинные временные стежки, и более мелкие постоянные.

— Здесь не весь жакет, только порядок. Вот шов. Пока край открыт, можно добраться до него, переставить, закрепить. А потом уже закрыть этой полосой.

Вера отогнула полосу, показала, что осталось под ней.

Алевтина взяла образец, проверила пальцем, где заканчивается строчка.

— Это верно. Только вы язычок тоже под отделку завели.

— Я решила, что на жакете он так закреплён.

— Нет. Он отдельно. Посмотрите ваш нижний снимок.

Вера подвинула фотографию. Основание язычка было видно целиком; рядом проходил край узкой полосы, закрывавшей срез. Они соприкасались, но полоса не накрывала крепление.

— Да, — сказала Вера. — На общем виде сливалось.

— Его я оставила отдельно, чтобы потом не разбирать весь край, если вытянется. А переносила я пуговицу, не сам язычок. Кира правой рукой до неё лучше доставала в новом месте.

— Следы прежнего крепления я видела.

— Я сначала пришила туда, где наметила. На примерке передвинули. Не стала бы я готовую хорошую отделку ради этого поднимать.

Вера вынула из тетради карандаш и зачеркнула в своей записи два слова.

— Значит, по основанию язычка я порядок не докажу.

— Не докажете.

Алевтина сказала это без торжества и вернула ей пробу. Вера отпустила маленькую застёжку: та легла на ткань не так, как на жакете. Полезный образец не переставал быть полезным оттого, что одно место на нём пришлось объяснять иначе.

— А здесь? — Вера показала на внутреннюю сторону проймы, отверстия для рукава. — На готовом снимке полоса закрывает срезы после окончательной строчки.

— Здесь так и есть.

Алевтина взяла карандаш, но на фотографию не поставила. Держала кончик чуть выше бумаги.

— На первой примерке верх ещё не устраивал. Потом я рукав вынула, повернула, вметала. На следующей она руку вытягивала, чтобы посмотреть, не потянет ли опять. Это ваш второй снимок. Видите длинные стежки?

Вера кивнула. На снимке они шли неровной светлой чертой возле плеча.

— После этой примерки уже стачивала. Но внутреннюю отделку не сразу делала.

— Сначала вышивку?

— Доделывала. Не всю с начала. Основной рисунок я раньше выполнила, пока удобно было подлезть. А у края оставила. Там ещё могла посадку менять.

— Я думала, край закрыли, потом закончили рисунок.

— Зачем мне мучиться через закрытый край? Сначала вышивку довела. Потом с изнанки всё проверила и срезы закрыла. В последнюю очередь уже смотрела, не тянет ли нигде.

Вера положила рядом раннюю и позднюю фотографии. Теперь она знала, куда смотреть, но не позволяла словам Алевтины заменить изображение. На ранней действительно не хватало части рисунка; на поздней он был закончен. Рукав между снимками прошёл от временных стежков к обработанной изнанке. Календарного года в этом не было. Была работа, которая продолжалась после примерки.

— Сам открытый край мог бы быть и после распарывания, — сказала Вера.

— Мог бы. Только я там ничего старого не распарывала.

— Я хочу это разделить. Что на снимке видно, а что вы рассказываете.

Алевтина сняла очки.

— А вы мне не верите?

Вера почувствовала, как легко сейчас было сказать: конечно, верю, зачем вы так. И тогда весь разговор снова стал бы вопросом доверия к человеку.

— Я вам верю, что вы это делали. Но если завтра мне скажут: «Она просто новую вышивку на старом жакете закончила», я должна понимать, откуда знаю обратное. По шву год не прочтёшь.

Алевтина некоторое время смотрела на неё, потом снова надела очки.

— Хорошо. Тогда записывайте. Готового жакета мне не приносили. Я получила ткань для работы, сама кроила и собирала. Летом этого года. Рукав и застёжку меняла в процессе. Не реставрировала.

Вера записала. Алевтина подождала, пока она закончит, и указала на последний снимок:

— И ещё: здесь перед фотосъёмкой я только отпарила. После сдачи в конструкцию не лезла. Это уже готовая вещь.

— Сдачу по бумагам отдельно посмотрим?

— Посмотрим. У меня свой заказ есть, я говорила.

Вера сложила снимки так, чтобы на столе остались только два — незаконченный жакет и готовый. Ей больше не нужно было искать в складках ткани подтверждение того, что всю вещь сшили нынешним летом. Об этом прямо сказала женщина, которая её выкроила; фотографии и сообщения показывали названные ею этапы. Для точных сроков оставались документы.

— Вы ещё хотите рукав назад повернуть? — спросила Алевтина.

— Уже нет.

— Вот и хорошо. А то мне его жалко стало.

Вера убрала пробу в пакет. Отдельный язычок она переделает потом, для занятий. Сейчас достаточно было не повторять ошибочное объяснение.

***

— У нас двадцать пять минут, — сказала Алевтина, посмотрев на часы. — Вы обедали?

— Ещё нет. У меня с собой.

— Тогда доставайте. Я с утра собираюсь поесть, всё повода не было.

— Для обеда?

— Чтобы стол освободить.

Она свернула тёмный креп вместе с лежавшей на нём бумажной деталью и перенесла на полку. Вера убрала фотографии в папку, застегнула сумку. Алевтина протёрла свободный край стола влажной салфеткой и вытащила из-под него плоский ящик.

— Сюда можно поставить. Он пустой.

Обед разместился на перевёрнутом ящике: два контейнера, хлеб в бумаге, огурец. Вера села на коробку с подушкой. Сидеть оказалось удобнее, чем можно было предположить по виду. Алевтина принесла чай в двух разных кружках.

У неё была гречка с грибами. У Веры — картофель и куриная котлета. Они обменялись солью, отказались от добавки друг у друга и несколько минут ели молча.

— Он ведь хорошо получился, — сказала наконец Алевтина.

— Очень.

— Вы не из вежливости?

— Нет. У переда край ровный, но не жёсткий. И вышивка его не стянула. На опоре это сразу видно.

Алевтина отложила вилку.

— Я пробу делала. Сначала хотели плотнее, чтобы издалека читалось. А тогда весь перед доской встаёт. Я сказала: либо жакет, либо картинка жакета. Денис согласился.

— Сразу?

— Не сразу. Но согласился. Материал на пробу оплатил, не сказал: это же вам самой интересно.

Вера усмехнулась. Эту фразу ей говорили достаточно часто, чтобы узнать в чужом рассказе целый разговор, которого не слышала.

— Мне предлагали провести встречу за фотографии с неё, — сказала она. — Сначала я не поняла, что это и есть расчёт.

— А я шила на праздник платье. Потом под снимком написали, что женщина сама придумала свой образ. Я не спорю, придумала. Я только четыре раза переделала то, что она придумала.

— Имя ваше поставили?

— Где? Под её фотографией? Нет.

Алевтина снова взялась за вилку. Она не жаловалась; рассказывала вещь, давно утратившую остроту, но не ставшую от этого приятной.

— Здесь другое было, — продолжила она. — Сначала попросили показать, что я умею. Не застёжку поменять и не из двух плохих вещей одну сделать. Заказали целое. Сказали: старый приём, нынешняя работа. Чтобы было видно, что ещё можем.

— Слово «реконструкция» было?

— Было. Но не копия один в один. Мне дали изображения, мы обсуждали, что брать за основу. Я сразу сказала: на живого человека буду делать, не по плоскому рисунку. И имя обещали. Алевтина Дроздова, мастер. Без «бабушка шьёт с любовью».

Вера опустила глаза на кружку, чтобы Алевтина не приняла улыбку за насмешку.

— Полина бы это не пропустила.

— Полина много чего не пропускает. Только карточку эту я не видела.

Она посмотрела на закрытую Вериную сумку.

— Мне страницу про меня показывали. Я там исправила, сколько работаю. А под каждую вещь потом бегать, читать… Я думала, они сами знают, что заказали.

— Вы работу сдали, вам заплатили.

— Полностью. И приняли хорошо. Не стали искать, за что сбить. Знаете, как бывает: всё нравится, пока деньги отдавать не надо.

Вера знала. Она доела котлету и закрыла контейнер. Привлекательность выставки теперь состояла не только в её собственном договоре. Здесь действительно позволили людям сделать хорошую работу, купили нужные материалы, не унизили торгом после сдачи. Это не было рекламным обещанием: Алевтина сидела напротив, довольная изготовленной вещью.

— Я тоже хочу там встречи провести, — сказала Вера. — Не только формы подложить и уйти. Людям показать, как вещь устроена. В зале свет хороший, столы можно нормально поставить.

— Ну вот. Так и проведёте.

Вера не ответила сразу. Из этого простого «проведёте» ей захотелось сделать решение всех ближайших недель. Подтвердить зимние часы, написать Людмиле, спокойно закончить опоры.

— Если с описаниями разберёмся, — сказала она.

Алевтина поджала губы.

— У меня из-за одной цифры всё теперь встало.

— У вас жакет не стал хуже.

— Я не про жакет.

Вера поняла. Уменьшить значение обнаруженного до неверной подписи хотелось обеим, только каждой по своей причине.

***

Они убрали еду и вернулись к столу. До часа оставалось десять минут. Алевтина отнесла кружки к небольшой раковине за ширмой; Вера не стала предлагать вымыть их вместо неё и открыла тетрадь на чистой странице.

— Давайте напишем коротко. Чтобы Денис Аркадьевич получил не мой пересказ.

— Я ему могу позвонить.

— Можете. Но строку исправлять всё равно нужно.

Алевтина вернулась, вытирая руки.

— Напишите: жакет изготовлен мной летом две тысячи двадцать восьмого года.

Вера написала, потом остановилась.

— Это будет ваше сообщение. А для карточки — фамилия, год, материал. Без «мной».

— Тогда Дроздова Алевтина Михайловна.

— И современное исполнение с использованием традиционных приёмов?

— Так можно. Только не надо, что я восстановила утраченный образец. Я ничего утраченного не восстанавливала.

Вера подняла на неё глаза.

— Именно это и нужно уточнить. Было что-нибудь готовое, что вы использовали как часть жакета? Старый перед, рукав, вышитая деталь?

— Нет. Синяя ткань, нитки, застёжки. Я всё делала сама. Не другой жакет вместо старого. Никакого старого жакета у меня не было.

Вера записала и это — отдельно от предлагаемой подписи. Потом прочла вслух. Алевтина поправила порядок слов, убрала «декоративное»: вышивка и так была вышивкой, незачем нагромождать.

Получилось несколько строк. Имя, синий лён, современное изготовление, 2028 год. Ни предположения о чужом умысле, ни попытки распространить установленное на весь выставочный список.

— Заказ я подберу сегодня вечером, — сказала Алевтина. — У меня дома лежит с оплатой. Здесь не держу, тут то пар, то чай. Принесу на следующую встречу.

— Оригинал оставите у себя. Мне нужно будет сверить относящиеся к жакету сведения. Копию — если разрешите.

— Разрешу. Я же не отказываюсь от своей работы.

Она произнесла это резко, и Вера отложила ручку.

— Я не прошу отказаться.

— А получится так, что лучше бы не бралась.

За дверью послышались шаги, но прошли мимо. Алевтина посмотрела на часы, затем на серую блузу. Рабочий день продолжался, требовал освободить проход к зеркалу, приготовить ленту и найти, куда она положила подходящие пуговицы.

— Вы только выставку не погубите, — сказала она уже тише. — Попросите подпись заменить. Он заменит. Зачем из этого делать такое, после чего никто сюда не придёт?

Вера могла обещать лишь разговор. Но ей хотелось дать больше — уверенность, что Алевтина по-прежнему увидит своё имя возле жакета, что люди придут, что никто не назовёт хорошую вещь обманом только потому, что её сшили недавно.

— Я не собираюсь объявлять вашу работу плохой. И не стану говорить за остальные одиннадцать вещей. Но старую дату оставлять нельзя.

— Это я поняла.

— Тогда потребую исправить. И указать вас. Что он ответит, я не знаю.

Алевтина взяла лист, прочла ещё раз.

— Хорошая современная вещь, значит?

— Хорошая. Ей не нужен чужой возраст.

— Вам легко говорить. Вы уже увидели, как сделано. А другие прочтут год и пойдут дальше.

— Кто-то пойдёт. А кто-то посмотрит на имя.

Алевтина не улыбнулась. Вера и сама не была уверена, сколько людей остановится именно из-за имени живой мастерицы. Но обещать публике старую историю ради того, чтобы она заметила нынешнюю работу, она не собиралась.

— Опору вашу можно дальше делать? — спросила Алевтина.

— Можно. Размеры от этого не изменились. Я её и раньше делала без подтверждения даты. Только новый текст должен идти от организатора, не от моей подписи на техническом листе.

— Пришлите мне то, что написали.

Вера сфотографировала только согласованные строки и отправила Алевтине. Снимки Киры в кадр не попали; они уже лежали в закрытой папке.